Дети ясной ночи.

Не Эпилог. Джон встретил Аллена не приветливыми дружескими объятиями, не вопросами о поездке, а… Сьюзен. Именно она вышла встречать его, радостно улыбаясь, обнимая юношу так, что стоящий у машины Тикки Микк, кажется, едва не задохнулся от ревности. Она была очень счастлива, ведь жила с любимым человеком и ждала от него ребёнка. Она решила его оставить, и теперь, кажется, все её мысли были заполнены только будущим малышом. Казалось целую вечность назад Уолкер получил то злополучное письмо, а из звонка узнал о беременности. Это казалось таким странным. Но именно такими Аллен представлял для себя матерей, правильных, настоящих, пусть даже и будущих. За что такая чудесная женщина Джону? Сьюзен сильно огорчилась, когда Аллен отказался от ужина, и сообщила, что не сможет задержаться. Ему просто нужно было поговорить с Джоном с глазу на глаз, и девушка рассмеялась так, словно уже придумала тысячу причин, почему именно эти двое решили поговорить без неё, и без проблем упорхнула наверх, к собственной квартире, пообещав, что Джон сейчас непременно выйдет. И Джон вышел всё с тем же, что и всегда приветливым дружелюбием, не обращая внимания на напрягшегося и явно выделяющегося Тикки на собственном автомобиле, марка которого в этих краях появлялось так же часто, как аисты на северном полюсе. И Аллен, к сожалению, понял, что был прав. Он не достал до глаза. Но, кажется, выбил Джону челюсть. Всё-таки гнев великий двигатель и накопитель силы! Желания объяснять, обвинять, кричать или ругаться у Аллена не было. Он чувствовал себя так, словно всю жизнь доверял и считал родным человека, который на деле оказался ничтожеством. Который в итоге послал его на смерть, послал вполне осознанно. Задание у него такое было — сдружиться, чтобы, в конце концов подвести Уолкера к черте. Тикки заметил опешившему Джону, что тот может сказать своей будущей жене спасибо, потому что Аллен ещё в машине решил, что если они решили жениться и оставить ребёнка, то трогать его никто не будет. Аллен не желал оставлять ребёнка с одной матерью. Однако Тикки так же сообщил, что если он вдруг решит опять связаться с теми же людьми или вдруг поведёт себя не как порядочный и хороший муж и отец, то ему будет плохо. Очень плохо. Джон, кажется, проникся. Сегодня, спустя почти неделю, Аллен, вспоминая об этой поездке, никак не мог решить, что делать теперь, когда он сидит на переднем сидении рядом с Тикки и тупо пялится во двор своего дома и даже видит отсюда окна родной квартиры. Пришла пора уходить. — И что теперь? — Ну, ты можешь уйти и начать жить заново, так, словно ничего не случилось, никто тебя не осудит, — произнёс Тикки. Жить без Тихого Холма, без страшных голосов, без видений, без мёртвого Джареда, которого, опять же, непонятно кто убил? — А как это сделать? — Боюсь, с этим тебе тогда придётся разбираться без меня. Ну да, зачем ему Тикки, этот странный подозрительный тип, даже не совсем человек. — Точно, — он снова кивнул. — Может быть, мне подняться к тебе, ты неважно выглядишь? Мысль о том, что придётся пускать Тикки из того страшного мира в его тихую защищённую квартирку, пугала. — Нет. Я справлюсь сам. — Не думаю, что сейчас ты способен… — Если станет плохо, позвоню психологу. — Ты совсем выдохся. Уверен, что хоть по лестнице сумеешь сам подняться? — продолжал гнуть свою линию Тикки. — Доползу — но сам. Я и без того… слаб. — Может, пустишь меня хотя бы на ужин, составить компанию и убедиться, что всё в порядке? Снова отрицательное движение головой. — Тебя почти неделю не было дома. Наверняка в холодильнике ничего съедобного и того, что не испортилось, давай я куплю чего ты любишь, зайду к тебе, — Тикки продолжал бессмысленно предлагать, а Аллен отвергать. Вот только видно ему это всё-таки надоело. Юноша открыл дверь автомобиля и вышел наружу, неуверенно выпрямляясь в полный рост и подставляя лицо холодным порывам ветра. — Лето в этом году не удалось… — Аллен обернулся к Микку. — Молоко и горький шоколад. — Что? — удивленно захлопал глазами мужчина. — Я люблю горький шоколад и молоко. Много. Квартира двести шестнадцатая. Больше получаса ждать не буду, — не выдерживая и отводя взгляд, произнёс Аллен, ощущая, как горят его щёки. Тикки в ответ улыбнулся, так же выходя из автомобиля и включая сигнализацию. — Я буду через пять минут… Но вкусы у тебя странные. *** Холодные, белые стены уже порядком осточертели, и слова о выписке звучали почти как объявление о выпуске на свободу. И плевать на то, что голова всё ещё частенько беспокоила нешуточными болями, плевать на то, что медсестра уже в третий раз напоминала о том, к каким врачам и когда ему ещё придётся ходить. Плевать на это всё, он просто хотел выйти на улицу и почувствовать себя живым. Они шептались за спинами что он сбегал. И это было очевидно. — Опять приуныли, да? — глядя на неловко натягивающего штаны, недовольного рыжего паренька с тугой повязкой на груди и повязкой на голове, скрывающей глаз, произнесла медсестра. Кажется, она неверно интерпретировала. И наверняка снова начнёт говорить о том, что это чудо, что он остался без глаза, а не без мозгов вовсе. И это они ещё не знают, как именно поранился Лави, ведь он не дурак, сослался на частичную потерю памяти, благо с его сотрясением у него и впрямь могло отшибить все воспоминания. — У вас же всё впереди, такой молодой быстро заживёт да привыкнется.. — Я знаю, — отмахнулся Лави, — знаю, что у молодых всё заживает, как на собаках, и я не приуныл! — Вы себя-то видите? Ну да, наверное, он не очень рад. Но это совсем не связанно с выпиской, просто всё это время, что он провёл здесь, он всё не находил себе места, всё не знал, как спросить, связаться, найти. — Ладно, — медсестра вздохнула. — Раз уж я не смогла поднять настроение, так, может быть, хоть ваш гость. — Гость? — только и успел спросить Лави, как медсестра распахнула дверь, выходя и подзывая кого-то с той стороны. Сердце учащённо забилось, Лави с трудом заставил себя остаться на месте, но вряд ли у него получилось сохранить спокойное и не изумлённое выражение лица, когда в его белую, стерильную палату вошёл Канда. — Юу? Японец как всегда был эталоном безразличия и непробиваемости и, замерев у двери, смерил его таким взглядом, что Лави с трудом сдержал идиотскую улыбку. — Без цветов, конфет и фруктов, но и ты ведь у нас не роженица, так что… — Юу подошёл к нему и с довольно ощутимой силой треснул его ладонью по лбу. — Ты же идиот, которого так и тянет посидеть на форточке!! Лави удивлённо заморгал глазом, ничего не понимая и очень медленно доходя до смысла, который вложил Юу в свои слова. — Тупица хренов, запоминатель без малейшей способности мыслить и анализировать! Лави сглотнул и попытался улыбнуться. — Есть такое. — Идиот… — снова выдохнул Канда уже с какими-то беспомощными нотками, отворачиваясь и делая вид, что усиленно осматривает палату. Будто тут было на что смотреть. Он с силой сжал ладонь у груди, как раз там, где теперь находился проявившийся, словно выжженный, тёмный символ, значение и происхождение которого Юу ставил под сомнение. Ему следовало вести себя как всегда. — Ты собрался уже? — Да, почти. — Ну так давай реще! Ненавижу больницы! — прошипел Юу. Лави медленно подошёл к нему со спины и коснулся рукой плеча. Канда едва не вздрогнул, потому что оно было левым. — Я не думал, что ты приедешь… — осторожно произнёс Лави. — Тч, глупости. С чего мне не приезжать? — Ну, ты же ненавидишь больницы, — виновато выдавил рыжий, будто признавая свою вину: усомнился, теперь кается. Юу некоторое время неотрывно глядел ему в лицо, потом едва заметно улыбнулся и, приблизив свои губы прямо к губам Лави, тихо выдохнул. — Пошли домой. Лави улыбнулся и согласно подался вперёд. *** Они любят говорить. Они говорят, что время лечит. Они говорят, что всё проходит. Они говорят, что боль со временем притупляется, что человек привыкает. Она не человек? Наверное, жажда мести это единственная самая неистребимая черта в ней, которая была раньше и которая осталась. Сколько ещё душ ты заберёшь, сколько сердец искалечишь, Тихий Холм? Тогда, они, эти всё понимающие люди отправили её обратно, в пустую квартиру, к гулкой тишине и не желающему рассеиваться до конца мраку, что имел обыкновение прятаться в углах и наблюдать за апатичной девушкой во все глаза. Каждый раз, проходя через прихожую, она должна была сталкиваться с чужой и опустевшей гостиной, тупо пялиться в тёмный экран телевизора и обходить по дуге кресло. Потому что стоило подойти поближе, и в памяти вставали события того дня и бездыханное тело отца. Ей хотелось выть от отчаяния. Каждую ночь, каждую ночь ей снились кошмары. Но страшнее их всех вместе взятых был тот сон, где она, усталая и перепуганная, прибегала домой и бросалась в объятия живого и невредимого отца. Отца, который одним словом мог разрешить все её самые страшные проблемы. А затем она понимала, что что-то с её отцом не так, оборачивалась и обнаруживала позади в кресле его тело. А тот, что оставался за спиной, оказывался очередным монстром. Вариаций было несколько. Отец либо погибал в то же мгновение во сне от выстрела или ножа в спину, либо… либо она просыпалась и понимала, что счастливое воссоединение это всего лишь сон. В реальности отец был мёртв. Она разгромила гостиную на седьмой день своего подобного пребывания. Она рыдала, кусалась, била всё, что попадалось под руки, а затем на цыпочках прошла к двери, за которую не решалась заглядывать всё это время. Нерешительно надавила на ручку и такой же смазанной тенью скользнула в кабинет. Тогда она полностью осознала, что его больше нет. Глупые люди вокруг продолжали жить своей жизнью. Глупые люди подсовывали ей рекомендации сходить туда и туда. Глупые люди утверждали, что необходимо хоть иногда выходить на улицы и забивать холодильник едой, ведь не умирать же от голода. Глупые люди не понимали, что она не слышит. Глупые люди не понимали, что она уже мертва. И так странно вспоминать, что за создание вытянуло её из этой вязкой депрессии. Странно было вновь начинать жить, не так как все, привыкать к тому, что она сама не такая как все. Ей пришлось учиться жить заново. И она, Хизер Мейсон, справилась с этой задачей очень даже неплохо. Возможно, отец бы гордился своей дочкой, которую любил и защищал, несмотря на все свои сомнения в её происхождении, не смотря на потерю его «Шерил». Несмотря на трагедию, разыгравшуюся два десятка лет назад в Сайлент Хилле при его участии. И она любила его, своего единственного родителя на все её жизни. Звонок телефона вырвал девушку из размышлений, и та, не задумываясь, тут же приняла вызов. — Привет, Мейсон, тебе звонила эта старуха? Звонкий голос не сразу, но всё же заставил полностью вернуться в реальность. — Рен? — Да. Я. Так миссис Клеймор звонила тебе насчёт темы твоей работы? Не слишком ли большая опека с её стороны, год ещё не начался, а она уже вовсю бушует!! — Она надеется на тебя, отличница, — хмыкнула Хизер, поднимаясь и отряхиваясь. Кажется, она и вправду задумалась, и солнце успело опуститься к горизонту. — На тебя тоже, но ведь тебе она не названивает... как отдохнула? — Если расскажу — не поверишь, — решительно отвернулась и отправилась вперёд по дороге девушка. Туман редел и расступался, ещё лишь полчаса назад пролегавший поперёк дороги провал исчез без следа, в верхушках сухих деревьев шептался ветер. Приближалась осень, пришло время вернуться к жизни. И девушка без каких-либо проблем покидала место, которое никогда и никого не отпускает просто так. Покидала город, зная, что вновь вернётся, зная, что её судьба навечно связана с этим туманным городом-призраком. Знала так же, как и все они, дети тихого холма. Разве люди так умеют? Разве они люди? Ну, вот оно и законченно... Эта часть, я имею в виду)) Но спасибо всем, кто прочёл это, нашёл интересным. Пришло время для некоторых объявлений, ведь так? Не то чтобы окончание было каким-нибудь фееричным или удивительным, не то чтобы сюжет был так уж оригинален… Не то чтобы он, сюжет этот, вообще закончился уже… Можно даже сказать, что Аллена (Главного-то Героя!) здесь любить не за что… Можно ли любить за маленькие победы и большие страхи? Но ведь это было лишь начало его пути, начало, во время которого он всё же избавился от паразитов прошлого и нашёл смелость посмотреть в лицо правде и будущему. Да и дело не только в Аллене!! Это я всё к тому, что это всего лишь короткая (ну, для меня — короткая) предыстория, подготовка к чему-то новому, в чём будет и больше участников и, соответственно, больше заморочек. Остались нераскрытые тайны, и половина их будет раскрыта во второй части. Во второй же части появится ещё столько тайн, и я постараюсь не захлебнуться в них… И что важно, вторая часть плавно отправит нас в путь вслед за Лави и Юу, а Аллен, вроде бы, отойдёт на задний план триумфально (дайте мне на то сил) вернувшись в третьей части. Да. Но разговор о второй. Я расписывалась, выдыхалась, ловила себя на сотнях ошибок в сюжете и стилистике, но добралась до этого момента… чтобы сказать. Во второй части я точно оправдаю рейтинг Эр за жестокость... Хотя… главные персонажи тут довольно живучи. По сути, часть фика получилась не слишком качественной, и мне далеко до совершенства, однако что об этом писать? Не лучше ли написать о том… О том… О том, как темно и сыро вокруг. О том, как постоянный глухой звук капель, некогда сводивший с ума, а позже погружавший в почти медитативный транс, перестал казаться естественным вновь. О том, что стеклянные глаза загадочно смотрят на него, приоткрывая сморщенные веки. И паренёк уже привык к тому, что это создание лишь притворяется мёртвым и недвижимым. О том, что постоянное нахождение рядом с трупом уже не кажется ему странным. Он уверен, что связан с телом невидимыми кандалами, сталь которых однажды блеснула в пробивающемся сквозь трещины огне. О том, что подросток стоит у двери в длинном-длинном коридоре, чьи стены покрыты чем-то влажным и тёмным, и эта странная краска исчезает лишь в метре от двери, где начинаются оббитые мягкими подушками стены. О том, что подросток прижимается к двери и уже не знает, сколько времени был он здесь или будет, но надеется на то, что мальчик, которому он попытался подсказать дорогу, всё ещё жив. Что он, в отличие от запертого, прячущегося здесь паренька, не просто останется жив. Можно написать о том, что этот паренёк очень устал быть один. И о том, что Алма Карма всё ещё не потерял веру в то, что где-то там, за бесконечным заслоном дверей, стен и улиц будет живой, настоящий мир. Он всё ещё верит….