Save Me

      Дорога назад кажется более длинной, изгибающейся в злой усмешке змеей. Сокджин бездумно смотрит в окно машины, следя взглядом за скатывающимися каплями. Они пытаются догнать друг друга, сливаясь в конце концов в единое целое и пропадая окончательно из виду. Старший не запоминает, о чем говорит Намджун по телефону, но улавливает еле заметные тревожные нотки в голосе любимого человека. Краем глаза отмечает побелевшие костяшки из-за напряжения, с которым Ким сжимает руль. Они едут уже куда-то в сторону, оставляя позади черные нити и глаза безумной твари, чей рот так и тянулся захватить легкое тело Сокджина и навечно упаковать в ткань из пыли опавших звезд. — Неподалеку есть церковь. Она не достроена, но это единственное, что есть поблизости. Старший кивает, пребывая в прострации, даже не стараясь понять, чувствует ли он что-нибудь, слабость одолевает до легкого головокружения, а на языке горечь пожаров. Сокджин прикрывает глаза, пряча под веками боль серьезную, измученную, которая еще немного течет серебряными реками. Вина снова опускается на плечи, давит и прижимает к сиденью, желая сломать хрупкие кости как можно скорее. Намджун отвлекается на мгновение, в отражении стекла наблюдая за любимым человеком, что снова закрывается в своем мире, отвергая помощь света. Он вечно между светом и темнотой, во вселенной, где не надо быть нейтральной стороной. Намджун бы предположил, что таких, как его Сокджин, убивали раньше из-за знания и приказа свыше, где откровенно страдают за таких детей. У них на ногах отпечатки боли, и они прокладывают дорожку для других, зная, что для всех так будет проще. Так же, как и поступил некогда Господь, отправив своего сына на смерть ради тех, кто давно уже осел пылью под ботинками новых поколений. Намджун не хочет подобного для старшего, ему важна улыбка с глазами, наполненными счастьем и радостью в еле заметных морщинках. В обычных движениях и немного надутых губах при виде беспорядка, который в очередной раз устроил Тэхен у себя в комнате. Повседневные мелочи, что сначала кажутся всего лишь мгновением, а на деле потихоньку заполняют сундук, становясь сокровищем. — Мы приехали. — Ким касается плеча губами, выдыхая горячим и зная, что Сокджин почувствует. Ресницы немного дрожат, являя своему владельцу церковь и горную цепочку, подпирающую небеса. Перед зданием кто-то заботливой рукой развел палисадник, усеяв землю россыпью ирисов. Сокджин кивает, потягиваясь и выходя из машины, чувствуя себя немного, но лучше. Обманутое сознание впитывает в себя красоты, как губка, стараясь замести этим события недавнего времени. Намджун закрывает машину, качает головой на замерзшую статую, засматриваясь на шоколадные пряди, что ерошит холодный ветер. Заплетается между волосками, заставляя прикрывать глаза, и мажет остатками дождя по коже. Сокджин оборачивается, еле заметно улыбаясь и покорно переплетая пальцы, становясь абсолютно ведомым. Из поникших головок ириса скатывается влага, орошая землю, а некоторые из них и вовсе прибиты недавним ливнем к земле. Сокджин хочет верить, что они все же найдут в себе силы подняться к солнцу. Так же, как он желает это себе, сильнее сжимая руку Намджуна.       В церкви пахнет благовониями, и терпкий запах оседает в легких. Старший никогда не мог толком привыкнуть к этому, ощущая зуд в носу, но терпел. У них дома даже палочки зажигались иногда, чтобы не тревожить чувствительное обоняние. Но сейчас этот запах казался бальзамом на душу, благосклонно поливая измученное сердце. Их встречает священник, немного поклонившись и мягко улыбнувшись новоприбывшим. — Рад, что вы находите минутку, дабы напомнить своей душе о Боге. Намджун кивает, отвечая подобными словами, а Сокджин не может отвести взгляд от икон, что любопытно взирают со своих мест. Некоторые еще даже не заняли свои места, а ожидают очереди на полу. Но уже горят свечи, грозясь потухнуть от приоткрытого окна справа. Сокджин замечает еще одного священника, на вид постарше того, что рядом. Седина уже коснулась его волос, обмыв берега непоколебимостью времени. Старший сжимает на секунду пальцы Намджуна, обращая на себя внимание, и идет к священнику, сложившему руки в молитвенной позе. Сокджин садится позади на лавку, кусая губы в ожидании и тихо спрашивая: — Могу ли я попросить совет, святой отец? Мужчина не оборачивается, но благосклонно кивает, отчего кажется, что свет угасает на кончиках его седых волос. Намджун где-то позади переговаривается с другим священником, и их голоса создают неплохой фон для того, чтобы Сокджин успел сосредоточиться. Старший никогда не привык себе врать, пытаясь разобраться в этой жизни и в собственной душе, что иногда казалась темнее, чем все дьявольские твари. И сейчас нужно было вывернуть содержимое, расплескивая его по этой святой обители. — Не спеши, дитя. Время хоть и утекает безвозвратно, но иногда нужно пожертвовать им, чтобы найти верный путь, — Голос мужчины звучит спокойно, но он также не спешит разворачиваться. Сокджин кивает, только через пару секунд понимая, что священник не видит его жеста. — У меня очень много вопросов, что остаются без ответа, — Первые фразы режут слух чужими нотками, горло словно опухло, пережав гландами доступ. Но Сокджин заставляет себя говорить дальше, игнорировать подкатывающую истерику. Он пытается дышать спокойно, хотя это удается с большим трудом, закусывает губу до боли, стараясь выдрать немного времени. — Мне кажется, что я приношу людям боль. Своему мужу, что терпит все невзгоды и поддерживает меня в минуты, когда вокруг рушится мир. Своему сыну, который сейчас непонятно где, и мой голос не может докричаться до него, — Сокджин повторяет фразы, которые тревожат, и пытается добраться до того, что гниет внутри него. — Мне кажется, что я проклят с рождения. Из-за… своих способностей. Священник молчит, не двигается даже, словно замерзшая и давно оставленная без внимания статуя. Сокджин не замечает этого, едва не царапая по полированной поверхности лавки ногтями. Он прячет голову в плечи, напрягаясь, чтобы не закричать и не зарыдать. Стыд от того, что он делал это раньше, захлебываясь эмоциями, оживает и давит еще сильнее. Хочется, чтобы мужчина обернулся, утешив более слабого, по мнению самого Сокджина, человека. Но священник слушает дальше, опустив голову. — Меня давно одолевали мысли о том, кем мы были до того, как родиться на этой земле. И, добравшись до мнимой истины, кажется, словно мы сами пишем свои судьбы, прежде чем оставить крылья у небес. А значит… значит ли это, что я сам подписал себе такую жизнь? Точнее, даже не только себе, а мужу и сыну. Сдавленный хрип разносится по церкви, заставляя молящегося Намджуна приподнять голову и посмотреть на задыхающегося в слезах любимого. Но как бы ни хотелось подойти и утешить, прижать к себе, Ким не хочет нарушать одиночество супруга. — Как же много боли, страха и одиночества у тебя в душе. — Священник качает головой, шумно вздыхая, и растирает замерзшие пальцы. Его замерзшие глаза смотрят на икону, что написана рукой земного ребенка. Он макал краски, дрожаще выводя каждый узор, рисуя херувимам лица неосмысленные, погрязшие в пороке незнания. Мужчина вглядывается в добрые глаза Бога, что смотрит на человека у своих ног, и улыбка скользит на посиневшие губы. У высшего существа глаза стадного предводителя, с таким же влажным взглядом и длинными, угольными ресницами. — Кто поймет, что творится в чужих душах, кроме самого Бога, что дает согласие на рождение очередного ребенка. Он не ведает, как одиночество поглощает каждого, создавая истинный хаос. Но не каждый способен из подобной тьмы вынести свою звезду. — Мужчина наблюдает за вторым священником, что проходит по рядам, складывая книги в стопку. — Бог никогда не молится о чужих душах, выбрав себе в свиту рабов, шлюх и предателей. Не бойся быть отлученным от его милости вместе со своим сыном, так как его милости никогда и не существовало. Сокджин замирает на месте, поднимая голову, и пораженно смотрит на священника, дыхание сбивается, утопая в бешеном пульсе, что давит на грудную клетку. Адреналин впрыскивается в кровь на уровне инстинктов, подсознательно поднимая чувство самосохранения и желание уйти. — Я не понимаю вас, — Старший шепчет пересохшими губами, порываясь встать, но организм словно отказывается отдавать приказ, запертый в черепной коробке под пристальным вниманием икон. Священник тихо смеется, наконец шевелит плечами, разворачиваясь. На его губах осталась полуулыбка, навечно похороненная в уголках, что покрылись уже темными ссадинами. Белоснежные пряди прилипли ко лбу, загрубев от бурой жидкости, начавшей стекать по морщинистой щеке вниз. — Кто вы? — Сокджин шепчет хрипло, прижимаясь к спинке лавки, чувствуя, как дерево давит на лопатки до боли. — Служитель, — Мужчина шепчет тихо, улыбнувшись чуть шире, из-за чего ссадины открылись сильнее, покрываясь налетом крови. — Кто вы? — Старший спрашивает еще раз, вызывая у существа тихое шипение и более жесткий ответ. После третьего соврать невозможно. Во имя Отца и Сына, и Святого Духа. — К-кто… ты? — Сокджин дрожит, елозя ботинками по полу, пытаясь привлечь внимание Намджуна, что сжимает крестик. Собственный потерялся между свитером и курткой, больно тычась в запястье. Мужчина наклоняется ниже, практически переползая на Сокджина, касаясь коленки обтянутой тонкой тканью штанов. — Я то, что называют новым богом, — Шепот меняется, ломая слова и интонацию, словно существу тяжело приноровиться к непонятному языку. — Новое, безудержно теплое, что каждый должен почувствовать в своем сердце как можно скорее. Я не та стеклянная пыль, что осталась после казни вашего бога, в которой вы видите искаженный мир, — Существо скрипит, рыча и выплевывая новые слова уже с большим трудом, Сокджин пытается различить слова, вслушиваясь и внутренне дрожа. Он краем глаза наблюдает за Намджуном, что поднимает голову, словно почуяв что-то, но треск рвущихся тканей заставляет смотреть. То, что некогда было священником, совсем близко, практически касаясь лица Сокджина, роняя на пальто старшего выпадающие желтые зубы и орошая его каплями крови из вывернутой шеи. Тварь шипит и клацает, стараясь сказать что-то еще, Сокджин не дожидается, пытаясь кричать, но из горла вырывается только хрип. — Дядя, вы верите в Бога? Намджун поднимает голову, хмурясь, но тут же мягко улыбается ребенку, что садится рядышком, болтая ножками, обутыми в легкие сандалии. Совершенно не по погоде. — Верю. — Мужчина рассматривает девочку с длинными каштановыми волосами, одетую в легкое ситцевое платье с бабочками. Они раскрывают крылья, словно сейчас же выскользнут из ткани, вспорхнув к потолку и затерявшись среди брусьев. — А вы его видели? — Девочка смотрит под ноги, приподнимая немного ножки, рассматривая обувь, испачканную грязью. Некогда белоснежные носки стали желтоватыми от разводов и покрылись бурыми пятнами. — Иногда мне кажется, что видел. А иногда, я думаю, что мне казалось. Но в любом случае, его власть простирается над всей землей. Я так думаю. Намджун улыбается, рассматривая крестик, и переводит взгляд на Сокджина, что шепчет что-то в пустоту. Из-за угла обзора не видно любимого лица, Ким хмурится, но пока не спешит вставать. Старшему нужно немного времени для себя, чтобы разобраться в хитросплетениях души. — Если власть бога простирается над всей землей, то почему он позволил мне умереть? — Девочка задает вопрос внезапно, прекратив болтать ногами и не поднимая головы. С лица Намджуна медленно сходит легкая улыбка, угасая и разбиваясь об непонимания. — Почему ты думаешь, что мертва? Девочка вздрагивает, сжимая маленькие ладошки и кусая губы. Намджун выдыхает тяжело, словно воздух в легких забивается и превращается в крошки бетона заполняя легкие. Сладковатый запах тревожит обоняние, заставляя мотать головой, пытаясь прогнать надоедливый зуд. — Господи! — Вскрик заставляет приподнять голову, увиденное стопорит шестеренки в голове, подавляя новый вздох и приостанавливая сердце. На священника шел ребенок, сжимая в руках грязную и утратившую образные очертания игрушку. Его босые ноги переступили раму упавшей иконы, наступая ровно на лицо Господа. — Дядя, давай поиграем? — Девочка касается рукава Намджуна, тянет на себя, ее голос звучит тяжело, отражается от перепонок и растворяется в воздухе. Мужчина опускает взгляд, заторможенный происходящим, сглатывая от расползающихся по платью кровавых пятен. Синева на губах девочки, ссадины и расползающаяся кожа по хрупким плечам. Дитя улыбается, смеясь заливисто, и тянет сильнее. — Давай поиграем! Намджун отцепляет пальцы ребенка от своей одежды, брезгливо смахивая прилипшие остатки кожи. Его трясет, и крестик в руке подскакивает от ужаса перед увиденным. Где-то на периферии сознания он слышит крик священника, что пытается отползти от идущего на него мальчика, но хуже становится от того, что это не единственные их гости. Они идут через открытую дверь, заходя спокойно и размеренно. Подростки, забитые в жестоких и несправедливых уличных боях, умершие в колыбели дети, еще не крещеные, и от того не успевшие к перерождению. Их несут те, кто достигли возраста постарше, но погибшие под колесами машин или по другим несчастным причинам. С трупными пятнами, израненными телами и отсутствующим взглядом, где уже давно не покоятся души. Они идут к замершей фигурке, что пытается отползти подальше от чего-то, что невидимое Намджуну, и сердце отзывается глухой болью и ужасом. — Не смотри, что будет дальше. — Девочка оборачивается, прослеживая взгляд мужчины, и улыбается. Ярко-красные десна отмечают места, где зубы банально не успели вырасти, а пальцы крепко хватают за руку. — Идем со мной, мы немного поиграем. Мне очень одиноко. — Как-нибудь в другой раз, — Намджун шепчет тихо, одурманенный страхом и жжением метки на шее, что кажется, выедает кожу. Он во второй раз выхватывает свою руку из скользких объятий и бежит к своему любимому, который, кажется, бьется в конвульсиях страха, не имея возможности вырваться. Священник кричит, пытаясь крестным знамением отвадить от себя настигающую беду. Намджун хватает Сокджина на руки, вырывая от твари, что уже буквально заползла на еле сопротивляющееся тело. Наверное, хорошо, что только старший видит это, иначе было бы намного тяжелее. — Нужно выбираться, — Намджун шепчет, перехватывая удобней любимого, отходя к иконам, что покрывают пол кровавыми слезами, не в силах противостоять злу. Сокджин всхлипывает, прижимаясь как можно ближе, закрывая глаза, не желая видеть разворачивающийся кошмар. В его каштановых волосах вьется первая белоснежная прядь, и это вызывает новую порцию острой боли. — Некуда. Нам никогда не сбежать. Если они пришли даже сюда, Намджун. Господь нас покинул, — Сокджин шепчет хрипло, оседая от усталости и истощения. В его теле теплятся остатки, не позволяя упасть в спасительную темноту. Дети останавливаются полукругом, смотря на сжавшихся на полу людей. Намджун не видит, как нечто приближается к ним, но чувствует это кожей и сердцем, что буквально застыло в груди. Он встает тяжело, отпуская Сокджина и снимая с груди свой крестик, казавшийся совсем маленьким и ненужным. — Моя вера в Господа сильна, сколько бы по его милости ни пришлось пройти испытаний и боли. Верю, что Господь действительно с теми, кто в нем нуждается, сколько бы зла и темноты ни окружало его детей. И вы, вторгшиеся в обитель, пусть и не намоленную, но уже усеянную его вниманием… - Намджун слышит, как часто дышит его Сокджин, опуская крестик в чан с водой и отпуская, слыша через пару секунд глухой звук. — ... Должны понимать, что ничего не окажется невозможным перед тем, кто идет на его единственный божественный свет. Сокджин открывает глаза, зажимая себе рот, чтобы не закричать. Тварь с интересом рассматривает Намджуна, стоя прямо перед ним, опухший язык облизывает губы в ранках, слизывая остатки крови. — Намджун… он… — Прямо передо мной? — Ким старается не дрожать и не отводить взгляд. Он все еще не видит, но прекрасно чувствует, доверяясь тому, что взрывается светом и теплом в его душе. За ним его любимый супруг, сжавшийся и близкий к истерике, а где-то, потерянный, но несомненно живой сын, ждущий своих родителей. Возле его руки вера в себя и Бога, что неотступно следует за ним, вставая вперед, когда это необходимо. И сейчас Намджун уверен: между ним и той невидимой силой, истончающей запах гнили и разложения, стоит его Бог. — Зная имя демона, мы приобретаем власть над ним. Сокджин, услышишь его, — Намджун говорит тихо, но достаточно, чтобы в возникшей тишине его супруг смог услышать. — Кто ты, демон? Назови мне свое имя! Ким толкает чан, напрягая все оставшиеся силы на то, чтобы наполовину наполненная посудина вылилась на пол, разделяя поле боя надвое, отрезая Сокджина от мертвых детей и твари. Старший вскрикивает, когда священник шипит и царапает желтыми ногтями воздух, пытаясь добраться до Намджуна. Его голос звучит тяжело, хрипло и невыносимо зло, источает ненависть и орошает пол маслянистыми каплями тьмы. — Тамут кмо еледха. Вэнагарим яафху ледам мицаакей курбанай. Эле шебагду би лемаан эль газар. Коль микем ишалем бенафшо ваигъе эт гаавад шель эль Шор агадоль.* Сокджин теряется, хватаясь за голову, в которой странное сочление звуков отзывается болью. Его разрывают изнутри, выворачивая мозговые извилины, и словно ранят в сердце острыми иголками, игнорируя природную защиту в виде грудной клетки. Намджун сжимает зубы, молясь за то, чтобы его любимый выдержал эту последнюю муку, это необходимое решение, вину за которое Намджун готов нести до конца своих дней. Старший воет, впитывая в себя чужой язык, едва ли не срывает голосовые связки, борется с тяжестью и взрывом звезд в темнеющем сознании. Но повторяет. Вырезает каждое слово в тишине церкви, где остались всего трое человек и следы множества ног на мокром полу. Намджун едва не падает на колени, но подползает к Сокджину, обнимая и укрывая от всего мира. Прикрывает глаза от усталости и дрожащими пальцами перебирает волосы старшего, немного дергая их от волнения и пережитого страха. Забившийся в углу священник кажется белее снега, но, на удивление Намджуна, мужчина не потерял сознание, и сейчас, на дрожащих ногах, он поднимается, чтобы сказать единственное слово, вызывающее новую дрожь. — Баал.