Соевое молоко

Джерард курил на балконе, облокотившись об ограду и всматриваясь в тьму. Его сетчатые кроссовки отброшены в сторону у входной двери, а сумка с барахлом покоилась у кровати на зелёном дешёвом ковролине. Личные вещи, наглость на кончиках губ, всё это — доказательства того, что он с самого начала знал: мы не вернёмся ночевать в дурдом. Увидь меня, исцели меня, спаси меня, поверь мне. Если он исчезнет, я брошусь из окна своего роскошного пентхауса, как только выпишусь из психушки. И это будет не его вина. Сжав кулаки и широко замахнувшись, я разобью панорамную стену в гостиной, и стёкла со звоном запрыгают по паркету. Несколько осколков полоснут и меня, оставляя кровавые росчерки на коже. Мамуля с папулей сбегутся на шум, заглянут в мои пустые глаза и сразу всё поймут. Мамочка завизжит, раскрыв, как дура, свой напомаженный рот, воняющий рислингом. Папочка же одной рукой подопрёт жирный бок, а другой полезет за розгами. Их свист разрежет воздух. Как в кино, я промотаю в памяти счастливые моменты свободы и зависимости с Джерардом Уэем и без колебаний шагну наружу. Мой свист разрежет воздух. Я буду лететь со скоростью 136 миль в час и упаду за 2,14 секунды, разбившись о мокрый асфальт. Маленький мальчик, вцепившийся в мамину руку и шагающий на подготовительные классы, навсегда останется травмирован этой трагичной и кровавой картиной. И это будет не моя вина. Джерард потушил сигарету, хрустнув золой о ржавые перила балкона, и сделал глоток «Короны» из горла. «От одной бутылки не помрёшь», — сказал он сегодня, поэтому я распахнул дверцу допотопного мини-бара, доставая второе пиво, пока таблетка сертралина раскисала в желудке. Металлическая крышка щёлкнула, сгибаясь, и я расслабленно провалился в кресло с красно-кирпичной узорчатой обивкой. — Эта точно твоя последняя, Фрэнки, — закатил глаза Джерард, заходя в номер и на ходу дёргая пыльную велюровую штору. — Иначе усилятся побочные эффекты. — Ладно, — раздражённо тявкнул я, будто мне не нравилось быть послушным. Пиво приятно развязало язык, и мне захотелось поболтать о насущном. — Знаешь, о чём я думал сегодня? — несмело протянул я. Джерард вопросительно поднял бровь и широко развалился на кресле напротив меня, раскинув руки по подлокотникам. — А ведь я тебя совсем не знаю. — Разве? — хмыкнул он, подыгрывая моей делюзии. В этой усмешке я окончательно убедился: Джерард и не хотел, чтобы его знали. Он итак был той самой красивой, недосягаемой тайной, которой я упивался. Ангелом-убийцей, которого выдумал сам. И этот нескромный образ его вполне устраивал. — Не думал, что тебе 26, — я всматривался в его юное, почти подростковое лицо, пытаясь уловить мимические складки на уголках глаз или губ. — Ты выглядишь…. моложе. — Спасибо, — отозвался Джерард так, будто юность не имела значения в мире автозагара, оземпика и блефаропластики. — И ведёшь себя, как придурок, — цокнул я, обиженный на недооценённый комплимент. — Взрослые тоже бывают придурками, — решил поумничать он, играя, что не понимает мои намёки. Мне нечего было ему возразить, и я заткнулся. — А знаешь, о чем думал я? — вдруг снова со вздохом заговорил Уэй и запрокинул голову, нелепо уставившись в потолок, видимо, боясь взглянуть на меня. Он сидел так, будто его уже привязали к электрическому стулу: запястья прижаты к подлокотникам, во рту мокрая губка, и кто-то тянется к рычагу, чтобы пустить ток. Это мученичество предвкушало феерию. — Думал… о том, что вне больницы ты оживаешь. Ни слова больше. Я замер. И через секунду взорвался: — Вытащи меня оттуда! Пожалуйста! Ты же сам видишь, мне лучше без психушки! Забери меня, исцели меня, спаси меня, проиграй мне. Я рванулся вперёд, придвигаясь до самого края сидения и упираясь ладонями по обе стороны от коленей Джерарда, как бы запирая его в ловушке. Ангел не отреагировал на моё буйство. Не усмирил меня взглядом, не взмахнул трагически девчачьими ресницами. Лишь продолжал плевать в потолок. — Я стараюсь, как могу, — выдохнул он наконец, заправляя волосы за уши. И я впервые знал, что он не лжёт. — Но почему? — капризно протянул я, и Уэй наконец выпрямился, окидывая отрешённым взглядом мои ладони. Я почувствовал, как пальцы сами по себе соскользнули с чужого кресла. — Почему ты так стараешься? Так любишь свою работу? — донимал его бестолковыми вопросами я, и Джерард коротко, болезненно рассмеялся в ответ. — Ненавижу свою работу, — поморщился он, покачав головой и затягиваясь пивом, пытаясь смыть горечью вкус отвращения. — Видеть не могу больше ваши кислые мины. Я усмехнулся горько, машинально. Так смеёшься, когда только затянулся сигаретой, и какая-то тварь хлёстко пошутила. Смех вырывается вместе с дымом, раздирает когтями горло. Знаете ли, больно, но прикольно. После его признания психушка показалась тут же до боли родимой. Вторым Лупом — только без выдержанного алкоголя и дизайнерского фарша. И мозгоправы, и параноики, и булимички, и шизофреники, и уборщицы — хранительницы феноловых коридоров, — мы все в этом поганом исправительном центре были крепко взяты за горло. Никто не хотел здесь быть. Никто не мог уйти. Зато самые искушённые из нас, любители затяжных игр с асфиксией, могли поймать в этом собачий кайф. Гав-гав. — Моя мина тоже бесит? Но почему ты всегда соглашаешься мне помочь? — не унимался я, ёрзая и протирая тощей задницей обивку кресла до дыр. — Договариваешься о свиданиях, выбиваешь капельницы вместо еды из трубки… Почему ты меня ещё не бросил? Джерард вздохнул, прикрывая глаза и отдыхая хоть на миг от меня. — Потому что ты важен для меня, Фрэнки, — его слегка пьяный взгляд был уставшим и раздражённым, но уютным, как утроба матери. Успокаивающим, как стакан соевого молока. Я давно не слышал таких слов, поэтому среагировал, как смог: — А если я всё равно убью себя? — Не говори так, — злобно одёрнул меня Джерард, толкая в грудь. Меня откинуло на спинку кресла, но я даже не моргнул, чтобы ни на миг не упустить ни единого грубого жеста, ни единого нежного взгляда. Мне необходимы были вещественные доказательства его привязанности ко мне. В идеале — что-то осязаемое. Отпечатки пальцев на моих рёбрах, сигаретный ожог на предплечье, вкус его слюны, смешанный с «Короной», но пока я готов был довольствоваться его искренним раздражением. — Почему? — я нарочно подначивал его, выжимал из него ярость, ждал, когда ангел треснет первым. И он треснул. — Придурок, — процедил он сквозь стиснутые зубы, резко поднимаясь с кресла и направляясь к мини-бару за второй порцией светлого лагера. Мысленно я перекрестился — мол, слава Богу, мы оба в этом дерьме. В больной, хоть и не равной привязанности друг к другу. Гав-гав. Задуши меня, исцели меня, спаси меня, желай меня. Я подскочил к Джерарду и сел на письменный стол возле мини-бара. Деревяшка жалобно пискнула, как старик, которого подняли среди ночи пописать. Оставить Джерарда с этим раздражением, с незализанными ранами — означало обречь себя на бессонную ночь, на смертельную опасность лишиться покровительства своего ангела. И исправлялось это очень легко. — Прости меня, — выдохнул я, пряча виноватые глаза за чёлкой, зная, что меня застукали за чем-то гадким, зная, что это извинение ещё спасёт мне жизнь. — Твоей смерти мне только не хватало, — безрадостно усмехнулся он и, не слишком нежно, но и без злости, поворошил мои спутанные пакли, будто пытался нащупать под ними остатки разума. Тогда я и заметил, что сижу возле его кошелька, в который были заныканы тайная мамочкина подачка за свидание с проблемным мальчиком и пластиковая карта, бесстыже обличившая возраст Джерарда. — Покажи фотку на правах? — тут же встрепенулся я, хотя внутри всё бурлило не из-за дурацкой фотографии на них. Мне нужно было убедиться. Ещё раз. Чтобы возраст Джерарда, как плесень в душевой, окончательно въелся в меня. Чтобы я никогда не смог отмыться от реальности. — Я там урод, — он потянулся к кошельку, цепляясь за полопавшуюся красную кожу, и его лицо исказилось в до смерти милом, испуганном выражении. Такой глупый, беззащитный… Захочешь — ударишь. Захочешь — прижмёшь к сердцу и не отпустишь. — Дай сюда, — выхватил я кошелёк из его рук. Щелчок металлической кнопки, как глухая перезарядка глока, — и не особо и жирная пачка купюр, пара кредиток для сиюминутных искушений и чёртова помятая верхушка фотографии, торчащая из полупрозрачного отделения занозой в глазу. На шее проступил холодный пот. Горло забилось парафином — вот и продолжение игр с асфиксией. Плевок на приличия, и я дёрнул за уголок мятого изображения. Тик-так. Тик-так. Два парня стояли, обнявшись за плечи. Оба юные, мои ровесники — без сигаретного пепла на губах и кругов усталости под глазами. Оба гадко красивые. Один — мой ангел с ещё не отрезанными мной крыльями. Второй — какой-то чёрт в несправедливой близости к нему. Зачем-то захотелось сжать фотографию в кулак, смять, забросить в рот и жевать, пока бумага не станет кашей. Размазать её между зубов, чтобы не осталось ни следа. — Кто это рядом с тобой? — обвиняюще пискнул я, разворачивая изображение к Уэю, будто он мог забыть фото, которое таскал каждый день при себе. Ревность тягуче расползлась по венам, мысли нещадно закровоточили. — Майки, — ответил Джерард. Просто так. Без фанфар. Без драматической паузы. Однако в глазах я заметил толику разочарования, скорее всего, во мне. — Кто такой Майки? — старался я не терять самообладания. Уэй молча отвернулся от меня на секунду и потянулся к бутылке, делая пару небольших глотков. Медлил. Я видел, как его пальцы дрогнули, когда он убирал волосы со лба. — Мой брат, — его тенор прозвучал обыденно, но глаза в мгновение потухли. Совесть терзала мою плоть за неоправданную пьяную ревность, но я не вовремя о ней пожалел. Воздух уже насытился моей тупостью. — Он умер, — добавил Джерард спокойно, и ни одна мышца на его лице не дрогнула. Я охнул, и пальцы ослабли, почти роняя фотографию, на которой они ещё вместе, ещё улыбаются. Моё сердце словно закрыли в морозильнике, и холод протянулся по позвоночнику до онемевших губ, не способных проронить ни слова. — Я вернулся с очередной пьянки и нашёл его повесившимся на зарядке от ноутбука в ванной, — голос Джерарда чуть дрожал, а он смотрел сквозь меня пустыми глазами без намёка на слёзы, но я понимал, что все их он уже давно пролил. — У Майки тоже была анорексия. Я тогда думал, что это подростковая фигня. Сам же бухал, работал в баре, ходил на свидания и снова бухал. Я не помогал ему, понимаешь? — сожаление засочилось из его глазниц. — Был занят собой. — Мне очень жаль, Джерард, — искренне прошептал я. Хотелось осторожно обнять его, прижимая голову к груди и приглаживая спутанные волосы, но я, конечно же, не посмел. Он возненавидел бы меня за жалость к нему. — Ты не должен винить только себя. — Мне некого больше винить, — уверенно покачал головой он. — Мы были одни: мать умерла, не застав смерти Майки, отец почти не навещал. Сейчас я не общаюсь с ним вовсе. — Ох, — из меня вырвался бессмысленный, никчёмный вздох. — Прости за то, что я сказал сегодня. Ну, про то, что убью себя… Я не… — Знаешь, Фрэнки, — перебил Джерард меня, облокачиваясь бёдрами на письменный стол, — я никогда не работал с пациентами с анорексией. Но в тот день я решил, что готов. В тот день, когда ты пришёл весь напуганный и ожидал увидеть мистера Бёрнса, — он на мгновение отрешённо улыбнулся, будто воспоминание о нашей первой встречи действительно было трогательно для него. — Нас не просто свела судьба. Это я выбрал тебя. — Ты жалеешь… — понимающе выдохнул я. — Да, — прошептал он в ответ, прожигая взглядом пустоту перед собой. Теперь я его знал. Я знал, почему в его глазах столько грусти, когда он думает, что я не смотрю, и почему он стал психиатром. Я знал, почему он ведёт себя так, будто ему наплевать на жизнь, и почему в то же время она ему так дорога. А ещё я знал точно, что Джерард Уэй тоже любил игры с асфиксией, ловя собачий кайф. — Я представить не мог, что так привяжусь к тебе, — обернулся на меня Джерард. — Мои чувства намного сильнее, чем этого требует врачебная этика. Порой я и правда сожалею о своём выборе, — он сделал паузу, собираясь с силами, чтобы опустить гильотину. — Я не смогу больше потерять кого-то близкого. — Джерард…. — хотел я его в чём-то заверить, соврать, утешить, но передумал. — Я не хотел, чтобы ты знал. Не хотел, чтобы ты чувствовал ответственность передо мной. И не чувствуй, договорились? — кивнул он в мою сторону, добавляя: — Мы сами распоряжаемся своими жизнями, как захотим. Моё дело — помочь тебе сделать правильный выбор. — Договорились. — Ну и славно, — поднял он бутылку пива с самой грустной в этой вселенной улыбкой и чокнулся со мной.

***

Мы лежали под покровом октябрьской тьмы и тяжёлого одеяла. Чем ближе к городу — тем ночь чернее. Не разглядишь ни звёзд, ни луны, и мы так близко к друг другу, а значит — можно вообразить, что угодно. Я приподнялся и склонился над Джерардом, заглядывая в его лицо, умиротворённое, красивое, со спавшими прядями на глазах. Мне хотелось фантазировать о нём, как раньше, но я не мог разглядеть в нём прежнего ангела — того, что уже делил со мной постель под горечью клоназепама в Чикаго. В его чертах теперь звенела человеческая уязвимость. Я видел, как этот ангел, изгнанный из рая, падает с небес. Он не парит, а именно валится куском мяса вниз, болью наружу, с тем звуком, что издают мёртвые птицы, когда ударяются о кровлю. Только громче. Воздух хлещет по лицу, что хочется выть, но губы немеют. Крылья, что когда-то блестели молочным светом, пахли ладаном и холодом утренней росы — теперь в саже, в крови, в ожогах. Пух плавится на них. Земля не ждёт его с мягкими объятиями, встречает грубо, хлёстко. Ангел внизу поднимается на ноги, расправляет переломанные крылья, которыми никого уже не укрыть, а небо наверху дырявое. И что бы там ни говорила давность его изгнания, Джерард ещё только привыкал к земле. Он учился ступать по грязи иллинойского асфальта, питаться полуфабрикатами из 7/11 вместо святого духа, засыпать в придорожных мотелях под гудение проезжающих фур. Учился быть всепрощающим, даже к себе, и оставаться ангелом-хранителем, даже на земле. И я прильнул к нему. Осторожно обнял со спины, слегка зарываясь лицом в копоть волос и накрывая его руку своей. Пальцы Джерарда на мгновение дрогнули и сомкнулись в замок меж моих. Гав-гав.