Соевое молоко

— Не грусти, малыш. Кто-то сегодня ещё обязательно подохнет, — Джерард потянулся за скрученным полтинником на кокаиновом алтаре. — Надеюсь, не ты, — я скептически бросил взгляд на грязную купюру в чистых ангельских руках и чинно выстроившиеся дорожки на стеклянном столике. Уэй стоя расправил банкноту о коленку, оставляя кристальные крошки сверкать на чёрных варёных джинсах. — Нет, Фрэнки, — обиженно хмыкнул он. — Только собакам собачья смерть. Гав-гав. Социальная паранойя и злой смех ускользнули вместе с последним теплом травки в лёгких. Оседала горькая, угнетающая, но все ещё пьяная опустошённость от одиозной вечеринки, на которой я был обязан раболепно лгать, лгать, лгать, пока мамочка замаливала мои грехи, напевая подругам о том, куда же пропал бедный Фрэнки Айеро. И меня вдобавок мутило от одного подозрения: будто сучка-Марлоу положила глаз на моего психотерапевта. Под ангельским крылом не уместиться вдвоём. — Оливия, — Джерард выхватил королеву бала из стрекочущей толпы, притягивая за локоть к нам. — Мне нужна ручка. — Зачем, милый? — томно промурчала она, будто ей не было попросту лень для нас что-то искать. — Хочу, чтобы Фрэнк загадал желание. — Я тоже хочу! — возбуждённо вспыхнула Марлоу, сверкая кокаиновым блеском в равнодушных глазах. Она вскинула руки, и было в этом жесте что-то трагическое и комичное, вызывающее жалость. Оливия выглядела, как утопающий, который так и не понял, что зовёт на помощь. И пускай эта дрянь пошла на меня войной, но я слышал сдавленный крик в её театральной вечной жизнерадостности, и если бы я мог спастись с этого тонущего корабля, то протянул бы руку и ей. — Ты свечи задуешь, — отмахнулся Джерард. — У нас только на одно желание хватит. Равнодушие Уэя подарило моей уязвимой душе материнский заботливый поцелуй в лоб. Один-ноль в мою пользу, подруга. — Гадёныши! — насупилась Оливия, хватая от обиды бокал шампанского с подноса и заливая горе. — И чего вы ржали над нами на балконе? — Потому что это была очевидная глупая выходка, — выделил каждое слово Джерард, наклонившись к её уху, словно шепча что-то интимное. Оливия раздражённо поморщилась, будто не насладилась ангельским дыханием на своей коже. Близость Уэя к Оливии ударила мою душу в солнечное сплетение, заставив согнуться от боли. Один-один, дрянь. — Ручку вынесу наружу! — истерично бросила она, резко разворачиваясь на шпильках и теряясь в толпе.

***

«Поцелуй меня, доктор Уэй». Я старательно выводил буквы курсивом. Красивые слова должны выглядеть соответственно. На миг мне захотелось той грязной правды, что не блестит и не сияет. Захотелось, чтобы Джерард разоблачил меня, выхватил бумажный самолётик, сложенный из купюры, и вывернул секретом наружу, чтобы он заглянул мне через плечо и прочёл мою мольбу. Я дал ему шанс подсмотреть, пока медленно заворачивал самолётик по линиям сгиба обратно, проглаживал его тыльной стороной руки, обращая сохранившиеся кристаллики кокса в пыль. В его наглых глазах ничего не сверкнуло по-новому. Он не воспользовался моим шансом. Резким, почти раздражённым движением я запустил самолётик в воздух. Кто-то в ночном Чикаго сегодня найдёт пятьдесят баксов с жалобной мольбой о поцелуе и, возможно, подумает обо мне. О безымянном щедром романтике, что сорит чужими деньгами по ветру. — А теперь желаниям пора сбываться! — приподнялась на носочках Оливия, провожая мечтательным взглядом мой самолётик. — Вы, мальчики, идёте играть с нами.

***

Бутылочка крутилась, скользя по глянцевой глади стола. Отблески стеклянной диетической колы считали пьяные глаза, выбирая приглянувшуюся пару. Игроков было немного, дряней девять, поэтому улизнуть не было и мысли. Мы с Джерардом безучастно служили манекенами в этом бутике, мишенью для бутылочки, которая нас не выбирала, потенциальными жертвами больных фантазий, которые до нас не добирались. Расцарапай лицо. Набей рот землёй. Вылей на кожу парафин. Мне было, что им предложить в свой черёд. Ещё один ход — и кручу я. — Держитесь, малыши, — засмеялась Оливия и, надменно закинув кудрявые локоны за плечи, потянулась сделать свой ход. Бутылочка крутилась, скользя по глянцевой глади стола. Отблески стеклянной диетической колы считали пьяные улыбки безупречных людей, но, заметив в кругу плешь, сбились на Джерарде. — Сука, — шёпотом выдавил он, неловко улыбаясь, и я не смог сдержать нервного смешка. В нашей войне с Оливией судьба была её союзником. — Мне сегодня везёт! — заверещала Марлоу и кокетливо прикусила губу, задумчиво поднимая ресницы, перебирая в памяти все мокрые желания, что она жаждала загадать моему ангелу. И выбрала она роковое: — Поцелуй меня, доктор Уэй. Тик-так. Тик-так. Напудренная дрянь одолела меня сквозным ударом ножа в спину. Оливия Марлоу украла моё желание. На миг мне захотелось правды, что не блестит и не сияет, и Оливия воспользовалась моей слабостью и, заглянув за спину, прочла мольбу, выведенную курсивом. Она напомнила, что мы, отродья Лупа, любители прекрасного, а в истине одна беспощадная грязь. Меня швырнуло в спинку дивана оглушающей волной, пробежавшей по вибрирующей комнате. Я мечтал заглянуть в бессовестные глаза Оливии, но стерва плеснула в лицо кислотой, что аж слиплись ресницы. Завизжать, как свинья, но она вдавила в глотку шёлковый ком. Ударить, но руки запутали колючей проволокой. Лицо жгло, но нельзя было выдавать себя прямо сейчас, и я источал равнодушие. Я живая статуя в Миллениум Парке. Такая неподвижная, но кинешь монетку — расплачусь, убью. За дни, проведённые в раю психушки, я забыл, как жарко топят в аду. Повторение — мать учения. Повторение — мать учения. Повторение — мать учения. Джерард, ухмыльнувшись, выпрямился и сделал неспешный шаг навстречу Оливии, но та, метнувшись вперёд, толкнула его в грудь с неожиданной силой, заставляя снова рухнуть в мягкую кожаную обивку. Её обтянутая золотом задница устроилась на коленях у Джерарда, а руки с нежностью запутались в черничных в свете неона волосах. Любопытные рожи, глазеющие на них, искажались в страшных гримасах. Их хищные клыки растягивались в уродливых оскалах, глаза проваливались внутрь глазниц, оставляя после себя чёрные пустоты. Сон под температурой сгущался, и я понимал одно: мне нет места среди этих чудовищ. Я не вернусь в свой дом. Я забыл себя — я вспомню. — Тебе понравится, красавчик, — прошептала она, впиваясь в его приоткрытые губы своими. Оскалившись, ревность покралась по пищеводу вверх. Она цеплялась когтями, травмируя слизистую, плескалась в желудочном соке, как в парном соевом молоке. От этого зрелища мне хотелось блевать. Оливия улыбалась сквозь жадный поцелуй, блаженно прикрыв глаза. Гляди — и кончит, мерзкая дрянь. Её ухоженные руки скользили по его шее, вились змеиными кольцами, скользкие, липкие. Вцепилась, как пиявка, как падальная муха в кусок плоти. Напомазанная стерва предала меня, когда я был готов спасать её с тонущего корабля. Она украла моё желание, присвоив себе всё, чем я дорожил. Как будто могла вот так, между делом, оставить меня ни с чем. И я был обязан ударить в ответ. Мне нечего было прибрать к своим рукам в этом пентхаусе, ведь истинная роскошь не блестит и не сияет. В истинном богатстве нет ни капли от прекрасного, одна беспощадная грязь. Оставалось украсть её театральную жизнерадостность, показательно безбедное и бессмысленное существование. И уже будет плевать, если последний вдох будет в честь Джерарда. Я забыл себя — я вспомню.

***

Бутылочка крутилась, скользя по глянцевой глади стола. Отблески стеклянной диетической колы считали пьяные улыбки и сбились на Марлоу. В нашей войне с Оливией судьба благоговела нам обоим, желая посмотреть, как две подружки таскают друг друга за волосы. — Дай пушку, детка, — без лишних раздумий озвучил я своё нескромное желание. — Сыграем в мини-игру. — Это детям не игрушка, — Оливия рассмеялась, изящно закинув ногу на ногу. Вырез на платье послушно оголил бедро на радость голодным мальчишкам. — Мы же хотели веселья, — я пожал плечами лениво и нарочито безразлично. — Так постреляем. Рука Джерарда скользнула по моему колену. Мягко. Почти невесомо. «Не сходи с ума», — будто прошептало это прикосновение. Его тепло мне было практически противно, но в этом не было его вины. — Обещаю, я разряжу, — добавил я, невинно поднимая руки и глядя ей прямо в глаза. Сохраняя зрительный контакт, ложь всегда выходила более утончённой. — Просто дай. Взгляд Оливии скользнул по сборищу марионеток в дорогих одеждах, готовых плясать под любую дудку, лишь бы вальсом и под коксом. Она была королевой сегодняшнего бала, сиреной, которую все внимали. Но и сирен можно топить. Наркотики и алкоголь притупили инстинкт самосохранения и подтолкнули навстречу соблазнительной вседозволенности. Мы были отродьями Лупа в золоте и шелках, а значит, нам было всё разрешено. По крайней мере, в эту изящную ночь. — Ты меня пугаешь, — прошептал Джерард, но его здесь никто не спрашивал. А зря. Ангел один в просторном зале заметил мои сужающиеся до точек зрачки во вновь зелёных глазах. Знал, как я надрывался, безбожно утомившись от коридоров психушки и соболиных мехов, обнимающих плечи дрянных подруг. Понимал, что мой нерв уже оголился, готовый выдать искру и сжечь дотла пентхаус, освещающий стеклом и золотом целый Луп. — Если ты что-то исполнишь, выпорю, — прошипел Джерард бессильно над моим ухом. Готовь розги, малыш. Выпори меня, исцели меня, спаси меня, поцелуй меня, Доктор Уэй. Оливия, зацокав шпильками по мрамору, скрылась в спальне. Вернулась с револьвером в руках. Тик-так. Тик-так. Гладкое тело оружия. Безмолвный блеск металла. Лестная тяжесть в ладони. Держа дуло вверх, я по одной извлёк пули, ловя их в дрожащие ладони, ухмыляясь и наслаждаясь собственной выученной театральностью. — Видишь? Безопасно. Лёгким скользящим движением я прокрутил барабан с двумя роковыми патронами внутри. На случай, если Оливии не повезёт, у меня останется одна для себя. Я обещал себе, что, спасаясь с этого тонущего корабля, протяну руку и ей. Господь убережёт того, кто этого заслужил. Господь заберёт того, кто этого заслужил. Предательские сомнения скребли внутри, рвали душу, но мне не было места здесь, и именно так я всегда представлял свой конец — вычурный, запоминающийся, на глазах у любимого. Оливию пронзит первой. Эта очаровательная глупышка решит, что я паясничаю. Её стройные пальцы доверчиво нажмут на курок, а тело рухнет на белый мрамор, сбрасывая капли голубой королевской крови. Толпа завизжит, прильнёт к её груди в слезах, но я сделаю это первым, выхватив револьвер из разжатых пальцев. Меня пронзит вторым. Как и мечтала Марлоу, её имя будет сиять во всех новостных заголовках. А мы с ангелом ещё обязательно встретимся, и он меня простит. — Теперь выйдем на балкон, — предложил я, поднимаясь и сжимая в ладони билет в один конец. Не хотелось марать кровью роскошный интерьер гостиной, ведь отскребать наши мозги всё равно несчастной прислуге. — Правила просты, как дважды два… — начал я озвучивать законы всем известной потехи. — Ты не разрядил полностью! — вскочил на ноги сукин сын с болотными наглыми глазами, поднимая панику. — У тебя только четыре патрона, Фрэнк! Развалившиеся на диване туши напряглись, переглядываясь. Дурни до последнего надеялись, что мы будем палить холостыми или попросту нацелимся в прохожих или выбьем пару панорамных окон и на этом мирно разойдёмся. Но я уже принял решение. Я забыл себя — я вспомню. — Оливия, сыграй со мной в русскую рулетку, — мой голос срывался в истерику, которую я безуспешно пытался скрыть, пока загнанно пятился назад, направляя нашу с подругой судьбу дулом вверх. Для ряженых гостей я был уже обезьяной с гранатой, и парализованные от ужаса они вжимались в кожу углового дивана. Пусть ангел и испортил представление, которое я так старательно готовил для него, но отступать было поздно — полный зал. — Отнимите у него пистолет, — завизжала Марлоу, испуганно хватая за руку ближайшую дрянь и прижимая сцепленные ладони к своей плоской груди. Эта глупышка не понимала правил игры. — Если боишься, я начну, — успокаивал подружку я, продолжая поспешно пятиться назад. Мои колени замёрзли, и указательный палец задрожал у курка. Я направил револьвер к виску, и свиные визги гостей наполнили гостиную. Один Джерард не раскрыл рта и с поднятыми руками плавно шагнул навстречу. В болотных, по-прежнему наглых глазах отражались мои слёзы, струящиеся по скулам. — Фрэнки, малыш… Ты исцелил меня. Ты спас меня. Я много лгал, но вчера я был искренен, когда говорил Джерарду, что чтобы отмыться от фамилии Айеро, не переступить порог дома вновь и вернуть себя — мне придётся умереть. Я забыл себя — я вспомню. Гулкий стук сердца разрывал барабанные перепонки, срываясь в черепе тревожным набатом. Мрамор под ногами качнулся, неоновая гостиная закапала плавящимся панорамным стеклом, акварельные наряды смешались в расплывчатых кляксах. Всё сузилось до меня, Оливии, Джерарда и кольца холодной стали, прижатого к виску. Тик-так. Тик-так. Плечо содрогнулось от удара. Меня сбили с места, и я, не думая, нажал на курок от страха перед жизнью и проигрышем в русскую рулетку. Боль отозвалась в дрожащих пальцах. Пуля распорола воздух, заполняя духоту ароматом гари, металла и крови. Первый же выстрел не был холостым. Скорость звука отстала от выстрела пули. Бэнг. Биение моего сердца отстало от скорости звука. Тик-так. Тик-так. И оно всё ещё стучало, а значит, выстрел словил не я. Сквозь замыленные силуэты и визги дряней я нащупал алеющее плечо Джерарда. В своей игре я не учёл одного: ангел-хранитель меня всегда оберегал.