Дети ясной ночи.

Широко распахнув глаза, Аллен молчал, тупо сжимая в руке фонарик и не решаясь перебить поток заумных, многоэтажных и перевёрнутых ругательств, машинально подмечая особенно интересные словоформы. Стоящий перед ним мужчина страдал над своей левой рукой, той самой, которую он минуты две назад положил Аллену на плечо. А вот нечего подкрадываться! Во всём были виноваты рефлексы. Да и кто бы не заорал во всё горло на месте Аллена и не стал сопротивляться? Это была более чем естественная реакция! А ещё виновата была левая рука, которая, Аллен замечал иногда за ней подобное, оказывалась гораздо сильнее, чем ожидал юноша. Вот и сейчас он едва не сломал гостю пальцы и молча дожидался, когда едва слышное излияние возмущения закончится. Зато у него было время попытаться получше рассмотреть незнакомца. Мужчина был высоким. Выше Аллена на целую, слегка кудрявую, тёмноволосую голову. Даже выше Канды, рядом с которым Уолкеру постоянно хотелось встать на цыпочки, только что бы японец перестал называть его мелким, стручком, мояши и прочими дурацкими кличками. Мужчина был высоким, эрудированным (какие непостижимые завороты он выдавал в своих ругательствах!! Заслушаешься!) одет в тёмные штаны и тёмную же рубашку с закатанными до локтя рукавами, что, исходя из местных погодных условий, было не очень практично. Как ещё не замёрз? Разглядеть лицо хорошенько не удалось, слишком темно, а светить фонариком в глаза этому субъекту значит, наверняка заслужить очередную некорректную реакцию. Так что пришлось дожидаться объяснений. Тем временем мужчина наконец-то замолчал, поднял на Аллена взгляд ярко-жёлтых, почти светящихся глаз. У людей Аллен таких никогда прежде не видел, а потому, не обращая внимания на то, что сидел на корточках, попытался отступить назад и только плюхнулся задницей на асфальт. — Вы кто? — голос, не смотря на все попытки оставаться спокойным, дрожал. Мужчина продолжал внимательно вглядываться в подростка, и только тогда юноша подумал, что человек рассмотреть его бы не смог, ведь это Аллен светит в сторону мужчины, а сам должен скрываться в тени. Или этот тип смотрит так пристально, потому что не видит? — А ты кто? И какого чёрта ты здесь делаешь? — голос был мягким и глубоким. Наверное, такой должен успокаивать и располагать к себе, но когда мужчина сделал шаг в сторону Аллена, тот сразу же закричал: — Пошёл от меня отсюда!!! И он снова не знал: откуда такая реакция? Может быть шаг вперёд со стороны мужчины был слишком неожиданным? Юноша дёрнулся, пытаясь встать на ноги, но мужчина оказался гораздо быстрее и всего через одно мгновение обхватив его со спины, надёжно заткнул рот ладонью и сердито зашипел прямо в ухо: — Ты сдурел совсем кричать ночью?? Тело свело судорогой, и Аллен отчаянно вцепился в руку мужчины не сильно, впрочем, стремясь вернуть себе свободу. Чего это он разорался? В действиях незнакомца был бесспорный смысл, кричать здесь, в Сайлент Хилле, зная, что по улицам разгуливают монстры, это всё равно что подписываться на добровольную, мучительную смерть. Эй, монстр, ты не знал, а твой обед вот здесь! Ау! Безумие в общем. Он ведь не самоубийца? — Успокоился? — хватка ослабла, но Аллена мужчина пока не отпускал. А сам Уолкер не мог бы признать, что спокоен, совсем не мог. Сердце продолжало бешено колотиться в груди, руки не разжимались, а ноги подгибались так, что не поддерживай его со спины незнакомец, мальчишка упал бы здесь на и без того больные колени. — Что ты здесь делаешь? — Хочу домой, — тихо ответил Аллен. Прозвучало жалко. Мужчина осторожно отпустил руки, и юноша развернулся к нему лицом, невольно вздрагивая лишь встретившись взглядом с этими странными жёлтыми глазами. — Вы человек? Глаза мужчины удивлённо расширились, а губы изогнулись в какой-то непонимающей гримасе. — Человек? — Ага… Человек же? — Малыш, ты как сюда попал вообще? — тихо спросил мужчина, небрежно обводя рукой окружающее пространство. — Я не малыш!! — тут же рассерженно буркнул Аллен, одергивая задравшуюся куртку. Его бескрайно бесили придирки Юу Канды, а тут пришёл ещё один очень взрослый дядя и начал называть его ещё хуже — малышом! К тому же этот мужчина не выглядел таким уж старым. — Тебе самому-то сколько? — Мне? — кажется, подобного вопроса от Аллена совсем не ожидали. — Мне-то двадцать шесть… — На восемь лет старше и уже думаешь самый умный… — Малыш, давай поговорим серьёзно, я понимаю, у тебя стресс…. — Прекрати называть меня малышом! Мужчина отступил назад, поднимая ладони вверх, сообщая, что продолжать борьбу и дальше не намерен. — Хорошо. Я — Тикки. А тебя как зовут? Аллен опустил фонарик, направляя желтый луч под ноги и раздумывая над сложившейся ситуацией. Перед ним первый нормальный человек, которого он здесь встретил. Ну, или почти нормальный. Или почти человек. Аллен не знал почему, но что-то внутри него отчаянно нашёптывало, что этого Тикки стоит занести в список потенциальных опасностей. К тому же он так и не ответил, человек ли он. Разве у людей глаза в темноте жёлтым светятся вот так? — Я Аллен. — Аллен? — мужчина замолчал, и юноша, приподняв луч фонарика, увидел, что Тикки сосредоточенно хмурит лоб, будто пытаясь что-то осмыслить. — Не Уолкер, случайно? Последние нити доверия к этому человеку лопнули с оглушающим хлопком. Не выдержали натяжения. Но отрицать очевидное Аллен не брался. — Да, я Аллен Уолкер, может, объяснишь, откуда ты меня знаешь? — Мне рассказывали… Ты - ребёнок из приюта, который никак не могли закрыть до конца! Дом желаний, кажется. Но это было пару лет назад… Зачем ты подался в этот город, разве не знаешь, что находиться здесь опасно? — Теперь знаю, — просто ответил Аллен, а следующие слова прозвучали ещё проще, — я заблудился в лесу. — Даже страшно спрашивать, что ты мог там делать, — начиная шарить по бокам, отозвался Тикки, замирая и начиная оглядываться по сторонам. — Блин, я оставил плащ на площадке… Так, Малыш, то есть Аллен… ты заблудился в лесу и попал в город, а вот теперь уже хочешь домой, я верно всё понял? — Да. И здесь творится чёрт знает что, но уверен, вы и сами об этом знаете, — тщательно взвешивая каждое слово, ответил Аллен. Тикки едва слышно вздохнул, опуская голову и взлохмачивая собственные волосы странным жестом, будто первоначально мужчине хотелось зачесать волосы назад, а потом он решил запустить в них пальцы. — И что мы здесь делаем? — пробормотал Тикки под нос и вновь уставился на Аллена. — Что? Я пытаюсь выбраться, но… — Аллен было хотел обрисовать ситуацию, но на него тут же накатило сомнение. Что если провалы без дна и монстры всё же не существуют или существуют только для него, а Тикки говорил о вполне житейских опасностях? Его примут за сумасшедшего! — Он не отпускает тебя, так? — тёмноволосый мужчина отвернулся, глядя в сторону верхних этажей больницы. Аллен не видел ни стен, ни окон, было слишком темно. Но кажется, этот мужчина в темноте ориентировался неплохо. — Это место… ты не должен был приходить сюда. — Но я здесь, и не думаю, что это совпадение! — опять же проворчал Аллен, которому показалось, что Тикки вознамерился обвинить во всех бедах именно его. — Да мне всё равно! Чёрт! И, как назло, во всё это дерьмо втянули именно меня! Знаешь, Малыш, чего тебе дома-то не сиделось, в тепле да уюте? Ты что, совсем больной что ли сюда отправляться? Какого хрена! — неожиданно зарычал Тикки, делая сразу несколько шагов вперёд. — А причём здесь я, и как с этим можете быть связаны вы…? — Притом!! Мать твою, Уолкер, ты не должен был здесь появляться!! — Почему и откуда вы меня знаете? — не слишком повышая голос, агрессивно зашипел в ответ Аллен, — откуда и почему вы уверены, что меня здесь не должно быть? Кто вы и что творили со мной? — Никто! Я — никто, а вот ты…. Тикки вновь оказался рядом с Алленом так быстро, что подросток не успел даже сообразить, и, резко схватив его за левую руку, поднял её и ткнул Аллену же в нос. — Думаешь, скрыл тут, замотал, личико поправил и всё, ничего не осталось? Всё забыто и выкинуто? Ты ни в коем случае не должен был появляться здесь! Дрянь, Аллен, ты и есть причина всего этого дерьма… Но Аллен не слышал. Не слышал ругательств и экспрессивных выпадов, не слышал ничего. Ему хватило и первых слов. Хватило так, что осталось лишь одно желание — немедленно сбежать подальше, куда угодно, но не находиться рядом с этим человеком. Он ведь знает о нём. Рука, лицо… Он знает, он такой же, как и сумасшедшие из Дома Желаний, вот почему он так опасен… И Аллен развернулся, выдирая руку из крепкого захвата, и без оглядки, не обращая внимания ни на что, побежал вперёд, побежал прочь, в темноту, не думая ни о чём, не боясь ничего. Он мог в любой момент врезаться в любое здание, споткнуться о бордюр или, что ещё более опасно, рухнуть в невидимую во тьме пропасть, но что-то его хранило. Лишь раз он налетел на что-то мягкое, почти горячее, и вновь рванул в сторону, уже начиная осознавать, что мечется в полной темноте, а вокруг слышны бесконечные вздохи, шипение, приглушённое ворчание, лязг, стук… кругом, везде, вокруг были существа, и Аллен точно знал лишь то, что это вовсе не люди. Он готов был поклясться, что всё это время его что-то ведёт, что-то заставляет двигаться, метаться по городу, словно в поиске неизвестно, но болезненно необходимого. Он не имел ни малейшего представления о том, как и почему врезался руками в низкий забор, как и почему поднял голову и узнал дом, которого, в общем-то, и не видел. Просто это был родной забор, родной запах травы и родной шелест одинокой сосны. Это был его дом. Небольшой, двухэтажный, с кем-то оставленным фонарём у крыльца, который тут же радостно запылал, только Аллен поджог фитиль, и света было даже больше, чем от фонарика. Он стоял перед крепкой, тёмного дерева дверью и никак не решался пройти внутрь, сколупывая старую краску с перил и терзаясь сомнениями. Возможно, дверь приоткрылась сама по себе, совсем немного, но пальцы Аллена тут же подхватили это движение и распахнули её настежь, давая свету ярко горящего пламени ворваться в знакомую широкую прихожую с поблёскивающей металлической вешалкой на стене, ящиком внизу и большим трюмо, заставленным ножницами, одеколоном, скотчем и разными мелкими предметами, которым не находилось конкретного места. Зеркало было большим и как всегда ясно отражало каждого, кто в него смотрел, на сей раз отразив невысокого худого юношу в тёмной ветровке на молнии с очень бледным лицом и лихорадочно блестящими серыми глазами. Аллен не стал задерживаться здесь и медленно двинулся в гостиную, не обращая внимания на тихий щелчок захлопнувшейся за ним двери. Она и раньше захлопывалась от любого порыва ветра, Мана частенько ругался на эту её особенность, уверяя, что стоит только выйти без ключа и вполне возможно, что будешь заходить через окно. Гостиная была пуста, одинока и не тронута. Пылится установленный в углу телевизор, подпирают стену высокие шкафы с книгами и различными небольшими сувенирчиками, скопившимися за годы жизни в огромном количестве, плетеный коврик распластался перед старым добротным диваном. Шторы перевязаны лентой у краёв подоконника, а под ними едва колыхается белоснежная и невесомая тюль, тонкой паутиной скрывая грузные окна, открыть которые было настолько непросто, что и сам Мана предпочитал этого не делать. Аллен прошёл дальше, подмечая проход в кухню и лестницу наверх и тут же ступая на первую же ступеньку. Тёмные, покрытые лаком перила были гладкими, и Аллен отлично помнил, как любил скатываться по ним вниз, пока отец не видит. Мана подобных развлечений сына не любил, утверждая, что однажды мальчишка расшибёт себе нос. Оказавшись на втором этаже, юноша лишь заглянул за дверь спальни отца и тут же отступил дальше. Сердце сжималось, наполняясь тревогой. Это было невероятно. Его дом, он остался таким же, каким помнил юноша. И даже более полным и правильным, чем его воспоминания. Взять хотя бы его комнату: мягкая кровать с парой подушек, тяжёлые бордовые шторы, спасающие от утренних, слишком назойливых лучей дневного светила. А в углу сидит небольшой мишка, который раньше казался просто огромным. А вот полка с его прочими игрушками: тут в основном мягкие, набитые ватой или опилками, в шкафу лежали настольные и различные тетради. Тетради для рисования, альбомы, тетради и книжки, по которым он учился, ведь учителя приходили на дом. Аллен рос удивительно домашним ребёнком и, наверное, от того почти ни с кем не был знаком. Аллен рос в этом самом доме, рос вместе со своим отцом, а потом, однажды, его не стало… Мана Уолкер умер… Мана Уолкер был убит… Какой-то урод возомнил, что он вправе убить доброго и любящего отца маленького Аллена, решил, что так можно, что ничего плохого не сделается, просто в мире появится ещё один сирота… — Ненавижу! Здесь всё было правильно. Те же вещи на тех же местах, будто не прошли годы, или какой-то волшебник законсервировал дом и изменений больше не будет, но они были! Здесь не было Маны. — Ненавижу!! — это уже больше было похоже на скулеж, из глаз лились слёзы, руки сжимались в кулаки, а сам юноша метался по комнате, то и дело прикасаясь к тем или иным предметам и каждый раз убеждаясь: они все связаны с Маной. Подарены им, куплены, починены, подправлены, здесь всюду, везде должен был быть он.. его отец… Но его не было!!! Дом был пуст! И он завыл в голос, падая на кровать, давясь рыданиями и вгрызаясь ногтями и зубами в наволочку, избивая ни в чём неповинную подушку. Он кричал, сдирая горло, хрипя и давясь рвущимися наружу криками. Он плакал от боли, обиды и ненависти, он плакал впервые с того дня, когда попал в приют. Он очищал свою душу, отпускал свою боль, отпускал своё прошлое, не слыша и не видя, что происходит вокруг, он кричал и его крик вонзался в окружающее пространство подобно раскалённому ножу, вонзающемуся в масло… Он оплавлял, смывал границы, искажал, и кроме этого крика, переполненного болью и эмоциями, не было больше ничего…. Аллен в этом смешении кадров почти не слышал пронзительного вопля. Задребезжали стёкла и что-то разбилось. Он не видел, но скорее понимал, что здесь кто-то есть. Он ощущал с этим человеком удивительную связь, будто они угодили в одну и ту же ловушку, в один и тот же дикий, невообразимый капкан, будто не было больше на свете души, что могла бы их понять. Он знал, что кто-то тоже был здесь… Или, быть может, там. Аллен не был уверен, что это реально, только судорожно вдыхал в себя новые порции кислорода, кусал губы и смотрел в потолок, лёжа на спине, раскинув руки в стороны и ощущая, как тяжело вздымается собственная грудь. Он не видел ничего, кроме белого потолка, мягко покачивающейся люстры на три плафона, окружённые полупрозрачными лепестками цветов… *** Его мягко взяли под локоток и помогли подняться. Кто-то, кто был старше и мудрее. Гораздо мудрее, и это было очень правильно. Но он не задумывался об этом. Он встречал новое утро, ощущая себя беззаботным, глупым ребёнком. А кем ещё он может быть, зная, что сегодня за день, и от чего он так рад? Он, всего лишь беззаботный ребёнок, встал и не спеша двинулся к выходу из комнаты, в которой кружилась и серебрилась пыль, словно волшебная пыльца, исполняющая желания. На улице сияло солнце, и это было такой редкостью, что улыбка сама собой расползалась на его губах. А его мудрый проводник всё так же под локоток повёл его к выходу из комнаты и вместе с ним стал спускаться. Хрупкая ладонь, придерживающая и не дающая сорваться в пропасть восторга, дарила тепло и уверенность. И он даже не смотрел, кто это ведёт его. Он улыбался навстречу совершенно чудесному утру. Мана гремел на кухне посудой и бурчал что-то смешное. Он всегда разговаривал со всеми неодушевлёнными предметами и вот теперь ругался на бессовестный, протекающий кран, который никак не мог верно отрегулировать горячую воду. Бормотал что-то про замену втулки и тихо ругался. Шутливо так. Аллен всегда знал, что он совсем не злится, а пытается выглядеть рассерженным. Потому что люди бывают сердиты. А его отец нет. Он всегда притворяется. Рука девушки, что вела его, слегка сжалась, когда они вошли на кухню, и Мана с солнечной улыбкой поприветствовал своего юного жаворонка и тут же потянулся за кружкой горячего какао, чтобы протянуть растрёпанному ребёнку. Они обсуждали какие-то глупости и смеялись. Аллен дул в свою чашку, пытаясь остудить горячую жидкость и наконец-то выпить, и бросал обиженные взгляды на смеющегося над ним отца. А за руку его всё так же придерживала проводница, что присела на соседний табурет. Он вновь совсем её не видит, но это совсем неважно. Он улыбается, смеётся и пьёт свой самый любимый напиток, таская из вазочки печенье. Он счастлив и отчётливо понимает, что сидящая рядом девушка тоже улыбается. Она старше и мудрее, но ей тоже очень тепло и хорошо. Недаром её ладошка такая мягкая, родная и тёплая. Мана вытер руки, оставляя посуду обсыхать, и позвал Аллена за собой, вопреки обыкновению до того, как мальчик завершит своё воскресное подобие завтрака. Но такова их договорённость: в воскресенье Аллен с утра может насаждаться тем, что так любит, если встанет достаточно рано. Но Мана отвлекся на звонок в дверь и, как ни странно, не впустил гостя в дом, продолжая вести разговор на улице. Аллен, подчиняясь своему проводнику позволил повести себя к двери, и даже услышал мужские голоса — … покинуть не получится. Придётся сворачивать все планы, я был слишком небрежен. — Керр оказался одним из них. — голос гостя знаком, но Аллен не может сказать, что это за мужчина. — Ты.. Ты шутишь? Твой брат? Мужчина громко ругается, и Аллен чувствует смущение от того, что он слышит это вперемешку с некоторым удовлетворением: всё-таки запретные, нехорошие слова ведь. — Я не думал, что у них всё так схвачено. Выходит, они уже давно… — Да, они отлично знают об Аллене. И, честно говоря, я растерян. — Ответил Мана. — Первым моим порывом было рвануться отсюда, но успел сообразить, что тогда точно живым не выберусь. — Ты можешь тянуть время? То есть, теперь они знают, что ты в курсе, и могут сменить планы. — Я не уверен, что у них сейчас есть чёткий план. Кажется, внутри Ордена разлад, и они вовсе не… Отец понижает голос, и Аллен хмурится, прикладывая ухо к двери и пытаясь услышать хоть что-то. — .. и ни одной здравой мысли. — это уже конец слов гостя. — Похоже, мне придётся поговорить с ним, я не собираюсь сидеть в тени! А если бы это оказался его мальчишка, он поступил бы так же, хренов защитник порядка и закона? Я обязательно с ним пообщаюсь! Мана с гостем снова перешили на более спокойный и тихий тон. Аллен слышал лишь отрывочные, не вполне ясные слова. Кажется, гость говорил что-то о своей неопытности и даже оправдывался. — Может, оно и к лучшему, что мы не можем уехать? — снова довольно отчётливо прозвучали слова, кажется, сделавшего пару шагов к двери Маны. — О нет! Не говори, что ты хочешь провернуть что-то этакое! — Может быть, это единственная возможность. — Действовать наобум? Но на самом деле… Я не знаю. Снова тишина и затем практически рык этого странного гостя: — Пробрало бы их всех с этой Зеленоглазой Дарительницей!! Тоже мне заварили кашу!! — Может, не стоит о ней так, всё же хозяйка… — Уже нет! — довольно грубо перебивают Ману. — Она ведь подарила их! Возникает напряжённая пауза, и Аллен жмётся к своей проводнице ещё сильнее, чем прежде, он не понимает, о чём идёт речь, но понимает, что случилось что-то плохое. Мана очень расстроен и даже зол. — Слушай, меня давно не было, я понимаю. Помнишь, я рассказывал о своей идее? И вообще, это стоит ещё проверить. Брата. Я опасался возвращаться сюда. — Я не привлекал внимания и… в общем, не беспокойся, пока ведь всё нормально. — Ты и впрямь думаешь, что… что.. он будет на стороне твоей? — гость произнёс эту фразу очень нескладно, всё время запинаясь. Но Мана не ответил. Они оба попрощались, и вошедший отец тут же наткнулся при входе на собственного, явно встревоженного сына. — Аллен, что-то случилось? Ты… — отец явно озабочен, и Аллен отрицательно замотал головой, но, видимо, его вид выдавал тревогу, и Мана обнял его, ласково улыбаясь. — Всё хорошо, Аллен. Правда, хорошо, не стоит беспокоиться. И он рад и радость распирает его изнутри, заставляет сиять. Его отец рядом, и его проводник - очень мудрая, старшая девушка, что привела его сюда и дарит своё тепло и нежность. Она тоже счастлива. Она смеётся. Она теплая и совсем родная, словно подаренная богами сестра. Другими богами. Она смеётся. Негромко, почти беззвучный перезвон колокольчиков. Она обнимает его со спины, прижимаясь всем телом, и смех становится всё громче и громче. В нём появляется горечь и боль, он становится совершенно другим и перерастает в оглушающий вопль. А в нос ударяет удушающий тошнотворный запах горящей плоти.