More Expensive Than Drugs

Kaleo — I canʼt go on without you Субботний вечер пахнет сыростью, алкоголем и кровью на ранее белой майке Чонгука; пахнет водоворотом из мыслей и бездумными идеями (как средство избавления от тех самых мыслей), чужими людьми, энергетиками и мокрой землёй. Чон хотел бы выпить ещё, но в кармане денег осталось разве что на пачку каких-нибудь дешёвых сигарет и жвачку, а потому он выбрасывает пустую бутылку от крепкого рыжего в урну, в последний раз окидывает взглядом облезлое старое здание, словно бы сгорбившееся от усталости и невыносимой жизни в неблагополучном районе, а потом отворачивается и уходит. Внутренности выжигает количество выпитого, впитанного, обдуманного, осознанного и мысленно промотанного уже миллион раз. Чонгук пытается вспомнить и вычислить, когда всё пошло не так, и чувствует, как к горлу подступает тошнота, а в сердце, кажется, впивается раскалённая острая медь. Он борется с желанием улечься спать прямо под ближайшим деревом и, еле переставляя ноги, идёт домой; достаёт из заднего кармана грязных джинсов покоцанную прямоугольную пачку, вытягивает отчего-то немного смятую сигарету, зажимает фильтр между разбитых губ, тонкими пальцами щёлкает колёсиком на зажигалке — та искрится и огнём целует утрамбованный табак. Чон вдыхает — вдыхает и чувствует себя наполненным хоть чем-то. Никотином, ядовитыми облаками, скопищем чего-то неосознанного или осознанного лишь отчасти. Он хочет позвонить Тэхёну. Безумно хочет набрать уже выжженные где-то внутри цифры, говорить сначала о чём-то отвлечённом, а потом, задыхаясь от беспомощности, рассказать о том важном, что тонет вечерами в алкоголе, а закончить всё каким-нибудь абсолютно не важным вопросом, лишь бы Ким не начал его жалеть или не ответил тем, чего Чон определённо не хочет слышать. И ему снова вспоминается всё, что он отчаянно пытался если не забыть, то хотя бы спрятать где-нибудь в недрах памяти: линия обкусанных губ, изгибы чужого тела, острые ключицы, колени и плечи, тонкие запястья, длинные бледные пальцы, глаза — искрящиеся и добрые, родные; широкая спина с рельефами выступающих лопаток, ощущение собственных губ на чужой шее… Чонгук вспоминает ночные разговоры о всяком: о детстве, музыке, школе, о бессмысленности планировать всё заранее, о том, как сложно быть взрослым, о глупых и безумных поступках, о неидальности идеалов и завораживающей красоте всего неидеального. Ему вспоминается, что Тэхён любит альбиносов, рыжих, щербатых, пухлых или запредельно худых, и ему думается, что всё закономерно: у Чонгука внутри всё выцветало и кренилось, а Тэхён пришёл, чтобы полюбить эту его вынужденную неидельность. Полюбить и исправить. А затем разбить вдребезги. Он до сих пор помнит дурманящий привкус чужой кожи на губах, подушечки пальцев помнят твёрдость выступающих рёбер, а язык — влажность чужого рта. Чон вспоминает, что волосы Кима пахнут лаймом и мятой, а на ощупь они слегка жестковатые, но приятные. Тэхёна до сих пор хочется обнимать бережно и крепко, хочется прикасаться к нему, целовать его, дышать им, прижимать его к собственной груди и самому вжиматься в него, кусать и тут же зализывать... Кима мало было даже тогда, когда его кожа плотно прилегала к коже Чонгука, а тела двигались в размеренном темпе; его было мало, когда их дыхания сплетались и путались, как, в общем-то, и языки, пальцы, мысли, звуки, хрипы и слова. Чонгуку бы безумно хотелось стать частью Тэхёна, чувствовать его максимально близко, так, чтобы ближе уже совсем никак, он хотел бы знать Тэхёна полностью, запомнить каждую молекулу, каждую привычку и особенность. Теперь же Кима совсем нет рядом, а Чонгука, кажется, что-то жвалами размельчает изнутри, и от этого так отвратительно, что он всё же набирает зазубренный наизусть номер и вслушивается в длинные, звенящие в барабанных перепонках гудки. А потом их сменяет осточертевший женский голос: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».