Мозаика

Июнь, 7 Было бы удивительно, если бы получилось иначе. И месяца не прошло после свадьбы, как их с Эммой затащило в портал. И не будь сидящие вокруг мужчины столь суровы лицом, не будь вокруг них плотного облака дыма от раскуриваемых ими трубок, и покажись рядом с ними юноша в зеленом трико, то Киллиан решил бы, что они вновь оказались в Неверлэнде, но нет. — Эй, луноликие, — окликает дочка вождя. В глазах девушки горит озорное пламя, и ей явно всё равно, что Поухатан совершенно точно не рад свалившимся как снег на голову чужеземцам. — Да, принцесса? — отзывается Киллиан, ощущая, как Эмма фыркает ему в шею. — Я знаю, где растет то, что вы ищете. Скосив взгляд на жену, Киллиан замечает, что она села ровнее и с подозрением уставилась на девушку. — И что ты хочешь взамен на волшебный боб? — Отправиться с вами за ним. —Что-то мне подсказывает, что твой отец не захочет тебя отпускать, Покахонтас. Киллиан полностью согласен, хоть и понятия не имеет, почему Эмма называет принцессу Покахонтас, но, видимо, и девушка тоже этого не понимает. Она удивленно приоткрывает рот и, сузив раскосые глаза, спрашивает: — Откуда вы знаете моё прозвище? — Это просто старая сказка, милая. — Расскажете мне ее по пути, — тотчас отзывается Покахонтас. Через час каноэ уже скользит по реке, рассекая и сгущающиеся сумерки, и водную гладь. Щеки Киллиана по-прежнему горят от напряженного спора с вождем. Он тихо ругается сквозь зубы: местные лодки чертовски неудобны в управлении, особенно если ты — однорукий пират. Эмма вполголоса рассказывает сказку о Покахонтас, которую, судя по всему, знает с детства в мире без магии, а проказливая дочка вождя с интересом слушает. Очевидно, ее не заботит, что старик-отец ни в чем не может отказать своей любимице и, пусть не без спора, готов отпустить ее на ночь глядя с двумя незнакомцами на поиски волшебных бобов. — Что-то ты не очень впечатляет меня капитан корабля, — комментирует Покахонтас, когда Киллиан с трудом преодолевает очередные несколько метров. — Это потому что ты еще не встретила своего капитана, — отзывается Эмма и подмигивает девушке, — но об этом я не буду тебе рассказывать, — добавляет она. Покахонтас нехотя кивает, а через миг забирает у Киллиана весло. Облегченно выдохнув, он садится в лодку напротив Эммы и коротко улыбается. Они достигают ростков бобового стебля, когда землю плотным пологом окутывает ночь. Покахонтас с гордостью рассказывает, как нашла необычные ростки, но Киллиан слушает ее вполуха. Ведь в кои-то веки ради возвращения домой не придется заключать унизительную сделку. Он находит три волшебных боба, один из которых сжимает в кулаке, а два других протягивает Покахонтас. — Мне не нужно, — отказывается она. — Мой дом здесь. Я не собираюсь отсюда сбегать. — Оставь себе хоть один, — настаивает Эмма. — Никогда не знаешь, что может пригодиться, — серьёзно заключает она и вкладывает боб в руку девушки. — Береги себя. И помни, что мы приходили не со злом. — Прощайте, Эмма и Киллиан, — грустно отзывается она и прячет боб в кожаном мешочке на груди. Предложив Эмме ухватиться за крюк, который жена с готовностью обхватывает ладонью, Киллиан бросает боб, представляя их дом за белым забором. Июль, 7 — Не знала, что ты ведешь дневник, — сипловатый шепот и горячее дыхание жены обжигают мочку уха, приятно контрастируя с прохладным бризом, едва треплющим волосы и заставляющим волны накатывать на берег в ленивом, неспешном ритме. — Это не дневник, — ворчит Киллиан, убирая записи во внутренний карман, — это бортовой журнал. Старая привычка, — отмахивается он, хотя жена не так уж неправа. Чмокнув Киллиана в щеку, Эмма садится рядом. Они сидят, обнявшись, лишь изредка прерывая комфортную тишину, чтобы обсудить незначительные мелочи или форму перламутрово-розовых облаков. В Сторибруке вот уже несколько недель пугающе тихо и спокойно, и как бы Киллиан не обожал тихие счастливые моменты, но после извечной погони и борьбы такое состояние настораживает и пугает. А еще опасным образом усыпляет бдительность и наводит скуку. Август, 7 Жена с остервенением, присущим только крайне рассерженной Спасительнице, зашвыривает вещи в чемодан, громко открывая и закрывая ящики комода и дверцы шкафчиков. Киллиан подходит к Эмме и обнимает ее из-за спины, ласково шепча: — Тише, милая! Ты так спальню разгромишь. И не в хорошем смысле. Полуобернувшись, Эмма ухмыляется, давая понять, что оценила его шутку, смотрит ему в глаза и прижимается своими губами к его. Киллиан не дает разорвать поцелуй, проникая языком в ее рот. Спустя несколько мгновений Киллиан ощущает, как его лебедь перестает шипеть и расслабляется. — Безделье сводит меня с ума, — чуть виновато отвечает Эмма, полностью разворачиваясь и утыкаясь лбом ему в подбородок. — Меня тоже, — мягко целуя жену в макушку, заверяет Киллиан, — только я не вижу связи между тишиной в участке и сбором чемодана. — Мы летим на Западное побережье, в Лос-Анджелес. Считай это еще одним медовым месяцем, — мурлычет Эмма, поглаживая Киллиана по спине. Из его головы улетучиваются все рациональные мысли — вместо этого создание заполняют образы жены в преступно открытых бикини. В легких Киллиана заканчивается кислород, а одежда внезапно становится очень тесной. Киллиан уже ощущает соленый вкус закатов и коралловый цвет поцелуев. Сентябрь, 7 Сезон апокалипсисов локального характера и кризисов сторибрукского разлива начинается осенью. Их с Эммой угораздило попасть в очередной портал, закинувший их в Зачарованный лес. Но несмотря на то, что синяки от тумаков, полученных от самого себя из Страны желаний, по-прежнему болят и напоминают трехсотлетнему пирату о возрасте, на душе легко и радостно: у них с Эммой будет ребенок. Впереди их ждут радости беременности и появления на свет их малыша. Сердце Киллиана начинает заходиться в лихорадочном ритме каждый раз, когда он кладет руку на живот Эммы и себе под нос шепчет слова любви их ребенку. Октябрь, 7 Хуже упрямой Спасительницы может быть только упрямая беременная Спасительница. Теперь-то Киллиан знает наверняка, и это знание исполинскими буквами, какие при желании можно прочесть с верхушки бобового стебля, выгравировано на его сердце. — Ты научишься водить, — заверяет его Эмма, когда Киллиан в пятый раз включает заднюю передачу вместо первой. — Просто нужно попрактиковаться. — Я бы лучше попрактиковался в сражении на шпагах, или, еще лучше, — в спальне, — недовольно отвечает Киллиан. Он согласился попробовать водить «жука» под напором Эммы, уверявшей, что после родов у нее не всегда получится садиться за руль и патрулировать город. Теперь он об этом сожалеет. Особенно в те моменты, когда из-под колес желтого монстра ржавым фонтаном начинает разлетаться собранная у обочин листва. С пятой попытки ему-таки удается вывести на дорогу и проехать метров триста, при этом не заставив «жука» клокотать, подпрыгивать и глохнуть. — Прогресс, — замечает Эмма, и Киллиан не может сдержать улыбки. Переключать рычаг коробки передач ему легко, а вот удерживать руль крюком — непривычно. Это же не штурвал! — А теперь давай чуть быстрее, чем улитка, — командует Эмма. Киллиан послушно жмет на газ, но «жук» начинает реветь, как разъяренный дракон. — Передачу переключи! — возмущается Эмма. Киллиан дергает рычаг, но вместо притихшего рокота получает треск и хруст. — Ты забыл… — … про сцепление, — завершает ее мысль Киллиан и вздыхает, — я безнадежен. — Нет, но я думаю, что можно попробовать сделать из «жука» машину с автоматической коробкой, — деловито отзывается Эмма. Киллиан весьма смутно представляет, что это такое и как это можно устроить. Но спустя пару дней он гоняет по окраинам городка. Ведь теперь нужно лишь помнить о двух педалях и изредка тыркать крюком в кнопку, отвечающую за задний ход. Это даже легче, чем управлять «Веселым Роджером». Ноябрь, 7 Киллиан думал, что его уже ничем удивить. Возможно, все дело в том, что несколько сотен лет его сердце, словно постоянно орошаемое чернилами каракатицы, было неспособно чувствовать. Эмма удивляет его каждый день. Но сильнее всего — в ту минуту, когда она в промежутках между схватками объявляет, что рожает. Киллиан держит ее за руку и прячет в самые дальние уголки души страх за не родившегося пока ребенка. Он не спрашивает, ему хватает познаний о магии, чтобы сообразить, почему беременность сократилась в разы. Он вытирает на щеках любимой дорожки слез и благодарит ее за счастье стать отцом. Ему хочется узнать, расспросить о произошедшем. Он хочет побыстрее сбросить оковы паники и страха, которые путами оковывают разум и сердце. Они не спорят, выбирая имена. Ведь любовь и надежда — это то, чего у них никогда не отнимут. Декабрь, 7 — Она похожа на тебя, — упрямо объявляет Эмма, пока Хоуп играет подвесками. Киллиан согласно кивает, потому что жена без кофеина, бегущего по венам, но с месяцем бессонных ночей за плечами — существо непредсказуемое и очень опасное. Спорить с ней — себе дороже, даже если Хоуп — каждой черточкой и каждой улыбкой напоминает мать. — Отдохни, милая, — мягко просит жену Киллиан, перекладывая дочку в слинг, — мы пойдем проведаем Немо. Эмма помогает надеть ему пальто, целует в щеку и шепчет «спасибо». Но Киллиан убежден, что ей не нужно этого делать. Если что-то в этом мире и должен каждым вздохом благодарить за «долго и счастливо», то это он. И он благодарит, тихо напевая старую колыбельную дочери. Январь, 7 Иногда Киллиан задается вопросом — как он прожил столько времени в Неверлэнде, ни разу не потревоженный первобытным зовом плоти. Впрочем, ответ очевиден. С ним рядом не было Эммы, которая даже в старой майке и обычных леггинсах, с растрепанными после сна волосами выглядит настолько сексуально, что у Киллиана из головы вылетают все мысли. Истекшие восемь недель после родов — настоящее испытание для его самообладания. А еще это много, очень много минут, проведенных под ледяным душем. Холодное январское солнце заглядывает в их спальню и желтым лучом золотит кожу Эммы. Растянутая футболка обнажает плечо жены, и Киллиан поддается желанию. Ведет языком по веснушкам на ее коже, поднимаясь выше, к шее и ключицам. Киллиан ощущает пробуждение Эммы еще до того, как видит озорной огонек в изумрудных глазах. Руки Эммы начинают ласкать его живот, а ловкие пальцы быстро развязывают узлы на пижамных штанах. Киллиан освобождает ее от майки и мягко сжимает полушария груди. Их «доброе утро», произнесенное друг другу в тот день — сиплое, на сбитом дыхании и под крик проснувшейся дочки. Февраль, 7 Киллиан уже недели три как не может взять в толк, в чем смысл суеты, шумихи и розово-красно-плюшевого безобразия, которым завалена закусочная «У бабушки» и несколько других заведений в Сторибруке. Генри вот уже полчаса распинается, объясняя, что все украшения и сувениры — ко Дню всех влюбленных. Очевидно, того самого дня, когда в этом мире принято признаваться в любви и делать широкие романтические жесты. Махнув рукой и пробормотав что-то о пиратской безнадежности, Генри прощается и идет в книжный клуб — ну, или это он так называет свои свидания с очередной девчонкой. А Киллиан, поглядывая на экран радионяни, размышляет о том, что когда любишь, не нужен особенный день для признаний. Любимую хочется радовать каждый день. Вытащив телефон из кармана джинсов, Киллиан набирает номер Белоснежки: — Мамочка? — шутливо приветствует он. На другом конце провода слышится хихиканье — значит, Снежка поддерживает традицию их обращения, появившуюся, когда она нашла Киллиана под обломками бобового стебля в Зачарованном лесу. — Здравствуй, Киллиан. Чем могу помочь? — Вы не могли бы посмотреть за Хоуп? — почесав крюком на затылке, смущенно просит он. — Дай угадаю. На День Святого Валентина? — Вообще-то нет, сегодня. —Хор-рошо, — запнувшись, соглашается Белоснежка, но озабоченно продолжает: — У вас ведь всё в порядке? — Конечно, просто… вы почти угадали. У нас с Эммой будет ранний день влюбленных… Или как он там называется. — Буду через десять минут. Я как раз выхожу из школы! Когда за матерью Эммы захлопывается дверь и до ушей Киллиана перестаёт доноситься ласковое щебетание Белоснежки над внучкой, он набирает номер небольшого, хорошо им знакомого, итальянского ресторанчика и заказывает несколько любимых блюд Эммы. Подготовить всё для романтического ужина даже за неделю до праздника оказывается непростой задачей. Но Киллиана никогда не пугали вызовы, поэтому ему удается раздобыть свечи и гирлянды, украсить ими крышу здания, на котором проходила их свадебная церемония, перетащить туда столик, пледы. И приготовить термос какао с корицей. Все его хлопоты и переживания кажутся ничтожными, когда он видит радость в глазах Эммы. Она с улыбкой обводит взглядом сервированный столик и коротким кивком головы дает понять, что оценила романтический жест. Они едят пасту, кутаются в плед, защищающий от морозного воздуха, и делятся новостями: он — о достижениях Хоуп, она — о пяти новых граффити с признаниями в любви, появившимися в канун дня всех влюбленных. — Я люблю тебя, — шепчет Эмма, холодным носом утыкаясь ему в шею. — Я люблю тебя, — вторит ей Киллиан. Он целует жену, ощущая сладость какао и счастья. Март, 7 Киллиан уже представляет, сколько седых волос у него появится, когда Хоуп повзрослеет. Потому что даже в свои четыре месяца она умудряется вить из родителей веревки. — Ты маленькая егоза, — журит он малышку, беспрестанно возящуюся в манеже. — Она всего лишь пытается перевернуться, — с гордостью в голосе объявляет Эмма, и Киллиан читает в ее глазах распирающую жену уверенность — читает там, где раньше жил страх быть матерью, страх потерянной девочки, отдавшей Генри на усыновление. Он улыбается и сплетает их пальцы. Киллиан с Эммой с одинаковыми умиленными улыбками наблюдают за дочерью, и как по заказу, Хоуп агукает и показушно переворачивается на живот. Эмма начинает аплодировать, а Киллиану кажется, что его сердце, не выдержав такого полного счастья, просто взорвется или поставит своими колотящимися ударами пару десятков синяков внутри грудной клетки. Апрель, 7 Цифры на календаре говорят, что до годовщины их с Эммой свадьбы остался всего лишь месяц. Теперь каждый день всё больше разжигает беспокойство, предвкушение надвигающейся беды, злодея и проклятия. И не только потому, что вот уже несколько месяцев звание самого опасного злодея в городке прочно закрепилось за Лероем. Но еще и потому, что каждый взгляд на башню с часами словно напоминает о шести ударах, после которых сказочный мир, а вместе с ним — их с Эммой сказочное будущее — едва не были уничтожены. — Значит, ты всё-таки умудрился породниться с королевской дочкой, — ехидный голос Черной Бороды выдергивает его размышлений за чашкой чая на террасе закусочной. Внутренности Киллиана превращаются в камень: тот момент, которого он опасался, наступил. — Это не твоё дело, Борода, — шипит Киллиан, — убирайся из городка подобру-поздорову, — требует он и демонстрирует значок на груди. Борода присвистывает. — Значит, окончательно записался в герои? — Это не та категория, куда можно просто записаться, — зло бросает Киллиан, — ты ошибаешься, если думаешь, что это так легко. Поднявшись, Киллиан шагает к выходу, попутно вытаскивая телефон, чтобы рассказать жене о появлении в городке злодея. Он не успевает преодолеть и пары метров, как ему на плечо ложится тяжелая рука. — Эй, подожди… Киллиан резко разворачивается и приставляет крюк к сонной артерии Бороды. — Не смей так больше делать. Я теперь играю на правильной стороне, а это значит, что мерзость вроде тебя могу бросить в темницу, — сквозь зубы цедит Киллиан, не обращая внимания на собирающихся вокруг них зевак. — Ты меня понял? Борода медленно кивает, и Киллиан, подавив взрывающую жилы злость, опускает крюк и разворачивается. — Эй, Крюк! — вновь кричит Борода. — Я пришел к тебе за помощью. Смех из горла Киллиана рвется против его воли, он выходит рваным, булькающим и ядовитым. — Мне нужно вернуться к сыну, — добавляет он, и Киллиан замирает, будто приросший к земле. Смех вмиг затихает, словно кто-то перекрыл отвечающий за это кран. Полуобернувшись к Бороде, Киллиан переспрашивает: — К сыну? — Да, — просто, но печально отвечает тертый пират, и Киллиану не нужна суперспособность Эммы, чтобы знать, что Борода не лжет. Киллиан не хочет расставаться с волшебным бобом, полученным в мире Покахонтас, но разве не для этого они согласились взять два из трех волшебных плодов? Киллиан принимает благодарность Бороды, но с облегчением выдыхает, когда за старым врагом закрывается воронка портала. Возможно, теперь беспокойство и недоброе предчувствие отступят? Май, 7 Бессознательный страх отступает лишь, когда часы на библиотечной башне бьют шесть-пятнадцать вечера, а горизонт не застилают клубы фиолетового или черного тумана. Они втроем спешат домой, Эмма толкает перед собой коляску и широко улыбается. — Можешь уже перестать бояться, Киллиан, — понимающе заверяет его жена. — С годовщиной! Киллиан накрывает губы Эммы своими, запускает пальцы в ее волосы, и в короткие паузы между поцелуями шепчет слова любви и поздравления со счастливым годом, проведенном в качестве мужа и жены.