Save Me

      Теплые волны оглаживают аккуратные детские стопы с маленькими пальчиками, охлаждая после жаркого дня. Сокджин смотрит лениво, расслабленно нежится под солнцем, убирая легкую челку от непослушного ветра. Прекрасно слышит шаги по песку, фирменный жест пальцами от запястья до плеча, заставляющий закрывать глаза и подаваться спиной назад, прижимаясь к груди. За пролетами ребер стучит любимое сердце, чувствовать каждый стук которого невыносимо важно. Хриплый голос ласкает ушко, словно крылья бабочки. Так невесомо, легкими касаниями по барабанным перепонкам, с жадностью улавливающими каждый звук. — Скучали? — Очень. Сокджин отвечает через мгновение, выдыхая это «очень» с не меньшей нежностью и желанием, слушая смех и открывая глаза, махая маленькому Тэхену, копающему норку для водных фей. С полной уверенностью, что они существуют. Каштановые пряди переливаются на солнце, а квадратная улыбка предназначается отцу. Но не отвлекается, только машет синей лопаткой быстрее, спеша закончить, пока не позвали домой. Намджун целует в шею, обнимая со спины и положив подбородок на любимые плечи. Слушает шум волн и рассматривает начертанное на шее вдоль сонной артерии собственное имя. Сокджин в его объятиях всегда расслабляется, позволяя грузу ответственности сползти и упасть у ног, заставляя себя дышать свободней. Счастье измеряется в подобных моментах. Жмурится, когда горячие губы касаются имени, проведя дорожку из слюны и любви. — У него упорства хватит весь пляж перекопать. Что он делает? — Намджун усмехается, смотря, как Тэхен поправляет панамку и что-то рассказывает волнам, указывая на ямки. Не хватает слов, чтобы благодарить за сына, которого с трудом, но подарил ему Сокджин несколько лет назад. Их общая небесная награда. — Проснулся и загорелся идеей построить дом для водных фей. Даже каждой имя дал. — Старший открывает глаза, рассматривая их ребенка и смеясь, чувствуя щекотку на ребрах. Сердце отдает теплым, мурашками по коже от счастья, не задохнуться бы. — Незаурядность фонтаном бьет, смотри, как бы панамку не унесло. Сокджин фыркает на слова, снова закрывает глаза, прислушиваясь к мерному течению времени, даже закрытыми глазами четко видит движения аур и потоки Вселенной. Красное на полотне Мира проскальзывает незаметным, не до него сейчас. Только шум, действующий усыпляюще, успокаивающе поглаживая по запястьям, переплетая пальцы. Просто будь счастлив.

***

      Открывать глаза сложно, слипшиеся ресницы заставляют буквально с силой раздирать веки. Дворники на машине с трудом справляются с водной стихией, смахивая капли в стороны. Сокджин трет затекшую после сна шею, зная, как будет болеть после. Он все никак не привыкнет. Собственный голос звучит натянуто, с болезненными нотками по расстроенным струнам. — Где мы? — Хапчхон скоро будет. Зафиксирована новая активность. Намджун отвлекается от дороги буквально на секунду, мазнув взглядом по сонному супругу. Дорога скользкая от ливня, не позволяет достаточно набрать скорость. Мокрые ели, покрытые туманом, словно облаками безнадежности, кажутся бесконечными. Сокджину бы снова прикрыть глаза, перемотать последние счастливые моменты, которые были до саморазрушения и криков боли, утопающих в безнадежной ночи. Внутри снова отдает болью, аура уже как пять месяцев даже не заходит в пределы сердечной мышцы, огибая строго по центру. От ямочки между острыми ключицами, по центру, и уже только тогда касаясь талии. Сердце не в системе. Тэхен уже как долгие три тысяча шестьсот часов не с ними. Потерян между подобными чертовыми елями, покрыт туманом, и даже огромной силе Сокджина не докричаться до любимого ребенка. Карта в красных пятнах, отметинах, подписях и отметках. Попытки, заканчивающиеся провалом, новой болью и ранами, аура отслаивается частями, нитями спадает к ногам. Молитвы уже не помогают, но Сокджин упорно верует, смотря в любимые, но усталые глаза. Видит в них земного Бога, еще способного сжимать руль до побелевших костяшек и новых ранок на губе. Не показывай отчаянья. Крестик на запястье прилип к синим венам, стараясь извиниться. Сокджин осторожно тянется к руке Намджуна, переплетая пальцы, ловя благодарную, легкую улыбку на губах. — Не нужно. Улавливает попытку влить больше сил, наполнить тело любимого нитями красного с розовым цветом. Сокджин выдыхает и успокаивается на мгновение. Ему тоже нужны силы, но каждый раз забота о других сильнее. Каждый раз.       Город встречает еще большим туманом, скрывая под собственной маской еще одну потерю. Старший не чувствует ни единого присутствия Тэхена. Уже давно не верит собственным способностям, никогда прежде не подводившим, никогда прежде не сбивавшим с пути. Дождь падает за шиворот куртки, заставляя ежиться; сентябрь слишком холодный, мерзкий, наполненный каждодневными царапинами. Намджун закрывает машину, смотрит на огни супермаркета с неверием, усталостью, улыбается немного фальшиво. Улыбка тут же соскальзывает под внимательным взглядом старшего. — Мог бы в машине посидеть. Незачем мокнуть обоим. Сокджин пожимает плечами, оставаться один на один с собственными мыслями давно не хочется. Старый супермаркет выглядит одиноко среди намокших, унылых домов, и жить от этого явно хочется меньше. Сокджин благодарно кивает на открытую внимательным Намджуном дверь и заходит отогреться. На кончиках покалывает от холода, незаметно прокравшегося в слабое тело, державшееся только на обещании найти и забрать. Полки с продуктами кажутся игрушками, специально распиханными настолько аккуратно. Сокджину кажется, что он снимается в мультике или в фильме черно-белых далеких восьмидесятых годов и где-то сейчас должна быть перестрелка. Он не может найти объяснения подобным ассоциациям, а потому покорно следует за супругом, взявшим корзинку и методично наполняющим ее чем-то невероятно фальшивым. Как и существование Сокджина, как он думает. Он останавливается возле детского отдела, цепляясь взглядом за одинокие игрушки, в глазах которых вынужденное нарисованное счастье. Проводит пальцами по мягкой шерстке и качает головой. Хотелось бы так обнять Тэхена, гладя по послушным прядям, унаследованным от него, Сокджина. Смотреть во внимательные, с недетской серьезностью глаза, такие же, как у Намджуна. Сердце отдает горечью моментально, цепляясь за мысли и выворачивая клубок наизнанку, ворсинками отравляя кровь. Сокджин не замечает, как слезы сами появляются на глазах, а голова опускается ниже, скрывая от посторонних собственное отцовское горе. Он бы нашел своего маленького сына, поставил бы на колени этот мир и педантично, тщательно расследовал бы каждый участок, перевернул все вверх дном, только бы найти хотя бы один след маленьких стоп на песке этого мироздания. Но способности Сокджина затуманены, словно кто-то выше нарочно отрезает острым ножом все нити между отцом и сыном, оставляя одиночество и боль. Старший убирает руки от игрушек, запрокидывая голову и выдыхает внутренним ядом, немного успокаиваясь. Ловит пухлыми губами слезы, кончиком языка стирая их с уголков. Пальцами прерывая дорожки. Так уже намного лучше. Находит Намджуна в отделе напитков, с серьезным видом выбирающего лучшее из предоставленного. Сокджин тянется, обнимая сзади, и, как тогда, целует в шею, словно хочет вернуть обратно. Любовью развернуть историю и поставить жирный крест. Намджун легко улыбается, ободряюще поцеловав в щеку, повернув голову и наконец выбрав необходимые напитки. Дождь на улице обернулся лишь остатками, противно хлюпающими по водостоку, собираясь последними каплями на стеклах. Сокджин ждет у выхода, пока Намджун расплачивается и собирает покупки в пакеты. У них ведь и нет времени для нормальной пищи - лишь изредка останавливались где-то переночевать, когда уставшее тело уже отказывалось работать. Сокджин ведет плечами, не замечая легкие шаги, преследующие его позади. Смотрит на хмурое небо, обнимая себя за плечи и как-то грустно усмехаясь. Тяжело не думать. Машина одиноко дожидается в надвигающихся сумерках, и Сокджин действительно не знает, что делать. Их обычный маршрут — полицейские участки, в котором фотография Тэхена уже как несколько месяцев висит на доске поиска. Толку от этого Сокджин не видит. Но сидеть дома, смотря в окно и дожидаясь новостей, еще хуже. — Вы ведь Ким Сокджин, верно? Тот ясновидящий из программы, — хриплый голос прерывает раздумья, заставляя вздрогнуть и оглянуться. Мужчина в потертом плаще выглядит устало, на коже видны царапины и запекшиеся ранки. Кожа неприятно покрыта красными уродливыми налетами гноя на щеках. — У вас еще сын пропал. Я видел объявления, и по телевизору транслировали. — Мужчина улыбается мягко, достав из пачки сигарету и ловко прикурив. Сокджин выдохнул, посмотрев в серое небо, воздух стал слишком насыщен дымом, заставляя кашлять и недовольно крутить головой. — Рад, что у вас находится время смотреть телевизор, — Старший говорит тихо, немного хрипло, после недавней болезни голос еще не вернул свою сладость и мягкость и казался совершенно чужим. Мужчина хмыкает откровенно, делая затяжку, и выдыхает с натугой, словно легкие не желают отдавать никотиновый яд. Молчание становится удушающим, тяжелым, в горле першит неприятно. Сокджин прикрывает глаза, чувствуя родное тепло рядом и легкое касание к пальцам. — Все хорошо? — Легкий шепот обдает мгновенным облегчением, вырывая из серости и собственного уничтоженного мира, собранного из мельчайших деталей. Но затеряна главная, и теперь ничего не восстанавливается. Сокджин кивает медленно, скользнув по мужчине, который теперь улыбался несмело, встретив взгляд Намджуна. — Идем, здесь недалеко полицейский участок. Для начала побываем там. Сокджин выдыхает тяжело, но покорно идет, стараясь не наступать на лужи, занимавшие практически каждый участок. Холод окружающей среды медленно проникал внутрь, грозя снова довести до простуды. Так просто и легко, щекоча порывами ветра. Намджун уже упаковывает вещи, когда слышит легкое покашливание позади. Сокджин касается пальцами мокрой двери, уже готовясь, садится в надоевшую до чертиков, но такую удобную машину. — Вы что-то хотели? — Намджун оборачивается моментально, следя за каждым движением, напрягаясь, способный в любой момент защитить своего Сокджина. Это уже больше, чем инстинкт, на шее имя написано чернилами, взятыми из самого сердца. Не вырежешь, не перекроишь. Больше ошибок допускать не хочется. — Кажется, я видел вашего сына, Ким Тэхена. Всего пары слов хватает, чтобы Сокджин начал задыхаться, впиваясь взглядом в этого странного чужака, мнущего пустую пачку сигарет. Намджун отходит быстрее, едва ли не за грудки притягивая мужчину, выдыхая судорожное «Где?».       Машина останавливается возле небольшого дома, практически на границе города. Сокджин улавливает странное движение возле дома, сжимая кулаки и отыскивая взглядом супруга. Намджун выглядит сосредоточенным, сильным, способным сейчас же ломать и крушить. Старшему всегда казалось это магически притягательным и завораживающим, эта невероятная сила внутри, защита, которую необходимо или побороть или стать ее жертвой. Мужчина хлопает дверью машины слишком громко, но сейчас все равно. Он идет первый, проводя гостей по деревянным ступеням на третий этаж. Каждый про себя считает, что на каждой второй слышен неприятный скрип и хруст, словно сейчас все обвалится и старый дом поглотит чужаков в своем нутре. Дверь открывается слишком легко, заставляя Сокджина инстинктивно прижаться к любимому. Деревянный пол в тусклом свете казался практически черным, а серое небо дополняло картинку одиночества и сожаления. Сокджин останавливается, пропуская мужчин вперед и осматривается. Сердце тревожно сжимается, а спектр эмоций слишком расслоен, не понять. Словно рой мух, жужжащий над самым ухом, сбивающий мысли в липкий непонятный обрывок из собственной летописи разума. — Джин. Намджуну хватает всего одного слова, чтобы обратить все внимание на себя. Старший заходит в небольшую комнату, заставленную немногочисленной мебелью. Продавленный диван усеян подушками странных и ярких цветов, режущими глаза казавшимися чужими в обители серости. Мужчина под взглядом Намджуна включает экран, загорающийся сначала черным, а после синим. Плеер с чавканьем загружает кассету, заставляя дыхание стать тяжелым и частым. Сокджин подходит ближе, сжимая в руке крестик, впившийся в ладошку острым концом, но сейчас это не имело значения. Мужчина отходит от экрана, неловко переминаясь с ноги на ногу, смотря куда-то в сторону, пока на экране отображается улица и идущий по ней мальчик. Сердце пропускает удар, после еще один, уносясь в дикий ритм от боли и отчаянья. Старший вглядывается в черты, на плохой съемке все выглядит смазанным, кроме цифр, указывающих на третий час ночи. Намджун сжимает стол до побелевших костяшек, сглатывая вязкий комок, застрявший в горле. Мальчик, идущий по пустой улице, двигается плавно, шевеля губами, словно читает что-то, в свете фонаря зрачки отражаются слишком белым, заставляя тело покрываться мурашками. Сокджин вглядывается в каждый шаг, напрягая зрение до максимума, пока не выдыхает. Способности, пытающиеся отследить потоки ауры, возвращают единственный ответ, и ему нет причин не верить. — Это не он. — Старший опускает голову, упираясь лбом в плечо Намджуна. Что-то внутри дергает сильно, натягивая струны души до предела - болезненное, заставляющее слабеть. Самое страшное - дать сначала повод надеяться, чтобы после отодрать эту самую надежду с куском сердца, заливая пол горячей кровью. Намджун закрывает глаза на мгновение, чувствует, как прижимается любимое тело, ища поддержки и защиты. Слабость - непозволительная черта, но в данную секунду как нельзя неконтролируемая. — Спасибо, что показали. — Намджун пожимает руку мужчине, который слабо улыбается, заставляя Сокджина дернуться. Что-то затаенное, скрытое ворочается внутри, не позволяя сконцентрироваться. Старший крутит головой, осматривая картинки и рисунки на стенах, покрытые налетом черноты. Подходит, вглядываясь в рисунки, а в голове подозрительно шумит, заставляя закрыть глаза и вслушиваться. Чувство, словно череп расширяет свои границы, позволяя видеть намного дальше. Чертить объекты, не видя их в реальности. Заглядывать глубже, обжигаясь об чужой взгляд за стенкой. Потрескавшиеся губы говорят сладкое, острый язык облизывает кровавые ранки, тонкие пальцы лепят противное, горькое, с налетом тошноты на веревку. Черные, грязные волосы в остатках мяса, белоснежные мягкие тела ворочаются в тесноте, стараясь выползти, обрести крылья, как и их родители, жужжащие и бьющиеся в закрытые окна с решетками. Сокджин оступается, ударяясь поясницей об угол стола и тихо шипя от боли, Намджун отвлекается, смотря внимательно, моментально улавливая изменения во взгляде и движениях. — Зачем вы привели нас сюда? Сокджин выдыхает хрипло, стараясь не вглядываться в рисунки и не обращать внимания на шум в голове, напоминающий рой мух. Коридор становится совсем темным, обжигает взглядом, и старший, напрягая зрение, может различить дверь. «Врата геенны огненной» проносится в мыслях помимо воли. Намджун наклоняет голову, не вмешиваясь, давая время ситуации набрать физическое напряжение. — Я думал, что на камере зафиксирован ваш сын. С чего бы мне… — Что за той дверью? Сокджин перебивает сразу же, почувствовав фальшь и дерганье сжатых нитей. Черное покрывает плечи хозяина квартиры, оседая пеплом, старит кожу, делая ее серым пергаментом. Сумерки надвигаются слишком быстро, а подушки в ярких тонах заставляют чувствительные глаза слезиться. Намджун переводит взгляд в коридор, вглядываясь в темноту, пока Сокджин пытается отдышаться. Каждое движение отдается внутри липким, прилипает к коже, явственно отдает тухлым. — Я тоже отец, вы поймите, — Мужчина вздыхает, под тяжелым взглядом Намджуна идет по коридору. Сокджин чувствует, как его пальцев касаются теплые, переплетая, прихватывая висящий на запястье крестик, и тянут следом. Любимый не спрашивает, зная, что не отступятся, раз попали сюда. Замок болезненно скрежещет, выпуская из своих объятий железные кольца, падающие змеями у ног хозяина. Сокджин старается не смотреть сразу, вставая за спину Намджуна, не чувствует опасности, но ему нужно еще немного времени. В последние несколько дней способности выматывают особенно сильно, и каждое такое использование ведет к нескольким часам ужасов и кинолент последних мгновений с любимым сыном, который еще был рядом. Старший не сразу открывает глаза, даже слыша сдавленный кашель супруга, прикрывающего рот и нос, закрывая доступ к запаху. Сокджину ничего не стоит смотреть закрытыми глазами, ленты вьются вокруг существа мерзкими червями, обвивая и стирая друг об друга гниющие, покрытые белесым гноем, чешуйки. — Джина-а, — тихое, сжимая руку, уговаривая не смотреть и тотчас выйти. Сокджин улавливает каждое движение опытно, зная, что значит эти переплетенные пальцы и дыхание через раз. Открывает глаза и пропускает первый удар, давится тем, что транслируют органы чувств. Мужчина на фоне картины выглядит жалко и униженно. Потертое пальто и смятая пачка сигарет, выкуренная фактически за несколько часов. — Это моя младшая дочь, Хиери. Старшая пропала однажды из дома, и последнее, что я видел — невнятное бормотание и быстрые шаги в три часа ночи. А теперь она говорит по ночам разными голосами и… — Мужчина не успевает закончить, девочка встает и молча идет к углу, спокойно и неровно бьется лбом о стены комнаты. Сокджин сглатывает, понимая, что в таком же ритме стучит его собственное сердце. Он становится уже рядом с Намджуном, хмуро осматривающим комнату, заострив внимание на чучеле животного, слепленного из остатков еды. Небольшой теленок стоит на стуле, взглядом гипнотизируя стену. Намджун сжимает пальцы любимого сильнее, проследив траекторию, и понимая, что же увидел Сокджин, стоя прямо за стеной этой комнаты. — Священника вызывали? Намджун напрягается, когда старший включает свет в комнате, разгоняя нависшие сумерки. Мерное жужжание становится неспокойным, заставляя девочку с грязными волосами в остатках каши и мяса замереть. Застыть в темном углу, позволяя личинкам копошиться в остатках более спокойно. Сокджин боится прислониться к стене, на каждой вырезаны непонятные символы и образы. Чувствует, как за ним наблюдает странный идол, установленный на единственный в комнате стул. Величественный и непоколебимый в своем совершенстве и силе. — Сказали, что нужно бы ее в лечебницу отправить. — Так почему не отправили? — Сокджин отвечает более ядовито, чем хотелось. Страдания чувствуется слишком отчетливо. Душа запертая в зловонном теле вызывает сожаление и сочувствие. Девочка слушает молча, так же и стоя в своем углу, не реагируя на слова и действия. — А вы бы своего сына отправили, зная, как работает медицина в таких учреждениях? — Мужчина криво усмехается, смотря в глаза сначала Сокджину, а после и Намджуну. Пергамент лица становится еще более мятым, отчетливым, морщины в уголках глаз взрываются затаенной болью. — И вы решили заманить нас сюда? — Сокджин улыбается все так же едко, не понимая, почему желчь разливается в теле такой приятной истомой. Крестик отдается болью, впивается в кожу, а сердце заходится в ритме. Догадка уже как несколько минут была на поверхности, вызывая осознанный и печальный вздох от Намджуна. — Я уже сказал, я тоже отец. И я пошел на это ради своих дочерей, как и вы колесите по всей стране в поисках своего сына. Это общая боль, и не нужно ею меня попрекать! Молчание волной прокатывается по комнате, когда слышится тихий, наполненный странным шелестом и чужими нотками смех. Проходит мурашками по коже, заставляя вжать голову в плечи, наблюдая, как маленькая девочка медленно поворачивает сначала голову, а после и остальное тело. Пальцы сжимаются и разжимаются хаотично, неконтролируемо, зрачки закатываются внезапно, пока Хиери содрогается в конвульсиях. Мухи словно притихли, благоговея от картины, заставляя Сокджина замереть на месте, пока девочка подходит к стулу, оглаживая тонкими пальцами спину тельца. Ногти подцепляют личинок, срывают с уютных гнезд, и они небольшим градом сыпятся на пол и ноги девочки. Сокджин сглатывает, тошнота кислотой поднимается с желудка, стремясь выйти. — Хиери, солнышко, отойди. — Мужчина тянет руки к своей дочери в попытках убрать детские руки от гноящегося мяса. Сокджин вздрагивает, слыша, как барабанные перепонки перегружены чужим, мерзким криком. — Закрой свой рот! Грохот по стенам отзывается в спинном мозге, заставляя подскакивать от громких и яростных ударов. Сокджин выдыхает, выпускает из себя чужую ярость и боль, стараясь уловить то доброе и светлое, что есть в каждой из нетронутых детских душ. Светящийся комок теплоты, построенный на небесах, сохранившийся кусок надежды, прошедший через тысячи реинкарнаций. — Джун-а… Сокджин едва успевает, ошметки мяса и личинок расплываются на стене безобразной кучей, а ребенок идет следом, раздвигая пальцы, выпуская отросшие, надломленные, покрытые соком и гноем ногти. Время словно замерло, надломило широкие крылья, погасив остатки собственной силы в хаосе происходящего. Сокджин смотрит в белки глаз, прижимаясь спиной к изуродованной стене, на периферии улавливая, как лопаются попавшие под ботинки личинки мух. Размазываются жижей под ногами, пока небесное дитя расставляет руки-капканы в желании исцарапать лицо посягнувшего на ее территорию. — Exorcizamus te, omnis immundus spiritus omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii, omnis legio, omnis congregatio et secta diabolica, — знакомый голос выводит из транса мгновенно. Намджун стоит перед любимым, защищая своим телом, слова из губ звучат привычно, наполненные верой, сжимая в руках крестик на цепочке. Каждое слово выверенное, выученное, дающее на исцеление, заставляющее девочку остановиться и закрыть глаза руками, расцарапывая кожу. Сокджин понимает мгновенно, делая шаг вперед, Намджун отступает, не отвлекаясь, взглядом прожигая того, кто посмел занять тело ребенка. Сокджин убирает руки от детского лица, заставляя смотреть, зарываясь пальцами в пряди, чтобы не дергалась. — Domine, exaudi orationem meam. Сокджин не видит ничего, кроме лица напротив и черного пятна, оживающего на глазах, складывающегося в карту, пока девочка в его руках изгибается, стараясь вырваться. Длинные грязные волосы бьют Сокджина по лицу, размазывая остатки пищи, заставляя убирать голову, закрывая глаза и рот, чтобы не попали мерзкие белесые твари, продолжающие изгибаться. — Ab insidiis diaboli, libera nos, Domine. — Намджун снимает крестик одним движением, не переставая читать молитву, моля Господа об услужении. Цепочка отзывается тихим звоном, крестя ребенка, которого так упорно, до побелевших пальцев держит Сокджин. Его лицо вымазано в черном, стекающем, Намджун не отвлекается, но прекрасно замечает, как дрожит его любимый, заставляя испорченное дьявольской забавой существо смеяться чужим, противным голосом. — Reddam Domino pro animabus vestris. Me in atrium principis sacerdotum. Et universa terra eius in…* Намджун прижимает крестик ко лбу, прерывая поток слов, заставляя тело дрожать и вырываться из последних сил. Но Сокджин держит крепко, неосознанно оставляя синяки на хрупком, но сильном теле, помеченным печатью Дьявола. Намджун держит крепко, оставляя пятно на грязном лбу. — Ab insidiis diaboli, libera nos, Domine. — Последние слова даются с трудом, горло першит, а в глазах словно темнеет. Ночная мгла проникает мгновенно, заставляя осознать, что лампочка лопнула, ударив осколками по стенам. Еле заметный росчерк тает в темноте, оставляя людей в неведении. Сокджин встает не сразу, еле отцепляя от ребенка скрученные судорогой пальцы. Он расслабляется, чувствует успокаивающий шепот, пока с его лица убирают остатки грязи и разрубленные частички личинок. — Открой глаза, Джин, — тихое, совсем родное рядом, которому нельзя не доверять. Старший открывает глаза медленно, выдыхая, и мажет взглядом по обеспокоенному лицу. Где-то совсем рядом плачет ребенок, всхлипывая, и тянется руками к отцу, обнимающего и укачивающего вернувшееся дитя. — Ты у меня молодец. — Намджун улыбается до ямочек, ловит серьезный и внимательный взгляд, в глубине которого опустошение и боль. Грязная одежда вызывает чесотку на коже, заставляя поежиться в объятиях. Сокджин выдыхает, когда его поднимают на ноги, принесенная свеча освещает комнату, и старший тут же старается разглядеть пятно, которое складывалось в карту. Ошметки сползают по стене медленно, нехотя, вымазывая гноем и гнилью. Но Сокджин помнит, по деталям способен воспроизвести увиденное, сложить из этих мерзких остатков то, что привиделось ему в то долгое мгновение. — Чханнен, — тихое, на грани слышимости, но чтобы Намджун понял. Он кивает, поправляя крестик, берет Сокджина за руку, позволяя увести из проклятой комнаты, помогая вымыть лицо и отряхнуть одежду, которую старшему хочется сжечь. Волосы отдают серой и тухлым, но это исправится немного позже. В свете тусклых ламп Намджун выглядит не менее уставшим, пальцы цепляются за раковину в попытках устоять, собрать остатки сил для последнего рывка. — Мотель находится в десяти минутах езды. Сокджин кивает, не имея сил ни спорить, ни подгонять. Вышедший из комнаты мужчина вытирает остатки очищающих слез, которые сейчас видеть не хочется. Старший спускается сам, прислоняясь к фонарному столбу, пока Намджун объясняет и принимает благодарности от счастливого отца, пожимая тому руку и подсказывая, как избежать подобного в будущем. Сокджин выдыхает шумно, тут же втягивая кислород в легкие, обжигая ночным холодом, вглядываясь в звезды. Стрекот цикад успокаивает, разгоняет адреналин в сердце, заполняя его собственной болью и слезами, скользящими по щекам без разрешения. Сокджин не стыдится, когда слышит Намджуна, утыкается в плечо, позволяя себе показывать слабость перед любимым человеком, зная, что от него не отвернутся. — Я так хочу его увидеть, Джун-а. Снова прикоснуться, обнять и никогда больше не отпускать. Слова вырываются потоком, искалеченные огромной болью и желанием снова услышать задорный смех Тэхена. — Мы обязательно найдем его. Я тебе обещаю. — Легкие поглаживания по плечам и соленый поцелуй в пухлые губы, стараясь забрать боль. Сокджин с трудом перемещает ноги, садясь в машину и прикрывая глаза вплоть до момента, когда теплый голос не скажет, что их номер готов. Десять минут до мотеля, обернувшиеся мгновением, где слышался голос любимого и родного сына, зовущего по имени и протягивающего руки.