Save Me

      Сокджин уже давно забыл, что значит отдых и спокойствие внутри. Тяжесть преследует каждый день, из часу в час становится все тяжелее, крошится и обволакивает сердце. Усталость моральная выводится из организма намного тяжелее, заставляя сжиматься, тереть красивые плечи, покрытые беззащитными родинками. Но сейчас все эти детали закрыты теплым свитером, погода в сентябре отдает холодом и болью, вплетаясь в каждый участок сознания. Сокджин моргает медленно, стараясь не закрыть глаза, под которыми разлиты чернила синего, опухшего, такого явственного недосыпа. Просыпаться от детского родного смеха все тяжелее. Он собирает последние куски родительского сердца, и каждый раз кажется, что эти пять месяцев всего лишь предательский ужас. А на столе ждет горячий, немного горьковатый кофе и болтающий ножками Тэхен, который встал немного раньше Сокджина, осторожно разбудив отца, чтобы достали любимые вафли. — Сколько угодно вафель, только найдись. Старший не замечает, как шепчет это, выдыхая, и мотает головой, стараясь согнать липкую сонливость. Намджун на заднем сидении ворочается, укрываясь в теплый плед, поджимая ноги. Сокджин мягко улыбается, наблюдая, как подрагивают пальцы во сне, эту привычку Тэхен перенял тоже. Противный холод скользит по шее, оставляя поцелуи, но закрыть щелку в окне означало бы остаться без поддержки ветра, который хоть так, но не дает уснуть. За окном пролетают все те же однотипные деревья, покрытые каплями недавнего дождя и отчаянья. Звуки проезжающих мимо машин оглушают, заставляя сильнее сжимать руль машины. Сокджин тихо выдыхает, когда впереди мелькают вспышки молний, предупреждая о скорой грозе, придется будить уставшего Намджуна. Вести машину в такую погоду старший не решается. Взгляд скользит по зеркалу в салоне, желание видеть любимого так же необходимо, как и глоток воздуха. Намджун спит всегда расслабленно, раскинув руки по кровати, стараясь охватить как можно больше места, но всегда прижимает сжавшегося Сокджина к себе. А сейчас ютится на сиденьях, положив на руку подушку. Старший замечает приоткрытые губы, точенные, словно из слоновьей кости, черты лица. Мужественный профиль и длинные ресницы, заставляющие сердце биться сильнее каждый раз, светлые волосы сейчас спутанные и растрепанные, вызывающие желание коснуться. Сокджин мягко улыбается, переводя взгляд на дорогу, всего две слабости в его жизни, и за каждую он готов бороться до конца. Дорога начинает мутнеть внезапно, старший моргает чаще, выдыхая от легкого опасения. Они должны добраться до Чханнена как можно быстрее, долгие месяцы Сокджин ждал хотя бы одной подсказки, и сейчас она у него в руках, сотканная из мяса, гнили и личинок со всей точностью, до мельчайших кусков, сползающих по стене. — Пап. Сокджин пропускает момент, когда детские руки касаются его собственной, а теплая улыбка вызывает клубок боли внутри. Тэхен смотрит внимательно, улыбаясь сожалеюще, болтая ножками в тех самых, его любимых сандалиях. — Тэхен-а, — Сокджин выдыхает, выжимает из себя весь оставшийся кислород, поворачивая голову, комок в горле едва ли позволяет сказать еще хоть слово, когда сын так близко. Улыбка на личике становится квадратной, Тэхен чешет нос, тревожа родинку на кончике, тут же снова с любопытством осматривает уставшего и побледневшего отца. — Пап, когда ты найдешь меня? — Я стараюсь, Тэхена-а, но это почему-то сложно для меня, — Голос совсем хриплый, срывающийся на шепот, а пальцы зарываются в мягкий шелк коричневых волос. Ребенок улыбается, подцепляя крестик на запястье, по привычке играя и рассматривая. Маленькими пальцами водит по выступающим синим венам, немного сдавливая и поднимая серьезный взгляд. — Здесь очень жарко и душно. Сокджин сглатывает, буквально чувствуя, как легкие заполняет дым, вязкий и колющий внутренности. Вторую руку инстинктивно кладет на грудь, стараясь унять обезумевшее сердце, вены на шее вздулись, пытаясь напитать мозг хотя бы последними крохами кислорода. Тэхен качает головой, взгляд у него серьезный и взрослый, но тело словно тает в воздухе. — Нет-нет, подожди. — Пап, тебе пора проснуться. — Мальчик отпускает руку отца, мазнув ногтями по запястью, напоследок сжав крестик. — Тебе правда нужно проснуться. Сокджин мотает головой отрицательно, стараясь в эфирном, уплывающем, имевшем очертание любимого сына, нащупать остатки энергии. Вся надежда на то, что это не очередной обезумевший от утраты сон, и на этот раз Сокджин сможет почувствовать, убедиться, что с Тэхеном все хорошо. Энергия струится к хрупкому тельцу, но не улавливает даже остатков, словно все нити срезаны, смяты, выжжены. Осознание заставляет кричать от внутренней боли, чувствуя, как горькие слезы снова собираются в уголках глаз. Невыносимое повторение, когда потерянная часть души была совсем рядом. — Джин! — Крик пробуждает мгновенно, заставляя ошалело открыть глаза, выворачивая руль, и вдавить педаль тормоза до основания. Машина, заскрежетав, останавливается у обочины, Намджун выскакивает под мерзкий ветер с дождем к переднему сиденью, где дрожит его любимый. — Джин, посмотри на меня, — Родной голос проникает в барабанные перепонки с трудом, тело словно отвергает его, заставляя все еще сжимать руль. Теплые пальцы касаются лица, стирая каплю крови, уже коснувшуюся губ. Сокджин вздрагивает, вжимаясь в кресло все сильнее, способности все еще ощупывают переднее сиденье машины, стараясь выдрать у реальности крупицы знания. — Любимый, — Шепот совсем близко, касаясь уже успевшим замерзнуть носом в щеку, заставляя наконец перевести взгляд. Намджун ловко отцепляет пальцы Сокджина от руля, сжимая в своих. — Что ты видел? Нужно немного больше дыхания, старший открывает и закрывает рот, рыба, вырванная обстоятельствами на берег. Глаза с надеждой смотрят на Намджуна, вырывая из горла мерзкий хрип. — Подожди немного, Джин-а. Сейчас все будет хорошо, — Шепот успокаивающе проникает внутрь, заставляя онемевшее тело ожить, схватиться за ускользающую руку Намджуна. — Я видел его. Видел Тэхена. Он сидел здесь со мной, так близко. — Сокджин срывается, шепчет сбито, глотает слова и буквы, но супруг терпеливо ждет, поглаживая по прядям, надавливая на лоб, заставляя запрокинуть голову. Кровотечение нужно немедленно остановить, но пока лучше выслушать до конца. — Он сказал что-то? — Ему душно и жарко. Там, где он находится. — Сокджин улавливает дрожь любимых рук. Намджун стоит под дождем, рискуя заболеть под пронизывающим холодным ветром. Держит за голову, охлаждая горячего и вспотевшего от переизбытка адреналина Сокджина. Старший шмыгает носом, переползая на пассажирское, давая возможность Намджуну скрыться от холода, закрывая машину. — Ты можешь почувствовать его? Определить, где он? — У меня не получается. Он словно закрыт от меня, словно его больше не достать, — Последние слова даются с трудом, скрип кожи заставляет поднять голову на Намджуна, сжимающего руль с силой. — Не смей говорить так. — Глаза смотрят проницательно, темнеют от боли, побелевшие от натуги тонкие пальцы, кажется, сломаются в мгновение. Намджун выдыхает через минуту, выпуская ядовитый гнев в воздух, отравляя его, но излечивается сам. Дергает на себя бардачок, вытаскивая аптечку и протягивая Сокджину вату. — Займись собой. Старший кивает, опуская голову и прикладывая к носу ватку, в голове до сих пор шум и визг машины, летящей навстречу. Адреналин в крови уже растворяется, заставляя усталость вернуться, градом камней опуститься на плечи. Сокджин посматривает на задумчивого Намджуна, смотрящего куда-то вперед, машина заводится сразу же, мягко съезжая с обочины, но останавливается через несколько минут. С одной стороны лес уже закончился, открывая вид на огромный кедр, стоящий в издевательстве у поля. Сокджин присматривается, стараясь различить, что там заинтересовало любимого. — Подожди меня здесь. — Намджун не спрашивает, только напоследок проводит рукой по щеке супруга, все же целуя в губы, так мягко и интимно. Как и каждый раз. — Я не задержусь без причины, ты знаешь. Но пока сиди здесь. Сокджин с трудом кивает, наблюдая, как Намджун вытягивает с заднего сиденья теплое пальто, поднимая воротник. Дождь еще настойчиво моросит, не давая передышки, заставляя лишний раз себя ненавидеть.       Намджун пачкает ботинки в вязкой, размокшей от плохой погоды земле. Он оборачивается лишь однажды, замечая в машине бледное и обеспокоенное лицо Сокджина. Его и самого трясет без причины, но он явственно видел что-то возле чудовищного дерева, будто специально расколотого пополам чьей-то всемогущей силой. «Тэхен приходил к нему» крутится в голове на повторе, вынуждая сжимать кулаки в карманах пальто. Надежда на то, что милостивый Господь не оставил их в одиночестве с горем и страданиями, греет. Намджун не собирается сдаваться и не позволит это сделать Сокджину, даже если это означает тащить весь груз на себе. Это все неважно, если на кону стоит счастье их небольшой, но крепкой семьи. Дерево действительно оказывается огромным, макушка шевелится от ветра, а ветки словно перешептываются, нависая над землей, угрожая. Но Намджуна интересует не это, что-то белое вьется между ветвей, трепеща на ветру, как мольба о помощи. Он останавливается, различая легкое платье, наколотое на иголки, и лишь потом замечает бледную стопу на земле. Намджун замирает с другой стороны, осматривая тело на коленях. Руки в молитвенном жесте, на длинных, спутанных, испачканных в земле волосах остатки еловых веток, сорванных ветром. На голове лавровый венок, покрытый пятнами чего-то серого. Намджун подходит ближе, не смея оторвать взгляд от прекрасно-ужасного зрелища. Девушка полностью обнажена, кроме странной металлической пластины на шее, закрывающей покрытую грязью молодую грудь. Дышать становится совсем тяжело, когда Намджун замечает, что соски срезаны, на их месте непонятное пятно. Дождь оставляет на теле жертвы росчерки пятен, заставляя грязь стекать к ягодицам, скользить между, пятки покрыты трещинами и засохшей, бурой глиной. Намджун делает шаг назад, оглядываясь, поле вокруг словно специально покрыто золой от прошедшего огня. Ветки кедра от ветра гудят, и это почему-то напоминает недавнюю ситуацию с мухами, дрожь проходит по коже, заставляя покрываться мурашками. Горькое и тяжелое скапливается внутри, вьется возле сердца. Намджун видел наяву ужасы, которые другим только снятся, заставляя просыпаться от собственного истошного крика. Не раз смотрел в глаза обезумевшим людям, читая молитвы и заставляя пить воду, помеченную Богом. Но сейчас было совсем другое. Послушание и смирение, скользившее в каждом движении мертвой девушки. Молитва кому-то из идолов, которые Церковь не признает и никогда признавать не будет. Она молится тому, кого сам Намджун не имеет права называть богом и даже упоминать его имени, чтобы запачкать себя грехом и сомнением. Истина, безумная фантазия исполнителя. Метапсихоз в шикарном и мерзком проявлении. Намджун вздрагивает, когда понимает, куда направлен взгляд: там, оставленный в одиночестве, сидит Сокджин. В груди ноет сильнее, словно загадка наконец решена, и ужас проникает в каждую клетку. Намджун срывается с места, взрывая каблуками ботинок вязкую землю, едва не поскальзываясь и не падая, но успевает выровняться. Грязь цепляется за руки и ногти, иголка кедра больно царапает кожу, вспухая и наливаясь кровью. Они все смотрят на него, Сокджина, желая достать, вплести его в свою игру. Намджун не позволит, не должен, особенно, когда мир наливается тяжестью грозовых туч, а ветер мешает бежать быстрее. Сокджин выходит из машины сам, медленно хлопая дверью, не закрывая до конца. Вздрагивает, когда полицейские мигалки слишком близко, а машины останавливаются перед Намджуном, отрезая путь. Это похоже на нарезку кадров, медленных, тягучих, вязких, оставляющих черное на пальцах в попытках оттолкнуть. Сокджин кричит, когда Намджуна утыкают лицом в грязь, надевая на него наручники, пока несколько полицейских в несуразной форме бегут к тому самому, проклятому кедру. — Оставайся на месте. Сокджин читает по губам прекрасно, каждое слово переносит на собственные, искусанные и покрытые корочкой от ранок. Намджун смотрит только на него, полицейские не сразу замечают Сокджина, фальшиво не обращая на него внимания. Даже когда тело, обезумевшее от паники и страха подается вперед, рвется к любимому, которого усаживают в машину. Старший помнит, как ему заламывают руки, кровь под ногтями очень горячая, ощущение чужой кожи вызывает омерзение и дрожь. — Взяли на месте. Хороший улов, ребята. — Мужчина в полицейской форме довольно осматривается, замечая брыкающегося Сокджина и подходя прямо к нему. Осматривает с претензией на внимательность, оставляя одним лишь взглядом мерзкий след. — Ничего не хотите сказать? — Это не мы, — Сокджин шепчет израненно, переводя взгляд на машину, в которой Его Намджун. Его та, любимая, вторая часть, за которую он сам себе обещал сражаться до конца. Мужчина усмехается, ударяя в живот, заставляя согнуться, не поднимает, но наклоняет сам, шепча на ухо, опаляя горячим. — Убийцы всегда так говорят сначала. А потом признаются. В машину их. В разные. — Усмешка выглядит издевательски, пока Сокджина ведут к другой машине. Он уже не сопротивляется, только ноги заплетаются в скользящей жиже и перепутанных между собой зарослях. В машине воняет табаком и чем-то сладким, приторным, скользящим в легкие с натугой, вызывая тошноту. Наручники обвивают запястья, моментально натирая. Сокджин смотрит в окно, в котором видны только силуэты, сжимая крестик на запястье, зная, что где-то в другой машине Намджун так же сжимает свой. Молитва сама собой ложится на губы, заставляя надеяться и дышать кислородом, который от внутренней боли еле-еле проникает в легкие.