Соевое молоко

Дрожь в немощных руках, а по щекам — горькие слёзы рекой. Пальцы прозрачные, но не мои. Они тянутся к стационарному телефону, судорожно крутят барабан с цифрами, сбиваются и начинают заново. И так до тех пор, пока гудки не сольются в какофонии с моими жалкими всхлипами. — Служба экстренной психологической помощи, что у вас происходит? — нежный тенор Джерарда разливается по другую сторону провода. Одной рукой он держит трубку, а другой жарит глазунью с жидким желтком. Я слышу отдалённо шипение масла на сковороде. — Джерард, я не ем. Я не могу остановиться…. или начать, — слова сыпятся, как пепел с сигареты — все мимо. — Послушай, просто убей себя, — его ленивый ответ как холодный металл револьвера к виску. — Что? — Майки, ты звонишь сюда каждую ночь, — его голос переливается беззаботностью и светом, пока свободная рука щёлкает по выключателю конфорки. — Джерард, это я — Фрэнк, — я со всхлипами взываю к ангелу-хранителю, пока тот вытряхивает яичницу на тарелку. — Майки, нет никакого Фрэнка. Я выдумал его, чтобы заменить тебя. А он выдумал меня, чтобы заменить отца, — тарелка с глазуньей со звоном опускается на стол, пока я молчу. Он вставил кляп мне в рот. — У нас всё честно, братик. Убей себя, ладно? — Это я… Фрэнк! — я надрываю связки, пока Джерард, прижимая телефон плечом, режет глазунью. Склизкий желток растекается по тарелке жирной кляксой. — Майки, — протягивает он, словно пытается привести меня в чувства. — Я выдумал Фрэнка.

***

Я ем только яичный белок, потому что калорий в нём меньше, чем в желтке. Также желток полон жиров и холестерина, выглядит омерзительно и напоминает мне о сегодняшнем кошмаре. — Съешь мой желток? — умоляюще указал я вилкой на сопливый остаток завтрака, но Джерард в ответ лишь недовольно цокнул. Этим утром доктор Уэй меня особенно раздражал. Когда я проснулся, он долго торчал в ванной и вёл себя так, будто вчера я не разгадал его секрет — не разглядел в его ангельской сущности человека, так, будто он не уснул, свернувшись в моих руках. Этим утром его щёки не налились девственным румянцем, а черешневые губы не прикоснулись к моим. Ну и пусть. — Я не буду тебя заставлять есть, — заигрывал он со мной, доказывая свою небесную природу. — Не хочу, чтобы еда тебе внушала страх. — Спасибо, — засветился я, робко опуская взгляд на выцветший пластиковый стол и его порцию панкейков с кленовым сиропом — роскошь, которую я себе бы никогда не позволил. — Ваш кофе, — поставила прозрачный графин перед нами официантка с небрежно собранными волосами, и я гордо пододвинул ей тарелку с нетронутым желтком, мол, можешь доесть. В отражении графина, в мятом фартуке официантки, в складках кожаного сидения, в витрине с пирогами я искал ответ на ночной кошмар. Сновидение распустило руки и на Джерарда, окутывая его шипастой, отталкивающей аурой. Разбуди меня, исцели меня, спаси меня, соври мне. Как истинное отродье Лупа, я не любил правду, ведь она никогда не блестит и не сияет. В истине нет ни капли от прекрасного, одна беспощадная грязь. — Твоя мать звонит, — вдруг настороженно произнёс Джерард, поднимая со стола вибрирующий мобильный. Тик-так. Тик-так. Эта климаксная дура любила потрепаться о наболевшем: отёках от уколов красоты, дурном вкусе на парфюм, затяжках на колготках и ретроградном Меркурии, который оправдал все неудачи её никчёмного существования. Я гадал, какую из пластинок она завела на этот раз, так как лик Джерарда благоговейно сиял, хотя голос актёра и лгуна оставался безмятежным. — Вы не хотите сами поговорить с Фрэнком об этом? — спросил Джерард мамочку, и я тут же бешено замотал головой. За считанные дни память о её мерзостной манере говорить испарилась, и я не желал её освежать. Мамуля, впрочем, тоже. — Хорошо, я всё ему передам. До свидания, миссис Айеро, — положил трубку Уэй с многозначительной хищной улыбкой, явно что-то предвкушая. — Сегодня ты идёшь на вечеринку, Фрэнки. — О, нет… — обречённо простонал я, опираясь лбом на ладонь. — О, да, Фрэнки, — передразнил он, сияя. — День Рождения Оливии! — О, не-е-ет… — протянул я, зарываясь лицом в локти, сложенные на столе. — И я иду с тобой! Я только сильнее сжался в клубок от стыда, будто снова оказываясь в начальной школе, заучивая стихотворение, которое завтра надо рассказывать перед всем классом. Предвкушение неминуемого позора моментально вытеснило переживания о кошмарном сне, въедаясь в кору головного мозга. Я всё бы отдал, чтобы Джерард не был гостем этой ярмарки тщеславия, не ассоциировал напудренных дряней со мной. — Она попросила не говорить, что я твой врач, — неловко добавил Джерард, заливая последний панкейк кленовым сиропом. — И про дурку тоже. — Скажу, что у меня диджитал-детокс. Им понравится, — горько усмехнулся я, выпрямляясь и отстраняясь от стола. — Такая твоя мать сучка, — поддержал меня милый друг. — Знаешь, Джерард, вот бы они все подохли, — мечтательно прошептал я, прикрывая глаза. — Это была бы настоящая вечеринка. — Скоро тебе восемнадцать, ты сможешь полностью сепарироваться от родителей. — Для этого мне придётся умереть, — без тени шутки произнёс я. — Может, ты меня усыновишь? — Вернёшься с вечеринки, будешь прорабатывать с психологом свои daddy issues, — усмехнулся доктор Уэй, игриво вороша мне волосы. Джерарду Уэю было 25, и он любил поиграть. Выбирая кисточку потолще, он с ленивой грацией пудрил мне мозги, пока я, подставляя затылок, хлопал глазами — влюблёнными, испуганными, жадными. С каждой секундой, когда я принимал этот дьявольский наркотик, мне всё больше хотелось, чтобы без него мне было плохо. Пальцы смыкались на шее, оставляя синие отпечатки. Собачий кайф сквозь удушье. Гав-гав.

***

— Нам так долго ехать, — зевнул Джерард, с театральной усталостью укладываясь мне на колени. Тёплая щека прижалась к бедру, затылок устроился в ложбинке между моими костями, заставляя меня вжаться в сидение и обратиться к Богу с мольбой, чтобы у меня не встал. Ну пожалуйста, ну пожалуйста, ну пожалуйста. Либидо давно простилось со мной, но тёплое дыхание доктора Уэя в страшной близости к паху взволновало меня вновь, запуская стаю игривых бабочек в низ живота. Я мысленно отрывал крылья каждой порхающей твари. — Не можешь дождаться? — хмыкнул я, в панике гадая, куда деть свои руки, и робко опуская одну ему на плечо. Под тонкой тканью чёрной рубашки — тепло, чужое и опьяняющее. — Там будет гадко, Джерард. Ещё Оливия заставит нас играть в бутылочку. — Ну уж нет, — залился смехом Уэй. — Мне уже не пятнадцать. — Не на поцелуи… — протянул я, закатывая глаза. — На желания, а это ещё хуже. Они у них вечно больные. Расцарапай лицо. Набей рот землёй. Вылей на кожу парафин. У меня было, что им предложить. Пальцы Джерарда скользнули по моему бедру, обнимая его и крепко прижимая к щеке. Я тихо ахнул и бросил боязливый взгляд в зеркало на лобовом стекле. Водителю наши ласки были безразличны. Его пустой взгляд был устремлён на дорогу. Мамочка, естественно, вызвала нам бизнес-класс до пентхауса Оливии, а значит, паранойя была излишней. — Ты знаешь, что в коробке? — убрал руку с плеча Уэя я, подхватывая подарок с сидения. — Твоя мать не сказала, — заёрзал он на моих бёдрах. — Неважно, — хмыкнул я, заправляя за ухо его непослушный локон. Джерард поморщился очаровательно. Мило до боли в зубах. — Не думаю, что Оливия будет распаковывать подарки вовсе. Скорее всего, там долларовая котлета. — Вытащим пару купюр? — абсолютно серьёзно предложил он, лениво поглаживая мою ногу сквозь джинсы. Я готов был поклясться, что его прикосновения не привиделись мне во влажных мечтах. Доктор Уэй пытался меня соблазнить. Пока он проверял границы, мне уже не хотелось его девственного румянца на щеках, нежных слов, ласкающих слух. Как любой подросток, я грезил лишь о том, чтобы его пальцы проскользнули под резинку моего белья, чтобы его приоткрытые губы прикоснулись к моей набухающей плоти. — Давай, — усмехнулся я, отгоняя грязные мысли и аккуратно разворачивая коробку. Внутри действительно были тысячи три баксов, и я вытянул несколько купюр, заправляя их в задний карман джинсов Джерарда, невзначай проводя ладонью по округлости. — Ты что, меня лапаешь? — вдруг разгневанно схватил меня за руку он, и кровь мгновенно отошла от моего органа. — Не забывай про субординацию, придурок, — выпрямился он с моих колен, обиженно отодвигаясь. Джерарду Уэю было 25, и он любил поиграть. Мгновение назад он с ленивой грацией тёрся лицом о мою промежность, а теперь смотрел на меня так, будто я нагадил в угол его идеально вычищенного, почти святого разума. — Ты вообще понимаешь, что делаешь? — спросил этот лгун, вытягивая купюры из заднего кармана и небрежно бросая их обратно в коробку. Я мечтал сорвать с него маску, вот так, с корнем, с мясом, с истеричным криком: «Признайся, тебе нравится!». Мечтал обжечь его наивные девчачьи ресницы. Мечтал прямо на заднем сидении запутаться в его локонах и, расстегнув ширинку, забить рот своим желанием, чтобы он давился и отталкивал меня, царапая бёдра. Но вместо этого я лишь хмыкнул: — Извини. — Боже, — он театрально откинул голову назад, стукнувшись затылком о подголовник. — Неужели я так на тебя влияю? Я отвернулся в окно, чтобы не видеть этого представления. Сумерки, выжженный закат, огни проносящихся машин. Всё слишком быстро, слишком ярко. — Фрэнк, — Джерард нагнулся ближе, опираясь локтем о моё плечо. — Хочешь искренний совет? Я знал, что он скажет, но всё равно кивнул. И доктор Уэй прошептал мне на ухо, опаляя кожу жарким дыханием: — Не пытайся трахнуть своего психотерапевта.

***

Пентхаус Оливии сиял стеклом и золотом. В нём было слишком много воздуха и слишком мало жизни. Здесь вечно пахло парфюмом за тысячу долларов и выветрившимся шампанским. Гламурные алкаши и напудренные дряни с коктейлями в руках протирали дизайнерскую мебель своими обтянутыми шёлком задницами. Кто-то снюхивал дорожку прямо с кофейного столика. Кто-то заливался безобразным смехом у камина, пуская кольца сладкого дыма. Каждый саморазрушается по-своему, подбирая дурную привычку под цвет глаз. И я знал, за чем первым потянется Джерард. — Фрэнк! — визгнула Оливия, хватая меня за плечи. Её наращённые ногти невинно впились в кожу, чтобы удержаться на шпильках. Глаза будущей звезды сияли пьяным блеском. Губы размазаны красным. — С Днём Рождения, подружка! — вручил я подарочную котлетку шатающейся дуре. — Мерси, — крепко чмокнула меня в обе щеки Оливия, оставляя следы помады. — Я так рада тебя видеть! И тебя, доктор… — Уэй, — напомнил Джерард, подмигивая. — Фрэнки, ну ты меня до смерти напугал. Думала, ты сдох, — причитала она, размахивая бокалом с шампанским так, что капли летели на её собственное платье. Золотые пайетки сверкали в тёплом свете ламп, отбрасывая тысячи бликов. Я хмыкнул, вытирая её поцелуи с лица. — Диджитал-детокс, малышка. — Чёрт, ненавижу это слово, — фыркнула Оливия, делая жадный глоток и морщась от взрывающихся пузырьков игристого. — Но как можно было пропасть на столько времени? — Я в аскезе, — юлил я с нервной усмешкой на кончиках губ. — Надеюсь, не от алкоголя, — протянула она свой полупустой бокал Дом Периньона, кокетливо поправив тёмные кудри. — Только оставь своему красивому спутнику. Я сделал глоток, передавая бокал Джерарду. — А теперь будьте хорошими мальчиками и играйте с нами, — её тонкие пальцы скользнули по щеке Джерарда, спускаясь к шее. Я видел, как напрягся его кадык. Оливия любила власть, пусть и мелочную, пусть и на миг. — Мы скоро присоединимся, — шепнул ей Джерард, и Оливия, улыбнувшись нам двоим, упорхнула в толпу.

***

Каждый саморазрушается по-своему, подбирая дурную привычку под цвет глаз. И я знал, за чем первым потянется Джерард. Наглые болотистые глаза Уэя возбуждённо сверкали, пока он скручивал косяк с отточенной сноровкой. Лёгкий хруст бумаги, точные движения пальцев, щелчок зажигалки, и в воздухе разлился сладковатый манящий запах, который не спутаешь ни с чем. Мой ангел-хранитель втянул дым и блаженно прищурился, передавая жирно набитую самокрутку мне. — Твои таблетки не конфликтуют с травой, — обронил он, с самодовольной улыбкой хвастаясь: — Я специально так подбирал. Джерарду Уэю было 25, и он не походил на других мозгоправов. Ещё в мой первый день в дурдоме он предприимчиво понимал, что с его лёгкой руки мы будем сбрасывать пепел с этого балкона снова, уже лакая не водку-мартини. Месяц назад я был лишь отродьем Лупа, а не пленником дурки. Джерард — очередным психотерапевтом, а не чёртовой зазнобой. Моим опасным влечением и главной дурной привычкой. Исцеляя меня, убивая меня, он был так прекрасен. Сладкая горечь с хрипом зацарапала гортань, словно ржавая проволока, прокатилась по трахее, оставляя ссадины на слизистой, скользнула в лёгкие, пробежалась по венам. Я сорвался на судорожный кашель, выплёвывая клубы черноты. — Мальчик мой… — тихо рассмеялся Джерард, легонько хлопая меня по плечу. Ещё одна робкая попытка, и самокрутка вернулась к нему. Трава делала мир тягучим, как патока. Голоса вечеринки растворялись, будто кто-то убавлял громкость реальности. «Просто убей себя» — затухало эхо сновидения в моей голове, когда я тушил его глотками шампанского. Я сделал новую несмелую затяжку с его рук. Окна небоскрёбов горели мозаикой чужих жизней. Внизу ползли огненные змеи фар автомобилей, и где-то вдалеке, приглушённо, как под водой, звучала сирена. Я запрокинул голову, вглядываясь в потолок, в прожилки гипсовой бутафорской лепнины, в то, как свет скользил по ней, создавая иллюзию движения. — Скажи, какого цвета мои глаза? — решился узнать я, оборачиваясь к Джерарду. Его силуэт оставался чётким на замыленном фоне. Безмятежность и уверенность — будто травка не брала его так, как меня. Джерард лениво прищурился и выдохнул дым мне в лицо, не торопясь с ответом. — Зелёные. Тик-так. Тик-так. Он провёл подушечками пальцев по острой скуле, и моё сердце пропустило удар. На миг мне показалось, что он притянет меня ближе, но его ладонь скользнула вниз, оставляя после себя дрожь под кожей и лёгкое разочарование. — Правда? Я помнил лишь серую радужку в утомлённых глазах и сам не заметил, как с Уэем монохромная реальность начала возвращать краски, как мне подобрали пастельно розовый, голубой, лимонно-зелёный и красный, что не выпускаются без рецепта. С ангелом я обретал то, о чём грезил лишь во снах, и предательски влюблялся. — Да, — протянул мне косяк он. — Самые красивые. Я мечтательно ахнул, веря этому лгуну и наслаждаясь тем, как акварельный мир медленно закручивался в нежном вальсе вокруг нас. Громкий гул, взрыв смеха, визг. Адская какофония потревожила нас вибрирующей мутной волной. Мы оба дёрнулись, когда дверь на балкон с силой распахнулась, выблёвывая на нас пьяную стаю, вскружённую музыкой и собственным мнимым величием. Их лица были размазаны, а голоса наоборот — резкие, словно кто-то выкрутил контрастность звуков на максимум. Было в их силуэтах что-то враждебное, и я неосознанно притиснулся к Джерарду, ища в ангеле-хранителе спасения. — Ссыкло, делай уже, — кто-то толкнул вперёд долговязого парня с неестественно белыми, почти светящимися в неоновом свете волосами. — Ладно, смотрите, суки! И прежде чем я успел спросить, что именно мы должны смотреть, он рванул к перилам, легко перемахнул через них, перелетая на соседний балкон, где поблёскивал в свете фонарей бассейн с приглушённой кобальтовой синевой водой. Толпа радостно завизжала, зааплодировала, проглотила в себе, вытискивая нас с Джерардом от перил и выплёвывая позади себя. Пьяные крики и мои тщетные попытки объяснить происходящее зарождали во мне уязвимость и паранойю, заложником которой я нередко становился от травы. Я слышал, как долговязый парень театрально охнул и рухнул в бассейн прямо в одежде с глухим всплеском фонтана воды. — О боже, я их всех боюсь, — я схватил Джерарда за руку, и тот расхохотался громко, раскатисто. Его смех бился о бетонные стены, возвращаясь назад. — Глупыш… — улыбнулся он мне, поднимая мой подбородок. — Ты такой хороший. Его лик был безмятежно и беспричинно весел, а лживые нежности ласкали мои уши. — По-моему, происходит полный бред, и это очень даже смешно, — внушал он мне, успокаивающе поглаживая меня по щеке. Я не знал, говорил ли он про вечеринку, про меня или про весь этот мир в целом, но я верил ему. И мне захотелось смеяться, смеяться, смеяться над жизнью тоже. — Я с тобой, а значит, всё в порядке. Смех ангела умывал запятнанный мир, делая его неестественно насыщенным, а происходящее действительно смехотворно абсурдным. — Он не двигается! — Что за херня… В бассейне долговязый парень лежал на животе, раскинув руки. Его платиновые волосы распластались по гладе воды, и на секунду мне показалось, что он выглядел как покойник. Пьяный утопленник, захлебнувшийся хлоркой, который играл слишком правдоподобно. Секунда, две, три — воздух наполнился липким удушающим напряжением, и вот уже кто-то рвался через толпу, пытаясь перелезть через перила, кто-то причитал, а самые трусливые дряни бросились в бегство вовнутрь. В глазах плясала паника, в движениях — судорожная обречённость. Мы с Джерардом, прислонившись к стене поодаль от всех, обменялись хитрыми взглядами и захлебнулись в безудержном, рваном, злом-злом смехе. Начиналась настоящая вечеринка.