Контрабанда мечты

Контрабанда мечты Автор: Jin. Пейринг:Акаме Бета: K a m e Жанр: фентези, АУ Рейтинг: PG-13 Написано для K a m e и имеет аналогии с его любимым фильмом =))) Саммари: Когда мир вдруг оказывается совсем другим... В океане пути не находят суда, Затянулись дождем Пиренеи и Анды Нам такая собачья погода подходит как никогда: Мы везем контрабанду, мы везем контрабанду. Контрабанда мечты для беспокойных сердец, Что больны луной, что больны огнем. Что торопятся биться быстрей и быстрей! Контрабанда любви для всех заблудших овец, Хотя бы в эту ночь не оставит Господь их милостью своей... (С) Мельница Он рос в семье императорского мажордома, а, значит, ещё в младенческом возрасте получил первое Причастие, но, тем не менее, эмоции в его душе всходили, как слабые, но все-таки упорно тянущиеся к солнцу ростки. Зная, что родители не погладят его по голове за подобное вопиющее нарушение не только правил нормального общества, но и человеческой природы в общем, Казуя начал тщательно скрывать все свои эмоциональные проявления ровно с того момента, как вообще начал понимать, что и почему запрещено. У стремящегося к абсолюту большинства жителей Империи подобной проблемы не возникало просто потому, что первое Причастие прочно блокировало все человеческие страсти, а последующие – успешно поддерживали ровное отношение населения к миру. Почему Казуя оказался особенным, никому не было ясно. Сначала родители волновались за свое ущербное чадо, не до конца поддающееся благу Причастия, скрывали этот огромный недостаток в надежде, что с возрастом сын излечится. Потом и сам Каме, начиная понимать, что к чему, научился прятать проблески эмоций, изредка пробивающиеся сквозь толщу приносимого повторяющимся раз в три года Причастием ровного отношения к окружающему миру. Родители успокоились, решив, что наконец-то ребенок пришел в норму, а Казуя с интересом изучал исторические хроники, пытаясь понять источник своего недостатка. Во всех книгах, которые ему удалось прочитать, не вызывая подозрений, говорилось примерно одно и то же. Раньше Империю раздирали бесконечные войны, люди, подверженные страстям, склонные к насилию и преступлениям, втаптывали страну в грязь и кровь, мешая её процветанию. Потом к власти пришла династия ныне правящего Императора (да живет Он вечно), и принесла с собой новую религию. Язычники, не понимающие всего блага веры в Сущее, было, воспротивились, и тут на помощь пришло Причастие - специальный ритуал, созданный высшим духовенством Сущего, дабы обуздать человеческие страсти. Сначала о добровольности не шло и речи, но войска Императора, свергнувшие предыдущего властителя Империи, были сильны, а Причастие – действенным. И Причастие стало сначала просто обязанностью, а через век и благом, без которого жители империи уже не мыслили своего существования. В книгах говорилось, что люди осознали, насколько улучшилась их жизнь, отбросили ложные истины и пришли к миру и процветанию под сенью императорской власти и церкви Сущего. Они больше не стремились убивать друг друга, воровать, грабить, насиловать, предавать. Все жили с любовью в сердцах, верой в церковь и благоговением перед правящей династией. Делу Императора и церкви Сущего очень помогло то, что Империя была островом, вокруг которого подводными змеями вертелись опасные течения. Даже прадед нынешнего Императора (да живет Он вечно) потерял в борьбе с ними не только несколько кораблей своей флотилии, но и пару церковных. Чужаки крайне редко высаживались на имперские берега. Тем же, кто все-таки благополучно достигал далекого края, немедленно предлагали на выбор либо смерть, либо Причастие. О том, откуда приплыл первый представитель императорской династии со своими людьми, книги умалчивали. Зато дифирамбам о благе церкви Сущего и жизни страны с момента появления чуда Причастия отводилась не одна глава. Казуя несколько недоумевал, почему в книгах не говорится о том, что вместе со злостью и ненавистью люди утратили способность испытывать и другие эмоции. Любовь, нежность, любопытство, вера, мечты, радость и сострадание наравне с завистью, хитростью, злостью или обидой стали поблекшими и выцветшими, как летнее небо, если смотреть на него сквозь толстый и мутный осколок бутылочного стекла. Каме жил, как все, улыбался картонной улыбкой, как все, не повышал голоса, как все, и считал себя ущербным. Неспособным справляться с собой. Недостойным благословения Сущего. Поскольку он жил пусть не при самом императорском дворе в столице, где, к слову сказать, его ущербность так просто не сошла бы ему с рук, а при летней резиденции Императора в окрестностях небольшого приморского городка, и его опыт общения был не так уж велик, то и слухи, пусть вяло и без азарта, но все-таки блуждающие везде, где живут люди, редко достигали его ушей. И только от приходящих в резиденцию уборщиц и поварих можно было разжиться хоть какой-то информацией, пусть немного, но отличающейся от общепринятых равнодушия, апатии и вечного вялого довольства. Видимо, любовь человеческой натуры к сплетням окончательно не смогло убить даже Причастие. Именно из неторопливых бесед городских и деревенских кумушек, хотя со стороны и казалось, что они обсуждают прописные, никого не интересующие истины, Каме как-то раз услышал, что есть и те, кто не считает Причастие благом, а церковь Сущего – спасением человеческого рода. Богохульники и преступники, кровоточащие язвы на теле Империи. Негодяи, которые заслуживали лишь смертной казни. Однажды Казуя, помогая очередным служанкам нести корзины с овощами, ненавязчиво поинтересовался, искусно маскируя интерес и даже зевнув пару раз, почему эти преступники избегают Причастия, и чего же, они в таком случае, добиваются. Ведь всем известно, что раздираемые страстями, люди по природе своей порочны, и должны считать за высшее благо возможность от этих самых страстей избавиться. Одна из женщин медленно пожала плечами. - Кто знает, - почесав щеку пухлым пальцев, сказала она после непродолжительного молчания. – Уродцы несчастные, что с них взять. Такие уродились. «Уродцы» - огорченно подумал Каме, сохраняя непроницаемое выражение лица. – «Я, наверное, тоже уродцем уродился. Хорошо хоть, что меня до сих пор не казнили». В то утро, когда Казуе исполнилось двадцать лет, произошло знаменательное событие. Позднее он думал, случайно ли так совпало, или на то была воля провидения. Ещё до рассвета его разбудила мать, служившая при резиденции экономкой и отвечавшая за все приготовления к приезду особ императорской крови. - Быстрее, Казуя, - сказала она, и даже через вечную безмятежность проглядывало некоторое волнение. – Поднимайся. К нам едет сам императорский сын! - Ээээ? – только и сумел выдавить из себя полусонный и до конца ещё не понимающий, что ему говорят, Каме. – В смысле? На дворе стояла ранняя весна, с её прохладными, сырыми ветрами и густыми, как молоко, туманами. Не самое лучшее время для посещения приморской резиденции. Даже рыбаки, зарабатывавшие рыбной ловлей себе на жизнь, не каждый день рисковали выходить в море при такой погоде. - В прямом, Казуя, - откликнулась мать, раздвигая шторы и впуская в комнату серый свет туманного утра. – С Днем Рождения, сынок. Фраза прозвучала дежурно и плоско, но большего от родителей, которые, в отличие от него не были ущербными, Каме и не ждал. Он уже не надеялся, как в детстве, что мама или папа проявят чуть больше эмоций только потому, что он родился именно в этот день. Нельзя было сказать, что они не любили своего единственного ребенка, и, видимо, именно эта самая большая, даже огромная любовь, робкими лучиками пробивавшаяся сквозь благо Причастия, заставила их не обратиться к церковникам, когда маленький Казуя проявлял пресловутые человеческие страсти. Но это был предел семьи Каменаши. Остальное в их жизни жестко подчинялось общепризнанным нормам, по которым полагалось быть довольными жизнью, четко соблюдать положенное каждому место, не испытывать сильных эмоций, не мечтать и не надеяться ни на что другое. - Спасибо, мам, - слегка улыбнулся Каме, спуская ноги с постели и начиная торопливо одеваться. – Так что случилось? - Сюда едет императорский сын. Со свитой, - повторила женщина, и её лоб пересекла едва заметная морщинка сосредоточения. – Нужно подготовиться как следует. За столь короткое время. Ох, гонец прибыл только сейчас. - Мама, но ПОЧЕМУ он едет? – мягко спросил Казуя, подходя к ней и осторожно беря обе её руки в свои. – В такое неподходящее время. Почему? Мать непонимающе посмотрела в карамельные глаза сына. - Это важно? – рассеяно спросила она. – Просто нужно подготовиться. - Нет мам, это неважно, - вздохнул Каме, выпуская её пальцы и стараясь не показывать недозволенного любопытства. – Но ты же, наверное, знаешь. Женщина рассеяно побарабанила кончиками пальцев по прицепленной к поясу связке ключей. - Поймали контрабандиста, - наконец, сказала она незаинтересованно. – Будет казнь. Весь день Казуя думал исключительно об этом. Нося воду, помогая разбирать продукты, раздергивая шторы в нежилых с прошлого лета покоях, перестилая кровати. «Поймали контрабандиста» - вертелось у него в голове. – «Будет казнь», а потом «уродцы несчастные», услышанное когда-то задолго до этого. Любопытство сжирало его изнутри, как огонь. В их тихом, неприметном городке случилось что-то значимое. Даже поварихи, срочно вызванные из города, крестьянские девушки-служанки, уборщицы – все хотя бы раз упоминали это событие. И пусть их заинтересованность по сравнению с полноценными эмоциями Казуи была всего лишь слабым огоньком свечи, хоть немного, но она жгла всех. Поэтому когда мать поручила ему съездить в город и договориться в лавке о доставке душистого мыла в покои высочайших особ, он едва сдержал радостное восклицание. Спокойно наклонил голову в знак того, что понял задание, и спокойно пошел седлать лошадь. В городе чувствовалось легкое оживление, что на деле было сродни буре ощущений. Люди даже праздно разговаривали на улицах, вместо того, чтобы проходить мимо по своим делам. Темой, естественно, были приезд императорского сына и предстоящая казнь. Казуя оставил лошадь при захудалой гостинице на окраине города, заплатив за то, чтобы её завели в стоило, напоили и дали овса, и двинулся по узким улочкам к центру. Лавка, в которую ему было поручено попасть, находилась в доме, фасадом выходящем на городскую площадь – самое сердце всех мало-мальски значимых событий. Мощеная булыжником, с трех сторон площадь была окружена домами, а с четвертой возвышался собор церкви Сущего, вознося свои увенчанные витыми символами веры шпили высоко в молочно-туманное, белесое небо. Именно здесь, на этом пятачке свободного пространства, осененном тенью святого дома, сейчас стучали топоры и молотки. Строили помост для казни. Каме искоса взглянул в сторону лавки, и начал обходить площадь так, чтобы увидеть побольше, и при этом не выдать крайней степени своего любопытства. Впрочем, горожане, насколько могли, тоже были заинтересованы происходящим. На лицах проходящих жителей Империи читались легкое недовольство и чуть-чуть недоумения. Кем нужно было быть, чтобы нарушить все запреты и наставления святой церкви, да ещё и покуситься на совершение преступления. Немыслимо. Сделав ещё несколько шагов по кромке площади, Каме вдруг увидел, что между усердно работающими над помостом плотниками и ступенями собора на возвышении стояла большая, сколоченная из грубых досок клетка. К ней была прибита какая-то табличка, но с такого расстояния Казуя никак не мог разглядеть текста. Он искоса посмотрел на полностью занятых своей работой мастеров плотницкого дела, потом убедился, что высокие двери в собор плотно закрыты, а на каменных ступенях никто не стоит, и подошел ближе. «Преступившие законы церкви Сущего и священной императорской власти да будут казнены во благо Империи», - гласила табличка. Каме сделал ещё шаг вперед, посмотрел сквозь прутья и вдруг столкнулся взглядом с человеком, ради которого так спешно строили помост, и сам императорский сын со свитой прибывал в их маленький городок. Преступник был ненамного старше самого Казуи. Он сидел на дощатом полу, привалившись плечом к грубым прутьям наспех сколоченной клетки, прислоняясь к влажному от морского ветра и тумана, шершавому дереву щекой и виском, и пристально смотрел на подошедшего. Прежде, чем Каме вздрогнул и отвернулся, направляясь прямо к нужной ему двери в лавку, он успел заметить, что у контрабандиста были темные, густые ресницы, слипшиеся от морской соли и глаза цвета темного шоколада. Ещё он успел заметить улыбку на потрескавшихся, покрытых коркой губах. Улыбка предназначалась для него, Казуи, и хотя преступник, скорее всего, просто насмехался над ним, Каме почувствовал, как ненормально быстро колотится сердце. «Наверное, это опасно» - подумал он, - «я поступаю опрометчиво. Мало ли, что могут подумать. Тем более, этот человек опасен, он урод, хуже, чем животное. Он не просто не принимал Причастия, он намеренно отказался его принимать. Мало ли, какие зверства на его счету». Но все то время, что лавочник, кивая, записывал заказ и обещал, что все прибудет вовремя, Казуя невольно вспоминал эти глаза, не тронутые пленкой бесконечного равнодушия Причастия. На обратном пути, не понимая, зачем он это делает, ругая себя на все лады, Казуя снова обошел площадь по периметру. Снова подошел ближе. И снова наткнулся на эту улыбку. Ветер с моря усиливался, и на площади остались только кутающиеся в полотняные куртки и стремящиеся поскорее доделать свою дневную работу плотники. Каме подошел к клетке ещё на шаг, молча рассматривая человека, которому предстояло умереть через несколько дней. Темные волосы, грязные и спутавшиеся, неаккуратно обрамляющие лицо. Смуглая кожа, расцвеченная синяками и ссадинами всех мастей, разбитая скула, рассеченная бровь, перепачканная грязью и кровью одежда. Не крестьянская холстина, не ремесленная полотняная куртка. Не темное сукно среднего сословия, как у самого Казуи. Скорее одежда знати, только вместо ярких красок – черная, как морские волны ночью, изорванная и измятая рубашка. На запястьях и щиколотках– тяжелые кандалы, уже содрали кожу, течет сукровица. Каме опустил глаза. Пленник выглядел неважно, и, как Казуя ни уговаривал себя, что преступников не жалеют, его было жаль. - Дай мне воды, - вдруг тихо и хрипло сказал ему контрабандист, не меняя позы. Каме вздрогнул, поднял голову, как будто хотел убедиться, что обращались именно к нему. Огляделся. Плотники на помосте все так же безразлично вколачивали гвозди в доски, а больше на продуваемой холодным морским ветром площади никого не было. Казуя поежился, отвернулся и поспешил назад, туда, где оставил лошадь. - Нет, ну попытаться-то стоило, - услышал он за своей спиной. – Беги к своему Сущему, пусть спасет тебя от скверны, – и смех, как будто было в этой ситуации вообще хоть что-то смешное. И только когда Казуя, задыхаясь от быстрой ходьбы, добрался до гостиницы, забрал лошадь и, пустив её рысью, уже был на полпути к дому, он вдруг понял. Смех. Пусть такой, с издевкой в голосе, но все-таки. Он пытался, но не мог вспомнить ни единого раза, когда его родители смеялись. Улыбались, осторожно, краешками губ. Несколько раз Казуя видел, как смеется знать, приближенная к императорским особам. И только поэтому знал, что это такое. Когда маленький Каме попытался повторить это, родители наказали его и объяснили, что это привилегия. Что у нормальных, прошедших Причастие, подданных Империи, так не получится. У Казуи получалось, но только потому, что он был ущербным. Впрочем, Каме больше никогда не повторял попытки. Около дома его решение уже не только родилось, но и вызрело, как плод к началу осени. «При необходимости всю жизнь скрывать эмоции от окружающих можно научиться отлично врать», - подумал Казуя со смесью гордости и горечи, и поспешил сообщить матери, что заказ не только принят, но и будет готов уже к вечеру. - Возможно, стоило бы забрать его сегодня, но подмастерье освободится только завтра утром, - как бы невзначай бросил он в конце объяснений. Тонкая морщинка, говорящая о крайней степени волнения, вновь появилась на лбу его матери. - Лучше сегодня, - сказала женщина, что-то обдумывая. – Ты вполне успеешь съездить в город ещё раз и вернуться не очень поздно. - Хорошо, мама, - покладисто отозвался Каме и не спеша пошел на кухню. Когда настало время для повторной поездки, карманы его суконной куртки оттопыривали фляга с водой, завернутый в тряпицу ломоть хлеба и пара сморщенных сушеных яблок из прошлогоднего запаса. - Казуя, туда и обратно, - предупредила его мать, и куда-то спешно удалилась, на ходу отдавая распоряжения служанкам. Когда лошадь, явно недовольная повторной поездкой, а поэтому то и дело переходящая с рыси на шаг и норовящая обкусать придорожные кусты, поравнялась с воротами, город уже погружался в вечернюю дымку. Туман стал плотнее и гуще, порывы холодного ветра усилились. Горожане попрятались по теплым домам. Казуя поднял воротник повыше и втянул голову в плечи, защищая чувствительную кожу от укусов морского гостя. У ворот стояла стража. Каме удивленно посмотрел на солдат, когда его остановили, осмотрели и спросили, куда он направляется на ночь глядя. Впрочем, ответ Казуи стражников вполне устроил. - В такую погодку, - заметил один из них, - не очень-то приятно бегать по поручениям. - Да уж, лучше всего сидеть дома, да попивать горячий грог, - ежась на сыром ветру, добавил второй. - Тогда почему вы здесь? – рискнул спросить Каме, впрочем, делая вид, что ответ его совсем не интересует. Это была обычная манера общения в Империи. Вопросы задавались по инерции, ответы звучали лениво и неопределенно. Вроде стражники и были недовольны тем, что их поставили здесь на ночь глядя, но с другой стороны все, что они, скорее всего, испытывали, были легкая досада на погоду да уверенность в том, что это их доля и роптать тщетно. Впрочем, последние события всколыхнули в людях хоть какой-то интерес к происходящему. - Казнь назначена на послезавтра, - бросил один из стражников, - До тех пор город под оцеплением. Меры предосторожности. - Ясно, - равнодушно сказал Казуя, - я могу ехать? - Проезжай, - кивнул в ответ солдат, и подковы пегой лошади зацокали по полосе булыжников, отмечающих въезд в город. Впрочем, скоро цоканье сменилось хлюпаньем. Мостили только самые людные и широкие улицы и площадь, остальные утопали в слякотной грязи. Пошел мелкий дождик. Казуя вздохнул, направляя лошадь к знакомой гостинице. По мере того, как площадь становилась все реальнее и ближе, его сердце ускоряло ритм. «Что-я-делаю-что-же-будет», - отбивало оно с каждым шагом, и когда между домами показалась пустынная площадь, Каме уже почти готов был развернуться, забрать в лавке заказ и сорваться домой. Плотники ушли, недостроенный помост мок под дождем, дерево темнело, покрывалось потеками. Завтра будет новый день, снова застучат молотки, приближая минуту, когда на этой площади появится императорский сын, взойдет в приготовленную ему ложу, которую только предстояло построить, и утвердительно махнет рукой палачу. «Вокруг города выставили стражу», - как бы между делом подумал Казуя, рассматривая результат плотницкой работы и, шаг за шагом, приближаясь к нему. – «Человек двадцать, а то и больше. Наверняка больше. Но люди же не будут…нападать?» Тут он вспомнил, что речь идет не о людях. О преступниках. О зверях. С ними все совсем иначе, они не погнушаются пролить кровь, в их сердцах ненависть и скверна.. «Пусть спасет тебя от скверны», - всколыхнулись воспоминания, и обида, уколов, придала решимости. На площади, в конце концов, никого не было, а у людей Империи не имелось привычки подглядывать за другими. - Вы, может, и звери, но мы то – нет, - шепотом выпалил он, оказываясь в шаге от грубых деревянных прутьев. Тишина. Молчание. В углу клетки – неряшливая груда тряпья. - Эй, - чуть громче позвал Каме. – Ты что, умер? Преступник пошевелился и поднял голову. Он обнимал руками колени, в попытке сохранить хотя бы немного тепла. - Не дождешься, - сказал он, четко выговаривая слова. – Хотя, ты, наверное, и не ждешь, тебе же все безразлично. Зачем ты пришел? - Кто такие контрабандисты? – вопросом на вопрос ответил Казуя. Пленник поперхнулся. Потом, осторожно подняв к лицу скованные руки, убрал с глаз растрепанную челку и внимательно посмотрел на Каме. - Что? – очень удивленно сказал он. - Кто такие контрабандисты? – терпеливо повторил Казуя, глядя ему в лицо. – Все говорят – контрабандист – но что вы делаете? - Словарь почитай, - разбитые губы снова растянулись в улыбке. Каме вздохнул. Потом запустил руку в карман и достал флягу. Подумал, и просунул её между прутьев, роняя на деревянное дно. Карие глаза округлились. Преступник поменял позу, вставая на колени, и мгновенно дотянулся до неожиданного подарка. Смуглые пальцы сомкнулись на глиняном, оплетенном соломой горлышке, после секундной заминки вытащили пробку. Пленник поднес флягу к лицу и с подозрением понюхал. - Отрава? – вслух спросил он сам себя. – Навряд ли. Они будут ждать казни. Тогда… На несколько секунд растянулось молчание, прерываемое только звуками глотков и бульканьем воды. - Тогда ПОЧЕМУ? – с упором на последнее слово, спросил контрабандист, не выпуская фляги из рук. - Мне тебя жалко, - честно ответил Казуя. Преступник фыркнул и снова приник к горлышку, допивая воду. - Такого не может быть, - категорично мотнул он головой, наконец, и вытолкнул пустую флягу между прутьями прямо в руки Каме. – Ваша логическая цепочка: решение императора – преступник - справедливое наказание. Принцип невмешательства. Жалость исключена. - Но…- растерялся Казуя, не понимая, почему вдруг он что-то доказывает осужденному на казнь контрабандисту. Желание принести воды, сродное с желанием оказать помощь попавшему в капкан животному, вдруг обрело какие-то странные формы. - Спасибо, - вдруг совершенно серьезно сказал преступник. – В любом случае, - и снова улыбнулся, на этот раз, без издевки. Каме застыл на месте. В одной этой улыбке, прищуренных карих глазах, ямочке на грязной, разбитой щеке было больше эмоций, чем он видел за всю свою жизнь. Или, по крайней мере, они были настоящими. - Так кто такие контрабандисты? – в третий раз спросил он, ощущая одновременно беспомощность, тревогу и необъяснимую радость. - Воры, - хмыкнул пленник и потряс закованными в кандалы руками. – Просто воры. Ты знаешь, что такое воровство? - Теоретически, - с умным видом ответил Казуя, - но за это наказывают, это нельзя и бесмысленно. - У вас все бесмысленно, - вздохнул преступник. – Несчастная толпа, которой правят воры. Ваш распрекрасный Император, чтоб он сдох поскорее, самый большой вор, если, конечно, не считать Верховного Пастыря. Казуя задохнулся от ужаса. За такие речи… он даже представить себе не мог наказания за подобное богохульство. Но этого человека все равно убьют, тогда ему, в общем-то, хуже не будет. А ему, Казуе, лучше бежать отсюда как можно скорее. - Стой! – вдруг взволнованно сказал пленник, приникая к прутьям и встревоженно глядя на попятившегося Каме. – Не убегай. Я больше ни слова не скажу. Честно. Подожди! Казуя бросил на него полный сомнения взгляд. - Иди сюда, - медленно, успокаивающе, почти нежно прошептал контрабандист. – Я тебе кое-что покажу, - и снова улыбнулся мягкой улыбкой. Каме, как зачарованный, подошел обратно. Темноволосый преступник помолчал, делая очень сосредоточенное лицо и что-то нащупывая во рту языком, а потом сплюнул в грязную ладонь. - Смотри, - сказал он и протянул Казуе руки, сложенные лодочкой. Тот опустил взгляд и увидел небольшой, тусклый, темно-синий кристалл. Ничего сверхъестественного. - Что это? – с недоумением спросил Каме, чуть наклоняясь над чужими руками. – Камешек какой-то. Пленник усмехнулся. - Не какой-то. А очень, очень ценный. Это и есть контрабанда. Но суть не в этом. Нужно его разбудить. Казуя нахмурился. - Бред какой-то, - буркнул он, встревоженно оглядываясь. Времени прошло уже достаточно для того, чтобы его хватились, и пора было уходить. - Ещё секунду! – взмолился преступник. Потом поднес камень к губам и подышал на него, как будто согревая от холода. – Возьми. Просто возьми его в руку. Каме не мог потом сказать, что в тот момент побудило его подчиниться. Любопытство, желание поскорее сбежать или умоляющие темные глаза под сложенными домиком бровями. В любом случае, тогда он неуверенно протянул руку и сжал в пальцах чуть теплый, влажный от дождя и слюны кристалл. Это было, как морская волна, сбивающая с ног. Сначала обжигающе холодно, потом жарко, потом опять холодно. Вдоль позвоночника побежали мурашки, стало вдруг немыслимо легко, как будто ему принадлежал абсолютно весь мир, все дороги были открыты, небо широко раскинулось над головой, а впереди ждали только счастье, любовь и радость. Когда Казуя вновь открыл глаза, жизнь неуловимо изменилась. Краски стали ярче, ощущения острее, мысли четче. - Что…это…было? – запинаясь, спросил он, сам не зная у кого. - Это – ты, - немного насмешливо, но не обидно отозвался темноволосый преступник. – Камень выкинешь в самый глубокий колодец, какой встретится. Если его у тебя найдут – убьют. Если его найдут у меня – пустой – заподозрят неладное. - Что это было? – уже более осознанно спросил Каме, переводя на него глаза. - Эмоции. Чувства. Свобода воли. Надежды. Смелость. Достаточно? – пленник прищурился, - То, из-за чего я умру. Контрабанда мечты. - Контрабанда…мечты? - Это невозможно объяснить в двух словах, - хмыкнул преступник. – Тебе придется вернуться. Или, - он сделал многозначительную паузу, - выпустить меня. -Я не могу! – тут же отреагировал Казуя, - Меня самого тогда казнят. - Не казнят, если сбежишь со мной, - парировал контрабандист. - Никуда я не побегу, - тряхнул волосами, уже давно мокрыми от мелкого дождика, сыплющегося с неба, Каме. – Вот ещё. Все, мне пора. - Кстати, меня зовут Джин, - донеслось ему в след. – А тебя? Казуя оставил вопрос без ответа. Он и так чуть не потерял контроль над ситуацией.