Соевое молоко

Рассыпьте ледяные осколки по миске и окунитесь в них с головой — вот и минус килограмм. Холод вытеснит лишнюю воду из тканей, сосуды сузятся, и ваш лик засияет. Умывание кубиками льда — криотерапия для самых маленьких и мой сладостный утренний ритуал. Продрогшие пальцы не чувствовали толстовки, которой я стряхивал озёрные капли с синеющей кожи. После купания эти жидкие льдинки заполонили каждый мой сантиметр, нежно пробегая языками вдоль позвоночника, ключиц и низа живота. Неприятно, но что поделаешь — красота требует жертв. А я привык не щадить себя ради ощущения подчинённого тела, ради хрупкого баланса между муками и блаженством. Сегодня Иллинойс порадует осенней свежестью. Днём температура составит 19°C, ночью — прохладные 11°C. Ветра слабые, а вода в озере Мичиган осталась на уровне 16°C — купаться рискнут только самые отбитые. — Садись в тачку, Фрэнки. Заболеешь, — заботливо нахмурился Джерард и хлопнул дверью машины, прячась от укусов ночной прохлады. Двигатель загундел, и фары вспыхнули тёплым светом, игриво маня к себе обречённых на обман тварей — мошек, мотыльков и меня. В голове оставалась пьянящая лёгкость, почти эйфория, и это ночное свидание с Джерардом казалось таким же осязаемым и реальным, как физическая боль. Боль, которую я ощущал в груди. Всегда. Но не сегодня. Стоячая вода отполировала рассудок, жертвенно забирая моё помешательство и отскабливая копоть от стен израненной черепной коробки. Силуэт Джерарда мерцал в полумраке. Он обронил на меня взгляд через лобовое стекло — тлеющий, нежный, влекущий. До исступления мне хотелось замереть в этой ночи, бойкотируя против законов пространства и времени, ощущая вечную ясность ума и материнство хвойного воздуха. Ты нюхаешь жирную дорогу. Ты просыпаешь от страшного сна. Секундный паралич, камень с души. Но ты не радуйся, ведь тот же кошмар вернётся под утро, а с ним и щедрая порция соевого молока. Знай, что нет кайфа без похмелья, малыш. И завтра я снова буду вертеться перед зеркалом, вглядываясь в несовершенное отражение и замечая, как сквозь него проступает больничная плитка. Джерард снова будет где-то рядом, но всегда чуть дальше, чем мне бы хотелось. Я простился с чёрным озером, оставляя в ледяной глади последнюю тень себя, и сел в машину. Джерард бросил на меня короткий взгляд, отмечая дрожь моего тела, и покопался в барахле на задних сидениях, вытаскивая икеевское покрывало, которым заправляли кровати в наших палатах. — Накинешь или будешь страдать? — спросил он с ленивой усмешкой, включая обогрев сидений. Я промолчал, но забрал одеяло, пеленаясь в него и укрывая теплом следы озёрных поцелуев. — Мы едем в дурку? — я поникше зарылся носом в покрывало с отрезвляющей отдушкой шведского минимализма и родимого фенола. Джерард надавил на газ, увозя нас прочь от гостеприимной природы. — Если выиграешь меня в салки в кукурузном поле, переночуем в отеле по пути, — Уэй на мгновенье скосил на меня озорной взгляд, и в зрачках заплясали искры приборной панели. — А если проиграю? — Тогда едем дальше, — убаюкивающе улыбнулся он, не отрывая взгляда от дороги. — Пока я не придумаю новую игру или у нас не кончится бензин. За разводами окон ночь расползалась густым чернильным туманом, эфирным телом без признаков жизни, без единого огонька на горизонте — только глянцевые звёзды и луна, с любопытством наблюдающие за нашим бегством от больничной реальности. Я грезил, что мы можем ехать так вечно — по ночной пустоте, по времени, которое застыло между последним городом и первым лучом рассвета. Но поездка, к несчастью, пролетела как миг. — Готов? — Джерард решительно сбавил скорость, его бледные пальцы на руле напряглись — впереди, едва различимое во мраке, раскинулось кукурузное поле, а значит, пришла пора детских забав. Я не был готов, но выскочил из машины первым. Джерарду Уэю было 21, и он любил поиграть, проживая жизнь так, будто она для него не последняя. Непослушный ребёнок, любящий хлопать ресничками и азарт, соревнования и нарушение врачебной этики. Кукурузные стебли встречали нас исполинскими стражами живого лабиринта, пьяно шатающимися на ветру и перешёптывающимися друг с другом. Золотистые вершины тянулись к небожителям, а смущённая луна пряталась за строгими рядами, освещая зелёные коридоры, ведущие в бесконечность. Мы сделали шаг вперёд, и кукуруза сомкнулась за нами, как дверца клетки. — Джерард, постой! — я непроизвольно схватил Уэя за руку, испуганно догоняя его исчезающий в лабиринте силуэт. — Я боюсь тебя потерять. — Не потеряешь, — беспечно улыбнулся он, и взгляд его наполнился решительностью и лаской. — Беги, как досчитаешь до трёх. Только я ослабил хватку, как Джерард ринулся с места, и жадная кукуруза поглотила его в своём чреве. Раз, два, три — ветер в спину, догони! Я продирался сквозь зелёную стену навстречу хрусту ломающихся стеблей впереди и свободному смеху Уэя. Жёсткие холодные листья царапали мне лицо, оставляя ссадины, что пекли, словно крошечные ожоги. С каждым движением я рассекал тьму, отчаянно размахивая руками и ориентируясь лишь на скользящий, почти неразличимый силуэт Джерарда и осуждающее бормотание потревоженных растений. Каждый вдох давался с тяжестью, и не столько от усталости, сколько от пробирающего ужаса перед зловещим полем и мыслью потерять в нём своего мозгоправа. Зелёная тьма сопротивлялась, запугивая: кукурузные початки раздражённо хлестали меня по плечам, листья цеплялись за одежду, пытаясь удержать, а наточенные верхушки колыхались, словно длинные пальцы, старающиеся выудить меня из этого лабиринта. Внезапно шаги Джерарда стихли, но его прерывистое дыхание переплеталось с проклятиями кукурузы где-то вблизи. Я резко свернул за угол очередного враждебного коридора и тут же налетел на что-то тёплое, живое и ангельское. Как от удара в солнечное сплетение, воздух вырвался из лёгких, когда я всем телом вонзился в Джерарда, не успев затормозить. Он растеряно ахнул, потеряв равновесие, а я впился в его распахнутую куртку, увлекая нас обоих на сырую от росы рыхлую землю. В ушах забарабанила кровь, влажные листья хлестнули по щекам, а после — глухой удар, мягкая, податливая земля и горячее дыхание Джерарда, леденящее мне лицо. Он оказался подо мной. Его руки обхватили мои хрупкие плечи, будто пытаясь смягчить падение, и только сильнее прижали к себе. — Чёрт… — выдохнул Уэй, задыхаясь от звонкого смеха, пока его грудь вздымалась подо мной. — Теперь у нас настоящее свидание, Фрэнки. Она набивала рот икрой и делала глоток просекко, раздвигая пределы своего желудка, предвкушая, как через час раздвинет ножки предо мной. Это был её собачий кайф и вся моя ресторанная романтика — единственная, что я знал с того момента, как перестал видеть цвет и начал бредить о красках, что не выписываются без рецепта. С Джерардом романтика была иная — давно забытая, трогательная. — Я победил? Сегодня мы не вернёмся в больницу? — возбуждённо забормотал я, жмурясь от жара, заливающего скулы от близости к ангелу и страха провести остаток ночи в дурдоме. Ну пожалуйста. Ну пожалуйста. Джерарду Уэю было 21, и он любил поиграть. Он пытал меня своим молчанием, но я тоже не желал оставаться в дураках. — Почему ты поддался мне, романтик? — прошептал я с лукавым намёком на свою победу. Джерард приподнялся на локтях, и количество кислорода между нами сократилось до опасной черты. Его дыхание касалось моих губ, тёплое, обволакивающее, пропитанное ночным воздухом и чем-то едва уловимым — чем-то, от чего в сердце вонзались десятки иголок, а кишки связывались в узел. Кукуруза тревожно шелестела вокруг, словно пытаясь нас предостеречь, но мы не слушали её. — Я не хочу расставаться с тобой, — выдохнул Джерард, заглядывая в мои глаза и выискивая в них отражение его игривой привязанности сквозь ужас, затонировавший мою радужку пеленой. И несмотря на коварство мозгоправа, я всё же победил. И несмотря на животный страх перед его ложью, я всё же упивался ощущением, что неугомонный мир покорился, посвящая ночь лишь нам двоим. В кукурузном поле никто нас не найдёт, никто не скажет, что нам пора возвращаться. Сегодня мисс Дэвис замерла в позе наездницы, вцепившись в изголовье кровати; смех глупышки Оливии затих в липкой ночи; Хайди Клум зависла в эфире Runway Project в предвкушении чмокнуть прощальный «Auf Wiedersehen»*. Сегодня мамуля с папулей подавились омарами. Auf Wiedersehen, дорогуши. — И я не хочу расставаться с тобой, — безвольно уставился я на его манящие приоткрытые губы. — И вставать с меня тоже не хочешь? — он ухмыльнулся, и в белёсом свете луны блеснули вампирские клыки, предупреждающие о смертельной опасности, но при виде них мне захотелось лишь смиренно подставить шею для укуса. Убивая меня, он так прекрасен. Я отстранился от его тепла. Узел кишок мгновенно развязался, иглы выпали из сердца, капая на землю со сгустками крови, но лишившись этого, я ощутил пустоту. Поднявшись на ноги и стряхнув землю и мёртвые листья с одежды, я подал руку Джерарду, чтобы мой ангел воспрянул. — Нам туда, — он потянул меня навстречу зелёной бесконечной тьме, и я знал, что он выведет меня из этого лабиринта живым, хоть и необязательно невредимым. Джерарду Уэю было 21, и он не был похож на других мозгоправов. Моё доверие к нему было ничтожным и безграничным одновременно, и я не мог и не желал объяснить себе эту захватывающую дух иррациональность. Мой ангел-хранитель расписывал мои монохромные дни даже без чёртовых красок, что не выпускаются без рецепта, без моей позабытой зелёной вредной привычки, которой я прокуривал лёгкие до черноты.

***

Придорожный мотель, у которого мы остановились, был одним из тех ностальгических сооружений, что часто встречаются на юге от Иллинойса. Выцветшие неоновые буквы на вывеске подмигивали проезжающим пикапам, а перебитая «P» в названии Paradise Inn болталась на ржавом креплении. Отель подглядывал за нами из-под опущенных век ставней, сквозь тонкие занавески на окнах номеров, но во мне, на удивление, это возрождало ощущение давно потерянного дома. В гостиницах вроде этой всегда пахнет вишнёвым пирогом, на полу расстелен синий ковролин, а пожилая леди на ресепшене безнадёжно передаёт местную легенду о том, что, мол, когда-то здесь останавливались важные люди. Сейчас же Paradise Inn был прибежищем для потерянных душ — дальнобойщиков, которым нечего терять, и беглецов вроде нас, которым некуда возвращаться. В лобби витал дух усталости сотни постояльцев, которые проносились сквозь лакированные двери, словно призраки, оставляя после себя смятые простыни, пустые мини-бары и неоплаченные счета. — Будто мы тут с тобой уже были, — пробормотал я, оглядывая пустующий ресепшен. На стойке лежала стопка пожелтевших рекламных буклетов, а рядом — пошарпанный звонок-колокольчик, в который звякнул Джерард. Из проёма за стойкой выглянула дама лет сорока с неестественным блондом и рыжеватой помадой на тонких утомлённых губах. — Номер на двоих? — зацокала она каблуками, окидывая нас взглядом. Джерард кивнул, и его пальцы выудили из кармана водительские права. Пластиковая карточка блеснула в тёплом свете лампы, когда он бросил её на стойку, не глядя. А я глянул. И буквы на ней тут же зубами впились мне в мозг. Ты находишь старую фотографию в альбоме, но на ней всё разнится с твоими воспоминаниями. Ты играешь в прежнюю игру по новым правилам. Ты узнаешь, что твой мозгоправ — Джерард Артур Уэй, рождённый 9 апреля 26 лет назад. Джерарду Уэю было 21, и это число я выдумал сам. Рождая иллюзорные образы, я строил на них свою шаткую жизнь, не находя под рукой материала получше. Упиваясь этой игрой, я забывался. Я знал его сигареты с тёмным фильтром и ленивую манеру закатывать рукава. Знал, как он нюхал кокаин за чужой счёт и трепался по телефону часами, растягивая слова, как это делают только в Лос-Анджелесе. Я знал, что он отговаривал меня от смерти, лгал моей матери и заставлял меня ревновать. Его прошлое было загадкой, но оно никогда особо не имело значения для меня. Не имело значения так, как имел единственный вопрос, трезвонящий в больной голове. — Скажи мне, ты правда ангел? Ну пожалуйста. Ну пожалуйста. Как рыбкам-гуппи без валиума, как шее без топора, как калию без воды** — мне не было жизни без него. Без его голоса мои мысли свернули бы не туда, без его рекомендаций меня бы разнесло на таблетках. Мне было страшно с ним, но я хотел, чтобы без него мне было ещё хуже. — Конечно, — невинно улыбнулся Джерард Артур Уэй, и отрезанные крылья расправились за его спиной вновь, приглашая в перьевые объятия. Я не знал, какой у него был почерк в школе и как выглядели его первые татуировки. Не знал, какой он, когда остаётся совсем один, и почему в его глазах столько грусти, когда он думает, что я не смотрю. Я не знал, прятался ли он когда-нибудь в шкафу, чтобы не слышать ссор родителей, ненавидел ли лакрицу и дрочил ли на гейское порно. Я не знал, почему он не мог быть по-настоящему честным со мной, когда я дрожал. ___________________ *В программе Runway Project Хайди Клум каждый раз говорит «Auf Wiedersehen» (нем. До свидания) покидающему проект дизайнеру и целует в обе щеки на прощание. Эта фраза остаётся не переведённой в иностранных дубляжах. ** Калий и вода при соединении приводят к взрыву.