Save Me

      Под одеялом тепло, но дрожащее тело все ближе прижимается к Намджуну. Он пропускает шелковые волосы, среди которых вьется единственная седая прядь, что переливается в лунном свете незашторенного окна. Ким знает, что Сокджин не спит, но прячет лицо в ключицах своего супруга, спасаясь от страха и неслышно умоляя о безопасности, которая покинула их с наступлением сумерек. Или еще раньше, в тот момент, когда они сели в машину, окончательно решив крутануть сюжет своей жизни и найти потерянное сокровище. Намджун проводит по позвоночнику, подушечками пальцев пересчитывая и вздыхая от прохлады, что сейчас словно поселилась в теле Джина. — Совсем холодный. — Теплое одеяло скользит по красивым плечам, укрывая старшего, у которого сил только на кивок. Он до сих пор не разговаривает, ограничиваясь только вербальными знаками, но Намджун не давит. Небольшая кровать под ними неприятно скрипит, Сокджин чувствует мерный стук сердца в соседней грудной клетке и не смеет открыть глаза. На первом этаже небольшой церкви бродит мучившийся бессонницей священник, что на сегодня уступил свою кровать. После случившегося всем понадобилось время, чтобы прийти в себя, и начавшаяся гроза отрезала их от остального города. Сейчас небеса успокоились, только упорно штурмовали город холодным и пронизывающим ветром. — Это нервное, — Сокджин отвечает с заминкой и после долгой паузы, пробуждая Намджуна от легкой дремы, в которую истерзанный мужчина уже успел впасть. Старший в его объятиях до сих пор не шевелится, но Ким чувствует, насколько сбитый ритм сердца, и чувствует жжение метки, что означает боль его соулмейта. — Мне тоже страшно. Признаваться в слабости сложно, особенно когда рядом находится тот, кого хочется защитить и уберечь от опасных для жизни событий. Намджун наклоняет голову, зарываясь носом в волосы супруга, и мягко целует в макушку. Объятия становятся крепче, пальцы выводят на нежной коже узоры, а макушку обжигает горячим и тяжелым дыханием. — Если ты будешь бояться, то что остается мне? — Джину нечем дышать, он глотает поступающий кислород глотками и обжигается им на половине пути между горлом и легкими. — Скажи мне, что делать? Это похоже на мольбу, до безумия отчаянную, и Намджун рад, что старший не видит его улыбки, что застыла на губах. Горечь впитывается в ткани и разрывает изнутри, отравляя окружающее пространство, но не Сокджина. Только не его. — Люби меня так же сильно. И плачь за троих. — За троих? — Джин выпутывается и поднимает голову, в неярком свете, струящимся из окна, глаза старшего сверкают и завораживают. Намджун касается подбородка и проводит большим пальцем по нижней губе. Нежность топит его в себе, предчувствие нехорошего конца больно колет внизу сердца, и младший молится, чтобы Сокджин не сканировал его. Не подключался и не впитывал его эмоции, несмотря на то, что находится сейчас так близко, что ему хватит одной лишь мысли. — Говорят, Дьявол когда-то умел плакать. И в этой битве, смешанной между нами, Господом, его слугами и демоном, не хватает слез Дьявола. Мне так кажется. — Намджун пожимает плечами, улавливая в глазах напротив непонимание, что так редко появлялось между ними. Младший смеется и качает головой, касаясь пухлых губ невинным поцелуем. Запоминает все трещинки и, главное, впитывает ощущение счастья и спокойствия, что все будет хорошо. Потеря Бога не означает его смерть, его нежелание или жестокость по отношению к чужому горю. Его воля и сила сильнее, простирающаяся в каждый момент жизни любого создания. И на земле всегда будут существовать его божественные проявления, наделяющие отстающего любовью. Истинная связь, которая не стирается со временем, позволяющая остановить временной поток и повернуть его вспять. Заставить вернуться к тому моменту, когда жизненные уроки и неуверенность свернули с пути, взрывая под ботинками черную и влажную землю, более похожую на сыпучий песок. Мудрецы и святые никогда не были ими изначально, ниточка за ниточкой они складывались из узора остальных людей, создавая непередаваемый орнамент, скользящий между пальцев Бога. И этот поток врезается в его сердце, он и сам составляет его сердцем, переливаясь миллиардами погибших и заново рождающихся звезд. И слезы Дьявола понятны, так как божественное никогда не будет одиноко, соседствуя с темнотой чужой души. Дьявол плачет от того, что он не знает, что он Дьявол, имеющий такое же право на созидание, как и на разрушение. И между его ладоней скользящий шелк не останавливается, не умирает, но колет. Потому всему необходимо движение, нескончаемый поток, и, раскрыв ладони, можно присоединиться к пульсации вселенной и увидеть в этом стук огромного сердца. — Однажды маленьким меня разбудил шепот отца, что настойчиво вытаскивал меня из кровати. Его холодные руки касались моих щек, но глаза светились чем-то необъяснимо очаровывающим. Босой и сонный я вышел на улицу, забираясь в одном белье на холм возле нашего дома. Отец не подумал о том, что я могу замерзнуть. — Намджун улыбается воспоминаниям, прикрыв глаза, но чувствуя внимательный взгляд Сокджина. — Вверху были миллионы перемигивающихся звезд, и половина из них была совсем близко. Они были в доступной близости моих рук. Но самое невероятное было то, что звезды были на земле. В многочисленных лужах отражалось небо, и я мог идти по звездному небу, перевернув понимание и наплевав на плоскости. Маленький я шел по лужам, зарываясь ногами в теплую воду и взрывая сонную грязь. Мне вспомнился этот случай из-за того, что, кажется, мы окончательно заблудились. Не можем различить границу и тянемся куда-то ввысь, забыв про то, что стоит перевернуться, и мы станем ногами на звездную поверхность. Мы никогда не будем знать, в какой плоскости мы находимся относительно других Галактик. Поэтому давай вернемся к началу. Потому что я не знаю, куда идти дальше, — Намджун заканчивает, не открывая глаз и вслушиваясь в тишину родного дыхания. Если бы младший хотел, то мог бы уловить биение взволнованного сердца. Но вместо этого его собственное взорвалось моментально при тихом шепоте хриплого голоса. — Мы вернемся к началу.       Затянувшееся утро оказалось мрачным и неприятным на ощущения. Сначала они очень долго спали, словно неведомая сила не давала им открыть глаза, наступив на горло удушающей слабостью, и поэтому сейчас время уже заходило за два часа дня. За ночь ударили морозы, и лужи не успели впитаться в землю, отражая хмурое небо. Сокджин стоит между ними, катая между ботинок угловатый камушек, пока Намджун благодарит и прощается со священником. Ветер приобрел союзника с севера, беспокоя чувствительную кожу иголками и заставляя покрываться мурашками, дополнительно кусать губы. Ранки болели и пекли, но раздражающая сухость никуда не исчезала, обостряясь от нервозности. Сокджин вздыхает и неудачно пинает камушек, что, подпрыгнув, тонет в особенно глубокой луже, вызывая волны, ударяющиеся об края ямы. Мужчина подходит ближе, наблюдая за собственным израненным изображением и небом, что нависло над ним. Перекаты туч, складывающиеся в занимательные узоры, Сокджин почти видит, как когда-то давно маленький Намджун так же смотрел на отражение звезд, касаясь ладошкой теплой воды. В другой раз старший бы посмеялся над собой, сочтя глупостью, но сегодня душа ноет особенно сильно, поэтому мужчина наклоняется, касаясь кончиками пальцев поверхности лужи. Холод мазнул по пальцам, впитывая сильнее, заставляя касаться дна, в котором скрылись твари страшнее, и сейчас они наблюдали из-под земли. Сокджин не может отвести взгляд от своего отражения, всматриваясь в собственные глаза с испугом, чувствуя под пальцами острые камни, что впиваются в кожу. Подводная лодка скользит по дну, царапается, переворачивается, и чей-то голос из глубин тянет его за собой, заставляя открыть люк и подниматься неуверенными шагами по пирамиде. Сокджина окружает ласковое голубоватое свечение, ослепляя и не давая очертить горизонт доступных границ. Темнота, в которой звезды обманчивы, имеют ряд острых зубов и очень истосковались по живой кровоточащей плоти. Имя им удильщики, что отчаянно запутывают свою жертву, не давая взглянуть с вершины на скрытую в темноту статую. Демон прячется в свойственной ему темноте, имея несколько обличий, множество проявлений, мешает собственный запах с благоуханием своих жертв, плача от иголок, что впиваются в созданную милостивым Дьяволом маску. Глубина тянет и ворочается, пробуждаясь от векового сна, чувствуя, как мир резко изменяет направление. Сокджина разрывают острые пасти, ошметки одежды проплывают мимо его глаз, ноги колет от верхушки, а пальцы сжимаются в кулаки. Всего лишь небо в отражении луж, всего лишь власть небес, что сегодня решило перевернуться и поменяться местами. «Мы никогда не знаем, в какой относительности мы с другими Галактиками». Мы никогда не узнаем, в какую бездну летит наша планета под предводительством божественного начала и кто держит штурвал этого корабля. Небесного или затерявшегося среди подводных глубин гигантского океана, где звезды похожи на удильщиков, не смеющихся сдвинуться с мертвой точки, пока добыча сама не подползет к ним на брюхе. Сокджин дергается от священника, что улыбается ему в отражении, стоя совсем рядом и касаясь плеча. Мужчина знает, Намджун еще не попрощался, и именно сейчас он пожимает теплую, шершавую, пахнущую благовониями ладонь, сжимая сильнее для показания признательности. Младший не знает, что именно в отражении лужи его супруг, потерявший веру, остановивший своим криком время, увидел Бога. Вода скользит вверх, забирая удильщиков от тела Сокджина и унося в далекое небо, что наоборот предъявляет свои права на плоскости океана. Мужчина цепляется за скользкие уступы, то падая неизвестно куда, то вытягивая наверх, и словно бьет об сам воздух. В легких воды наполовину с кислородом, и опасная смесь взывает к смерти, что наблюдает с интересом за тем, как рушится мир. — Смотри внимательно, — голос звучит изнутри, не похожий ни на что, что когда-либо слышал Сокджин. Мешанина мужчины и женщины, вырываясь из облика старшего своими непонятными чертами, обретает стертую уникальность. И Сокджин подчиняется, взрывая временную петлю и разворачивая ее обратно, выворачивая маятник не только внутрь, но и разбивая его об острые выступы собственного понимания. Человек и демон смотрят друг на друга, рассматривая и удивляясь обоюдной уродливости. За земным и хрупким созданием, за его спиной стоит Господь, держа за плечи и направляя взгляд. Слепец в божественных руках Зрячего, что некогда решился изменить ход собственных звезд и пропустил узор между ладоней, и демон, чьи части тел двигаются, разрывая единое целое. Жаба, задыхающаяся от появившегося воздуха, кошка, впитывающая кислород как дар, и человек, огрызок некогда живого, чистого духа, запечатанного в тройном теле. Сокджин запоминает черты, дрожит от холода, замечая паучьи конечности, что вцепились в дно, начинающее менять свою сущность. Огромные кедры взрывают остатки песка, тянутся наверх, к ускользающей воде, и демон пользуется этим, поднимая грузное тело. Его сущность жаждет божественное и, за неимением знаний, стремится пожрать его. Поглотить и затмить ноющую боль в недрах, что давно треснули, пачкая океан своей кровью и подкармливая размножающихся удильщиков. — Бог же всякой благодати, призвавший нас в вечную славу Свою во Христе Иисусе, Сам, по кратковременном страдании вашем, да совершит вас, да утвердит, да укрепит, да сделает непоколебимыми, — Голос все ближе проникает в сознание, нашептывая, заставляя меняться местами, отдавая небесам демона, что поглощали и разрывали его на части. — Никто и ничто не останется без моего внимания. Ни единый муж, ни жена, молящая о прощении и силе. Ни одно дитя, живое или мертвое, не будет лишено любви и заботы. Я вижу твое страдание, чувствую твою боль, но забираю лишь страх, так как он - основа твоей пирамиды. Именно он завладел твоим зрением, путая свет удильщиков со светом божественного начала. Небеса не только в отражении луж, но в каждой капле того, что находится внутри. Как и я, Сокджин. Как и я. Маятник ломается окончательно, острая боль в висках заставляет убрать околевшую руку, на которой уже образовались покраснения от впившихся камней. Сокджин оглядывается рассеянно, замечая Намджуна уже возле машины и внимательно смотрящего на него священника. Задержавшийся воздух в легких выпускается с шумом, меняясь на более свежий и холодный, колющий изнутри. Если бы было желание задохнуться, то сейчас тот самый момент, но Джин не хочет, снова и снова меняя старое с новым, взбалтывая и пропуская через внутренности. — Уже три часа, мы едем, Джин-а? — Намджун подходит ближе, его полуулыбка скрывает беспокойство и печаль. Три часа, когда границы между мирами раскрыты достаточно, чтобы перевернуть глубокие небеса и не менее влиятельный океан. Три часа ночи, обернувшиеся днем. — Нет. Мы не едем. Сокджина трусит, пальцы прячутся от холода в широких карманах теплого пальто. Разгадка кажется совсем близко, осталось вцепиться пальцами и потянуть из рукава фокусника, что в этот момент чувствует себя разоблаченным и униженным. То, что не видел из-за страха, что отрицал и ненавидел, все, что пропускал мимо, окончательно запутавшись в эмоциях. Когда властвует только сердце, голова бессильна, и сейчас нужно было откинуть все прочь. Намджун застывает на месте, ожидая, когда старший объяснит ему, но вместо этого Сокджин спешит обратно к священнику. В который раз нечаянно пинает невинные камушки, отправляя в полет и помогая запутаться в мокрой листве. Рука зудит и неприятно колет от холода, но это остается на периферии сознания. Где-то там, где навсегда отпечатались внимательные и серьезные глаза с легкой улыбкой на губах. — Кедровая роща, нам нужна роща, она есть недалеко? — Да, если выехать из города и ехать до первого поворота налево. Там нечто сосновой рощи. Это символ города, — Священник не успевает договорить, а Сокджин тянет Намджуна к машине. Дыхание старшего сбито, сердце стучит глухо и сильно, выкачивая повышенное количество крови за секунду. Мужчина сжимает зубы и подходит ближе, буквально прижимая Намджуна к машине, хватая руками воротник рубашки, вдыхая запах любимого тела. Откинуть все окончательно, позволить страху поменяться местами с пониманием. Дальше будет легче. И Сокджин отпускает себя на волю, выбивая себе путь в небеса, чтобы нырнуть в глубины океана как можно глубже. От Намджуна пахнет благовониями и совсем немного древесными нотками, под пальцами бьется сердце, готовое в любой момент поддержать, кинуться в омут и разболтать мутную воду, вытянув всех непослушных чертей. Сокджин в нем уверен больше чем на тысячу, считая его своим отражением, братом-близнецом, по счастливой случайности оказавшимся еще ближе, дороже, слаще на вкус. «Разговор вслух наедине с собой производит впечатление разговора с богом, которого мы носим в себе.» И для Сокджина наедине смешивается с Намджуном, который и является его богом, носителем сути Господа. Супругом, у которого такие же внимательные и серьезные глаза, но сейчас уголки губ опущены, а на переносице пролегли складки беспокойства. Теплые пальцы касаются холодных, все еще мокрых, со следами от камней. Младший покорно ждет, чувствует, как его Джина начинает рвать изнутри, и следует точно знать, когда открыть все шлюзы, чтобы ни один человек в городе не пострадал. Для Намджуна каждый житель маленького городка старшего важен, и поэтому он медлит еще немного, но резко открывает, когда хриплый голос уже начинает срываться, а в легкие набирается кислорода больше, чем нужно. — Все было намного проще, понимаешь? — Намджун категорично качает головой, все еще сжимая ладошки, греет своим теплом, успокоительно обволакивает и разрезает губы улыбкой. Спокойно и очень медленно. Последний житель вот-вот запрыгнет в мощный корабль, стянув с собой и полезный в некоторых ситуациях якорь. И поэтому мужчина ждет, осторожно отцепляя пальцы и открывая дверцу машины, лично пристегивая Сокджина ремнем безопасности. У него в глазах безумие мешается с пониманием, и эта смесь пугает, как и прядь, что выбилась из общей копны любимых каштанов. Намджун спешит к водительскому сиденью, заводит мотор, но пока не трогается с места, позволяя машине, оставленной на сутки, прогреться. Мужчина поворачивается и смотрит на лицо Сокджина, щеки которого покрыл румянец от возбуждения. Можно начинать. — Мои сны, видения, ситуации, в которые мы попадали, это все вело нас сюда изначально. Но я отступал и постоянно боялся, заражая этими сомнениями и тебя. И самое важное, сегодня день осеннего равноденствия. День, когда границы между мирами в очередной раз тонкие. Вспомни, Хапчхон, дети по ночам, скандирующие слова на непонятном языке. Теленок, слепленный из остатков пищи, и жужжание мух. Помоги мне, Джун. — Сокджин закрывает глаза и рисует невидимую карту, стремясь не потерять мысль, что давно пробиралась на первый план. — Мертвая девушка, склоненная в молитвенной позе, белоснежные ленты в ветвях кедра и металлическая пластина на ее теле. — Намджун напрягается, воспоминания о камере больно режут по внутренностям и коже, которой пришлось тогда несладко. Сокджин еще долго смотрел на синяки, подушечками пальцев проводя по ним, стараясь быть как можно нежнее. И как можно незаметней вылечить их, пока Намджун не понял намерения и не перехватил руку, целуя каждый палец и убеждая, что с ним все хорошо и на нем заживет все само. — Золотая трехглавая статуя и пирамида на дне океана. Больница со странным ребенком, что издевался над нашей верой, — Сокджин признается в том, чего так и не рассказывал Намджуну, чувствуя, как напрягается рядом младший. Есть границы, за которые ни один из них не заходит. Родственная душа на то и близкая, что чувствует проявления чувств и эмоций, делит их напополам, позволяя выживать в ситуациях, где в одиночестве можно сойти с ума. Но и она же позволяет личным, недоступным границам такими и оставаться, позволяя каждый день открываться осторожно, постепенно, не теряя ценности друг для друга. — Церковь. Имя демона. Тот, кто знает имя демона, имеет власть над ним. Но где искать демона? — Сокджин открывает глаза, смотря на своего супруга, что всматривался куда-то далеко, стараясь соединить все участки мозаики. Его взгляд, скользящий по колосьям мискантуса, хмурым небесам, что прижались как можно ближе к земле, словно испугались чего-то, на черную полосу дороги, выводящую из города, и надпись на вывеске. Банальная надпись с гербом и символом города, раскидистой сосной, что словно пыталась охватить все пространство. Намджун чувствует, как сердце оседает, и он поворачивает голову к Сокджину. — Нечто, что изначально вело нас к разгадке. Показывалось неясно, скрываясь между деревьев… та девушка ведь не единственная жертва. Меня обвиняли как минимум в трех. Все как один, обнимающих кедр. Кедр, что и являет собой обыкновенную сосну. — Намджун наконец трогается с места, выжимая газ и выворачивая машину на основную дорогу выезда из города. Под колесами машины ворчит проснувшийся и замерзший асфальт, но его никто никогда не слушает, оставляя мерзнуть в одиночестве. Сокджин держится за ремень безопасности истошно, словно тонущий за соломинку, что может его спасти. Его голос дрожит, нотки паники и отчаянья режут по барабанным перепонкам. Но затихают вместе с теплой ладошкой на коленке. Намджун выдыхает, успокаивая жжение на шее и заставляя снова дышать. — Мне страшно ошибиться на этот раз. — Мне было бы страшно, если бы не попробовали, Джин-а.       Намджун поворачивает машину на первом повороте, взрывая под колесами небольшие камушки, вжимая педаль газа. Двигатель покорно ревет, поднимаясь по крутому склону, поднимая за собой столбы пыли, но упорно, как и его обладатели, поднимается на верхушку. И чем дальше, тем больше Сокджин чувствует, как пекут кончики пальцев, а в грудной клетке совсем заходится сердце, словно организм потерял над собой контроль, подчиняясь способностям, что тянули его к спрятанному между деревьев убежищу демона. Намджун с трудом выворачивает руль, останавливая машину, и этого Сокджину хватает. Он выскакивает, громко хлопая дверью, и рыщет взглядом по стволам деревьев, раскинувшихся на несколько километров по экологической зоне заповедника. Хмурое небо еще больше нависло, царапаясь нутром о высокие деревья, и в частности, кедры с раскинувшимися в сторону ветками. Казалось, среди них прячутся тени, озлобленно и недовольно шипя, царапая когтями кору несчастных деревьев. — Где-где-где, я же чувствую тебя. Черт! — Сокджин делает первые шаги вперед, под ногами мокрые листья, грязь и небольшие камушки. Мужчину трясет, и он ничего не замечает, только ищет, зовет, кричит что есть силы имя своего сына. Ветер отвечает ему шумом листвы, решившись помочь и посмотреть, а что же будет дальше. Ветер, на самом деле, очень любопытное создание, переборовшее сегодняшнюю злобу. Сокджин останавливается из-за вспыхнувшего жара внутри, пальто оказывается расстегнутым ловкими пальцами, и теперь ветер скользит по груди ладошками, хмыкая на тонкую ткань. Ему интересно, весело, задорно и особенно тепло из-за вышедших на свободу способностей. Их рев ослепляет, их сияние тянет и скручивает в клубок, подчиняет и нашептывает сладкие речи. Все тело дрожит и боль разрывает изнутри, требуя выхода застоявшейся энергии. Все, что так давно было заперто и запечатано страхом, сейчас рвалось наружу, прикормленное адреналином. Это похоже на радиус поиска, что с каждой секундой возрастает, шарит между деревьев, склоняет пожухлую траву и подгоняет покорившийся ветер. Каждую яму и выемку Сокджин чувствует сердцем, и ноги ведут его в глубь леса, оставляя за собой кричащего от паники Намджуна. Старший не слышит его, влекомый связью, цепляется за корни, когда ноги путаются, и оставляет на листве кровь из разорванных тканей на ладонях. Что-то звало и верещало от восторга, привлекая Сокджина, как бабочку на свой яркий свет, и он знал, что различает среди всего этого пространства. Чьи непослушные пряди укладывал по утрам, а по вечерам заботливо укрывал теплым одеялом. И связь эту невозможно затмить окончательно, и сейчас она наконец восстанавливалась, взрываясь все новыми вспышками розово-фиолетовых огней. — Тэхен! — Сокджин кричит изо всех сил, последний раз скользя по листве и скатываясь практически под крыльцо старого дома, из дымохода которого валит тяжелый и черный дым. «Пап, ког­да ты най­дешь ме­ня? Здесь очень жар­ко и душ­но.» Дверь подозрительно открыта настежь, но у Сокджина больше нет времени думать, он цепляется за перила, поднимаясь и не отряхивая прилипшие, мокрые от вчерашнего дождя листья. Ноги не слушаются, и усталость наваливается на тело внезапно, откат неумолимо настигает его, но Сокджин уверенно игнорирует и это, как и чувство самосохранения, что буквально вопит и истерит. Неважно, в недрах этого дома его Тэхен, и вспышка, которую успел заметить старший, не может его обмануть. Он еще не слышит криков Намджуна, что просит подождать и не спешить так сильно, но отцовское сердце больше никого не слушает. Точнее, слушает, но сладкий шепот очень соблазнительно звучит, заставляя на последних секундах рвануть свое тело вперед и переступить порог старого и всеми покинутого дома. Этого оказывается достаточно. — Сокджин, подожди — Намджун спускается с оврага следом, чудом не поскользнувшись, и забегает на крыльцо ровно в тот момент, когда дверь с шумом закрывается, взрывая пыль и отбивая несколько кусочков штукатурки с потолка. На мгновение наступает тишина, разделяющая два мира, извне и внутри. - Какого черта! — Намджун дергает ручку, несколько раз ударяя кулаком в дверь, царапая кожу до крови, но Ким даже не замечает этого. Зачем акцентировать внимание, если по ту сторону его Сокджин, испуганный, прижавшийся спиной и мысленно молящийся Господу. Младшего дергает от резкой боли по шее от ужаса его родственной души, и голос срывается, когда он начинает умолять. — Не уходи, Джин-а. Я постараюсь ее открыть. Пожалуйста, не отходи, умоляю. Дай мне пару минут, — Намджун кричит это с каждым ударом по крепкой дубовой двери, второй рукой дергая старую ручку. Не поддается, и пара минут может сыграть решающую роль, оба это понимают. Сокджин, кажется, не дышит и смотрит перед собой, где за очередной открытой дверью разверзается ад. Сладкий шепот обволакивает, манит, детские крики и звуки плети ранят сердце, заставляя его царапаться об грудную клетку. Багровый свет переливается, рисует тени, ласкает щеки жаром, который словно идет из-под ног. Через ветхие доски старого дома проникает жар ада, лижет пятки через обувь и умоляет спускаться скорее. — Сокджин, ответь мне. Умоляю, Джин-а. — Дверь ходит ходуном от ударов Намджуна, что уже пытается выбить, но крепкое дерево не поддается, изо всех сил цепляясь за петли и крича от ужаса. Оно не понимает, что происходит, и даже оставаясь мертвым способно еще раз испугаться от напора беснующегося человека извне. — Я люблю тебя, Намджун. И да поможет нам Господь, — Старший шепчет это, зная, что супруг услышит и прочувствует каждое слово, ведь пальцы сжимают шею, надавливая ровно на вязь букв. Сокджин помнит, как любовался ими с самого детства, получив первым среди всех своих друзей и знакомых отметину родственной души. Каждый вечер, после ужина и неизменной молитвы, он ласкал ее пальцами и спокойно засыпал, игнорируя внимательные глаза твари, что жила в шкафу. Старший помнит, как повторил эти же слова сразу, как увидел своего соулмейта, на шее которого было выведено тонкой вязью имя самого Сокджина. Поэтому, он уверен, Намджун успокоился на мгновение, потому что услышал, прочувствовал дрожь во всем теле и резкую боль от первого шага своего соулмейта. В доме совершенно темно, лишь со стороны багровой двери играют тени, привлекая и заманивая медленного Сокджина, теряющего силы с каждым новым шагом. Он слышит, как беснуется Намджун, пытаясь найти проход, и его страх возвращается болью в сердце старшего. Кончики пальцев отдает жаром при соприкосновении с ручкой двери, а внизу нечем дышать от дыма и огня, что словно занял собой всю площадь. Сокджин спускается все так же медленно, его сдают скрипучие доски, но он заворожен и очарован отблесками пожара, что усмирен, покорен и тешится в глубокой яме прямо посреди дома. Нечто пробурлившее фундамент и сотворившее достаточно глубокий котлован, чтобы без вреда остальному дому запереть здесь опасную стихию. Глаза слезятся, и приходится вытирать непрошеные слезы рукавом пальто, в котором откровенно жарко. В подвале достаточно просторно, он простирается практически под всем домом, мужчина успевает заметить, что кроме огня и силуэтов больше ничего не видно. Огонь создает тени, играет с ними, вырывается из пут и трещит зло и угрожающе. От него проходит жар, а после холод по взмокшей спине. Сокджин спускается окончательно, замерев на месте, наконец увидев своего любимого сына между остальных детей, смотрящих на огонь. Он практически обнаженный, на его бедрах белоснежные одежды, на худой, выпирающей костями спине — металлическая пластина. — Тэхен… о господи, Тэхен-а. Сокджин больше не сдерживается, бежит вперед, заключая сына в крепкие объятия, брызнувшие слезы освежают лицо и пачкают плечо малыша, который смотрит прямо перед собой, в глаза тому, кто до сих пор прячется в тени, подмечая особенно слабую минуту. Демон ласкает взглядом отрешенный взгляд ребенка, прокрадываясь мимо отца, что трясет за плечи любимое дитя. — Тэхен-а, посмотри на меня, мой мальчик. — Пальцы скользят по исхудалому лицу Кима младшего, стирая копоть и грязь, но не находят отклика, и даже движение руки, прикладывающей маленькую ладошку к груди, трактуется неправильно. Пальцы Тэхена выпачканы в крови, он сжимает рукоятку ножа, а перед ним еще не убитая жертва, смотрящая покорно на своего мучителя. Ребенок обнажен, в грязи, но даже не шевелится, его искусанные губы в свете огня отдают ранами и нарывами. Грудь вздымается медленно, от недостатка кислорода жертва дышит тяжело, не думая сбежать. Сокджин вскользь отмечает детали, прижимает к себе родное дитя, вытаскивая из пальцев рукоять острого ножа, откидывая подальше. Тэхен в его руках практически не дышит, поворачивается лицом к отцу, облизывает потрескавшиеся губы и прикладывает маленькую ладошку к груди Сокджина. Тэхен смотрит в глаза отцу, и это всего лишь оболочка, некогда бывшая его сыном. Нечто сломанное, исплакавшее последние слезы в попытке добраться и докричаться до своих родителей, что в ответ кричали ему. Пятимесячные страдания не прошли даром, поглотив и зачеркнув углем все благие намерения невинной души. И сейчас способность, подаренная свыше, направлена на разрушение, истребление, и неважно, что где-то внутри Тэхена рвет на части. Он выкачивает из Сокджина жизненные силы, ловит судорожные вздохи и купается в чужой силе. Демон внутри него ликует и пляшет от счастья, несмотря на слезы Дьявола, что старается закрыть глаза Господу. Старший сжимает плечо до хруста, стонет от боли, но не пытается перекрыть доступ, секунды оборачиваются часами пыток, Бог смотрит с сожалением, выпуская из слабеющих пальцев поводок Смерти. Она скользит бесплотным духом вниз, ликуя и взмахивая острым оружием. Сокджин чувствует заходящее солнце, словно время потерялось и решило уничтожить все источники света, где-то там, далеко, Намджун разбивает окно, царапая руки об осколки, и судорожно ищет своего супруга. Когда-то давно это все казалось важным. Сокджин закрывает налившиеся свинцом глаза, зная, что его мальчик смотрит внимательно, и его желтые глаза истончают жестокое удовольствие, не давая произнести свое имя, проклясть и отправить в ад, где демону и самое место. Твари даже не нужно касаться красивой шеи, чтобы запечатлеть когти, нет, связь между отцом и сыном делает все за него. Фиолетовые огни наполняются силой, впитывая розоватые, все слабеющие и уже реже проявляющиеся. Остальные дети, потерянные и оторванные от родителей, смотрят безразлично, готовясь стать следующими жертвами демона, некогда бывшего богом, решившегося переступить очерченную грань между небесами и глубинами опасного океана, сопоставимого с темнотой. — Тэ-хе-на. Слова вырываются хрипло, сухо, Сокджин шепчет из последних сил, падая на ребенка, укрывая и подминая своим обессилевшим телом. Мальчик под ним не двигается, опустив ладонь и прикрывая глаза. Демону не нужны души, но каждые несколько веков обессиленные слуги рвутся из ада, разрывая заржавевшие от вечной злобы путы, и скользят между тонкой гранью, пытаясь найти себе идеальное тело. Тэхен — идеальный. Наделенный даром от Джина и физической стойкостью от Намджуна, что чувствует утекающие жизненные силы своего соулмейта. — Тэ-хе-н, я люблю тебя. — Джин искривляет рот в подобии улыбки. Но внутри счастливый, старается смотреть до последнего, страшась в своей жизни только того, что не успеет найти и увидеть своего любимого и единственного сына. Не коснуться его кожи, не почувствовать дыхания и не заметить счастливой улыбки. Из глаз Тэхена скользят слезы, стирая из испачканных щек грязь, скатываются к ушам и путаются в волосах. Тело мальчика дрожит, сопротивляется. Ребенку хочется верить, что на этот раз кошмар закончился и один из его десятка снов стал наконец реальностью. Он так долго звал, кричал и тянулся к свету родителей, что сверкал вдалеке, заманивая детское сердечко, что сейчас сравнивало на весах деяния Господа и молило о помощи. Тэхен помнит тепло, запах и счастье далеких дней, сладкие вафли на завтрак и крепкие объятия, что укрывали от всего плохого в мире. Дом на берегу моря и послушный в его руках песок, из которого можно было творить сооружения и животных. Вишневую пену в ванной и счастливый смех родителей. Светлую сторону его жизни, дом, символизирующий безопасность. Но сейчас это все разрушено, погребено, вывернуто наизнанку, и его кишки уже скользят расползающейся жижей по сознанию. — Папа! Демоны умеют улыбаться, победно вздернув подбородок и движением рук повелевая жертвам встать ближе к огню. Тэхен может подождать еще немного, его тело принадлежит темной сущности, а недвижимый отец стал ему только ловушкой. Мальчик ворочается под ним, глотает слезы и сопротивляется из последних сил уставшему за долгие месяцы мучений телу. Ступеньки скрипят второй раз, прогибаясь достаточно сильно на последней. Сладкий шепот снова заполняет пространство, не замечая спустившегося Намджуна. Его правая рука в крови, испачканный в паутине пиджак остался где-то на первом этаже. Мужчина застывает бледной статуей, увидев лежащего Сокджина, что больше не двигается. Под ним стонет и плачет Тэхен, цепляясь тонкими пальцами за плечи, и верещит не своим голосом, взывая то к Господу, то к Дьяволу, надеясь, что хотя бы кто-то из них отзовется. Намджуна разрывает в разные стороны, он чувствует, как метка на шее впитывает яд, вкачивая литрами в тело, шепотом расползается пониманием, что сердце больше не должно биться. Как и то, что застыло совсем рядом, позволив своей жертвой выгнать мощного демона из ребенка, надеясь на то, что Намджун закончит. Веря до конца, что его частичка души спасет оставшегося ребенка из западни. Дрожь проходит по сердцу, выгибает дугой внутри, взрывает острыми когтями грудную клетку. Намджун видел десятки людей, что истекали пеной и ломали позвоночник от демонических проявлений. Видел летающие предметы и слышал дьявольские речи, выплевывавшие из уст человека. Но сейчас, в тишине подвала, где только огонь и покорность невинных детей, где недвижимым телом лежит его Сокджин, а под ним шевелится их сын, Намджун ломается очень быстро. Но недостаточно, чтобы демон ликовал и дальше. — Ваал, чертово твое отродье. Даже не видя тебя, не слыша и не чувствуя, я заклинаю волей небесной Господа, которому доверяю свою душу, волей, которой ты покоришься немедленно… Я заклинаю тебя отправиться в ад, где тебе самое место. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. — Крестик в ладони Кима глухо звякает, обдавая небольшую преисподнюю божьим взглядом. Дьявол плачет сильнее, убирая от лица Господа руку, позволяя смотреть и направлять. Он берет мужчину за руку, ослепляя демона своим знамением, скрещивая с ним ножи, и улыбается ему нежно, шепчет тихо, замечая бледность на маске. Намджун выставляет руку перед собой, идет, ведомый наставлением Господа, касаясь каждого ребенка, что один за другим падают на колени, выплевывая на грязную землю нечто отвратительно черное. Намджуну нужно очень много сил, проходя мимо двух самых близких людей, чтобы закончить ритуал, наполняя подвал всхлипами и рыданиями приходящих в себя детей. И когда он опускается возле не двигающегося тела, рука наконец дрожит, давая демону знак. Но даже не видя глазами, у Кима зорко сердце, и поэтому он шепчет глухо, практически рыча. — Не смей, демон. Даже не дергайся, преклони свою голову перед Господом. В его покоях, на его земле ты сказал свое имя, что дает мне власть над тобой. Я повторю тебе еще раз. — Намджун смотрит в глаза сыну, что в ответ так же рычит, не в силах выбраться из-под тела, царапающий отросшими ногтями пальто отца. — Повторю так, чтобы ты запомнил и исполнил: освободи моего сына и отправляйся вымаливать прощение у Дьявола. Место твое — Ад. Тэхен вскрикивает от жгучей боли внутри и едва не захлебывается горячей смесью, что рвется изнутри, но Намджун снова успевает, осторожно и быстро поднимая своего соулмейта, прижимая к себе и отогревая холодеющее тело. Тэхена рвет долго, мальчик прижимает ладонь к животу, всхлипывая и снова выгибаясь дугой. Его выворачивает наизнанку под мутным взглядом отца, что едва дышит от боли. — Сокджин, солнышко, ответь мне. — Намджун касается холодных губ своего любимого человека, того, что на протяжении долгих лет оставался в его сердце. Тот, кого он уже однажды чуть не потерял, сходя с ума под палатой врачей, пока не услышал первый крик своего новорожденного сына. — Не оставляй меня, люби, пожалуйста. Умоляю, Господи, не сейчас, не так. — Слезы скатываются по щекам, выжигают глаза и пропадают в уголках губ. Возле плеча Сокджина жмется пришедший в себя Тэхен, не сразу понимающий, что произошло, но уже подсознательно стремящийся укрыться в любимых объятиях, что всегда успокаивали и поддерживали. Но сейчас на губах не появляется улыбки, а глаза закрыты, и под ними пролегают тени. Рубашка на груди выпачкана в крови, и отпечаток маленькой ладони вызывает дрожь у Намджуна. Он практически стонет от ужаса, желая поменяться телами, душами, заключить с небесами сколько угодно договоров, чтобы только Сокджин вздохнул и посмотрел на него своим неизменным лукавым взглядом. На секунду улыбнулся ему и сыну, взъерошивая непослушные волосы любимых людей пальцами. Но вместо этого только плач детей, треск огня и ужас на лице сына, что уже начал понимать. — Пап, я смогу. Попробую. Помоги мне. — Тэхен шепчет хрипло, становясь на коленки, царапая нежную кожу об острые камни. Намджун качает головой, прижимая к себе Сокджина ближе и едва не рыча на того, кто должен быть ему как можно ближе. Но Тэхен тянется, умоляет и плачет, дергая руку отца на себя, переплетая пальцы. В кулаке у Намджуна до сих пор крестик, и это почему-то вызывает только страх, словно Господь, преданный, отдавший душу за людей, не захочет отдавать похожую на него жертву. Тэхен не знает, откуда у него столько уверенности, но кто-то за его спиной разрешает, и кончики пальцев начинает покалывать, тут же сменяясь холодом. Возле него десятки зеркал, из которых льется красивый цвет различных оттенков, они создают узор, переплетаются и проникают в тело Сокджина. Сразу в сердце, уже после проходясь по внутренностям, разворачиваясь радугой внутри тела. Тэхен смотрит внимательно, не отрывает взгляд, хотя тяжесть на плечах только возрастает, пугая возможность раздавить хрупкое тело. «Чувствуй весь мир, словно он у тебя на ладони. Все, что окружает тебя, создано Господом и имеет свою силу и жизнь. Никогда не забирай ее без надобности и не отдавай без разрешения». Мальчик вдавливает ладонь в грудную клетку, всхлипывая от каждого треска зеркал, что не выдерживают. Кто-то тянет его назад, не давая закончить и разбиться вслед за отцом. Но Тэхен упертый, маленький и заплаканный, вкачивает в недвижимое тело силу, способную поднять океан, оторвав его от привычного расклада вещей. Энергия разрывает рамки, и они ниспадают невидимыми осколками, ангел за спиной мальчика уже всерьез волнуется и смотрит немым вопросом в глаза тому, кто улыбается с небес. Последнее зеркало лопается с неприятно-скрежещущим звуком, Тэхен падает на грудь Сокджина, чувствуя под пальцами слабый стук сердца, которое сбивается все чаще, стараясь наверстать упущенное и вернуть телу жизнь и потерянную силу. Тэхен уже не замечает ничего, кроме остаточных бурлящих возле него потоков энергий и синей ленты, что скользит из руки Намджуна, струясь внутрь тела отца особенно легко. Мальчик вслушивается в слабый шепот сердца и улыбается, сжимая теплую руку отца. На переферии воют сирены, слышны грубые голоса чужих людей, но самое важное, он слышит тихий шепот родного человека. Это отключает окончательно.       Стоять между распутьями дорог, по которым лужи рассыпаны словно жемчужины, отражая ясное и благосклонное на этот раз небо, немного страшно. Сокджин смотрит в него внимательно, рассматривая изгибы прекрасных облаков, из которых вот-вот закапает теплая влага. Мужчина чувствует, как к нему кто-то подходит, стоит за его спиной и больше не показывает себя. — Мне стоит уверовать сейчас? — Джин спрашивает первым, нарушает молчание одновременно с первыми каплями, что истязают лужи новыми разводами. Мужчина за его спиной улыбается, рассматривая каштановые волосы и потертое, грязное пальто, на котором остались следы от когтей. Его взгляд скользит по широким плечам, а улыбка расцветает сильнее. — Ты спрашиваешь меня об этом сейчас? Сокджин смеется, его плечи дрожат, а по рукам струятся ленты разноцветных цветов, лаская кожу разнообразием шелков. Можно схватить рукой и больше никогда не отпускать, чувствуя блаженство всем телом. Но никто из них не двигается, позволяя дождю снимать усталость и грязь с лица и душ. Молчание затягивается, давая время передохнуть, вдохнуть грудью чарующий воздух и наконец освободиться. — Это слезы Дьявола. Странно, что это называют слезами Господа. Никогда не видел смысла плакать. Ему это подходит больше, — Мужчина заканчивает последнюю фразу с паузой, ловя каплю на палец и провожая ее к ладони. Она блестит в лучах взошедшего солнца, переливается, как драгоценность. Сокджин решается и поворачивается, словно хочет застать врасплох, но перед ним всего лишь его отражение. Такое же усталое, истерзанное и нарушенное внутри, выдерживающее на своих плечах небосвод, что неумолимо катится к закату. Планета под его руководством продолжает полет вперед, размахивает огромными невидимыми крыльями, поддерживая спутники и наблюдая за ними с интересом. Они смотрят друг на друга внимательно, являясь удивительным отражением, словно близнецы, что так часто чувствуют друг друга как единое целое. — Люди мне напоминают цыпленка в яйце, Джин. Маленького, напуганного, внутренне сомневающегося в каждом шорохе и шуме извне. Ему кажется все страшным, имеющим несколько понятий, предпосылок и отражений. Плакать можно от счастья и горя на самом деле. Улыбка имеет тысячу фальшивых сторон. За этим яйцом тишина безграничного понимания, но маленькому испуганному цыпленку, царапающему оболочку, этого не понять. Он и шум, и тишина. Бог и Дьявол. И каждый из нас ждет его появления и первого крика на все миры. Цыпленок, научившийся чтить и благодетель, и грех, — Мужчина вздыхает и всматривается в небо. — Но тебе пора уходить. Смерть тебя не любит, Джин, вдохнувший пыль от скорлупы. — Отражение Сокджина ловит ленты, дернув и с улыбкой на лице разрывая их, жизнь этой связи рассчитывалась секундами, вмешиваясь веселыми и разноцветными картинками. Калейдоскопом разрывалась при каждом движении и вздохе, и поэтому открывать глаза так трудно. Тело разрывает тупая боль, что концентрируется в голове, а тугой кашель дерет горло. Действительно, пыль от скорлупы, и от этой первой мысли хочется смеяться. Вторая более приземленная, отдает вскриком родных голосов и жаркими поцелуями по лицу и рукам.       Ветер взбивает пряди волос, вырывая из каштанового плена красивый и чистый белоснежный. Сокджин решил не перекрашивать, а сохранить напоминанием. Тэхен сжимает его руку теплыми пальцами, в очередное утро упросив сходить на море, что так тянуло мальчика к себе. Ботинки выпачканы в мокром песке, но никому это не мешает абсолютно. Тем более, когда на плечи ложатся теплые руки, обнимающие как можно крепче, вырывая из размышлений хриплым шепотом на ухо: — Скучали? Намджун подмигивает Тэхену, осторожно выпутывающему пальцы и подбегающему поближе к волнам, оставаясь ровно на кромке дозволенного, не думая даже зайти дальше. Мальчик ярко улыбается более тусклому зимнему солнцу, что сонно поглядывало с серых небес на не засыпающую никогда землю. Волны играются с ребенком, стараясь подобраться поближе, и тут же не даются, убегая к привычной глубине. — Безумно. — Сокджин улыбается, чувствуя благодарность и безмерное спокойствие, что, казалось, покинуло его. Но он слышит тихий смех и горячие губы, путешествующие по его шее, останавливающиеся на имени, выведенным черным угольком на песочной коже. Сладко до дрожи, несмотря на прохладный ветер. Все пять месяцев казались страшным адом, по сравнению с настоящим временем, где снова есть все: теплый и родной дом, детский смех по утрам и горячий чай с вафлями для Тэхена. Безграничная любовь и изредка бессонные ночи, в которых смущение мешается с желанием, оставляя расцветающие метки по телу. Где-то далеко позади остался бог, ставший демоном, обменяв свою веру на бесконечное блаженство, что стало ему адом и наказанием. Дети вернулись к своим родителям, забыв про несколько месяцев голода и мучений, оставив в кромке памяти лишь подвал, наполненный до краев взбурлившей силой огненной стихии. И Сокджин до сих пор благодарит за то, что Намджун успел позвонить полиции и скорой, едва почувствовав безграничное расстояние со своей родственной и самой близкой душой. Это все осталось в прошлом, а сейчас вымазанный в мокром песке Тэхен тянул родителей, чтобы показать выстроенный из холодного и мокрого песка замок. — Для кого это, Тэхен-а? — Намджун садится на корточки, помогая вытирать руки сына и грея в своих ладонях. Мальчик улыбается ярко, на несколько мгновений проследив все грубые линии выстроенного сооружения. Его взгляд скользит на лицо отца, а после на Сокджина, что покорно ждет ответ. Улыбка ребенка расцветает яркой вспышкой, проходясь огоньками в фиолетовой ауре, зная, что папа заметит и поймет. Старший благосклонно улыбается, услышав ответ, а после и смеется, запрокинув голову и расставаясь с последними нитями страха. Где-то там, в серых небесах, ему улыбается мужчина с внимательным и серьезным взглядом и улыбкой на губах. Меняющий облик ежесекундно, могущий быть каждой частичкой двигающегося мира, что относительно других Галактик имеет правильно-неправильное положение. Бог, за спиной которого верным слугой стоит Дьявол, умеющий плакать. Пап, это для фей без имени. Или для Бога. Они поделятся.