Дети ясной ночи.

Сквозь грязное стекло едва-едва пробивался тусклый свет. Раздражающий, молочный, пыльный, от него даже начинало неприятно першить в горле, а кожа на руках свербела так, что хотелось впиться в неё ногтями и начать сдирать сухими, неприятными даже на ощупь полосками. Пальцы сжимались и разжимались, тревожа твердую, сковывающую движения корку, воздух почти машинально вдыхался через потерявшие чувствительность губы и сухое до одурения горло. Это был новый приступ, новый поиск величайшего в мире обезболивающего — чужой боли. Что осталось от неё? И что будет теперь, когда она… победила? Какая жалость, что не сумела сдохнуть! Хотелось кричать, а потом снова плеваться кровью, раздумывая над тем, когда же уже придёт этот мифический конец. Конец этого проклятого тела, в котором она заперта, словно в клетке, которое разваливается на части, но всё ещё работает! Думать, злобно, жестоко разглядывая саму себя в осколках давно разбитого зеркальца. Думать.. О, Боги, черти, духи, как же она устала думать! Свет раздражал. Он снова превращал всё вокруг лишь в уродливое подобие самого себя. То есть не совсем так, но в свете всё было ненастоящим, бесполезным, скрытым. Тьма была жестока в своём величавом обнажении, но она была настоящей. И отражение тоже было жестоким, болезненным, но настоящим. Она всё-таки закашлялась. А так хотелось смеяться, кричать. Так хотелось встать вопреки всему и отправиться туда, где её всегда ждут, туда, где всё продолжится, влиться в хоровод грязно-красного цвета, исполняя роль… Или даже существуя режиссером. Тело сводила судорога, напряжённые нервы, будто не раз уже лопавшиеся струны, жалобно отзывались даже на легчайшее прикосновение, а ей так хотелось… она не знала чего. Она отчаялась. Должна была отчаяться. Должна была, вернув к себе потерянное, отыскав даже силы отпустить того человека… Она желала успокоиться, но не могла более. Это сильнее её. Сильнее и страшнее. — Ненавижу этот свет, — губы едва приоткрываются, даже не произнося это, а лишь нашёптывая что-то подобное. — Я могу принести сюда шторы. В одно мгновение она, не обращая внимания на боль и собственную неуклюжесть, вскочила на колени и обернулась, с облегчением наблюдая за деловито проходящим в комнату гостем. И спустя ещё лишь миг она уже вжимается лицом в грудь пришедшей девушки, впивается пальцами в грубую ткань платья и, кажется, плачет без слёз. И гостья, которую очень сложно назвать человеком, приобнимает её в ответ, совсем легонько, невесомо, не делая больнее того что уже есть, но давая понять, что она… по крайней мере, старается поддержать. Но ей всё равно больно. Она сжигает саму себя изнутри пламенем, которое поселилось в собственном теле, которое калечит его из ночи в ночь, от которого нет исцеления. Пламя, что вырывается в этот мир чёрной ненавистью… — Хиз? Эй! Хизер! Лекция кончилась, нам вроде домой, эй! Странно понимать себя, слышать собственное имя. Приоткрывая глаза, понимая, что уснула неуклюже на столе, уткнувшись носом в собственную распахнутую тетрадь. На свете немало людей, чьё количество имён отличается по тем или иным причинам от стандартного. В других странах и другие времена так было даже принято - давать человеку несколько имён. Это было и показателем статуса. Впрочем, в некотором смысле, имя так и осталось показателем статуса, если ты принадлежишь к какой-нибудь известной фамилии, к примеру. В прошлом так же, бывало, давали детям истинные, тайные имена, оберегая от злых духов, или принимали новые имена, вступая во взрослую жизнь. Сейчас певцы, писатели, художники берут себе псевдонимы, женщины, выходя замуж, по десять раз меняют фамилию. А кто-то так развлекается. Много имён — это не странно. Странно ощущала себя именно она. Потому что её имена были приобретены особым способом, о котором вряд ли догадывались здравомыслящие люди. У неё было три имени. То самое имя, которым её звала одногруппница, а девушка лишь лениво отмахивалась, словно от надоедливой мухи, протирала глаза и пыталась нашарить ногами задвинутую под стол сумку. Это имя — Хизер. И ей не хотелось говорить об этом имени. Второе имя дал ей её же отец при их «первой встрече». Хотя она до сих пор сомневалась, что это можно было считать полноценным знакомством. Но тогда её звали Шерон. Третье и самое первое, по сути, имя она предпочитала не вспоминать. Третье имя было её внутренним кошмаром, и стоило хотя бы про себя произнести его, как внутри что-то оживало, начинало ворочаться и неудобно биться о рёбра, открывало её собственные глаза во тьму… В обнажающую этот мир тьму. Нет, она предпочитала не думать об этом. Не вспоминать, не давать тому ощущению оживать слишком часто. Она не могла позволить. Она слишком хорошо понимала, как трудно было вначале. Это сейчас она улыбается подруге и даже впопад отвечает на её подколки — практика, практика и ещё раз практика — закидывает сумку на плечо и, морщась от выдуманной головной боли, жалуется на неё и утверждает, что немедленно едет домой. Да, получается настолько хорошо, что и несколько человек из компании, в которой она «живёт», действительно расстроены. Когда она только вернулась оттуда, когда она, Хизер, вернулась оттуда живой, отчаянной, кажется, сходящей с ума, она не выносила людей. Впрочем, толпа студентов в коридорах радости ей не прибавляет и сейчас. Наконец — возможность вырваться на свежий воздух и ослепляющий свет. Она, Хизер, тоже теперь не любит его. Теперь, когда внутри неё ворочается тёмная нелепая клякса, память, будто в издёвку, оказывается слишком ясной. Наверное, людям с раздвоением личности даже легче, чем ей. Она не знает точно почему, но знает, что за такими хотя бы наблюдают, и иногда даже получается уничтожить новые личности. Наверное, она бы тогда попыталась убить Алессу… или обеих. Лишь бы она не вырвалась наружу. Потому что она тоже не желала этого. Или потому что ей страшно, что она останется собой в любом случае? Да и разве та, первая она, не желала как раз таки смерти? Солнце сияет так, словно на дворе не середина осени, а самый разгар купального сезона. Разморенные, потеющие люди с красными недовольными лицами толпятся у остановки, и Хизер направилась туда же, распрощавшись с друзьями и приостанавливаясь у магазинчика с холодной газировкой. После мучительных поисков хоть одной бутылки минеральной воды (жара такая, что любую воду раскупают со скоростью света), она всё же взяла сладкую воду и замерла в стороне от основной толпы, дожидаясь своего автобуса. Натянув на уши висевшие до этого на шее наушники, в которых так же слишком жарко, девушка справедливо решила, что лучше уж помучится с жарой, чем с набившимися на остановку людьми. Однако плеер выскальзывает из потных рук, не желая включаться, какая-то женщина совсем рядом источает приторный аромат отвратительных духов. И Хизер почти убеждена, что лучше бы она сходила с друзьями пообедать, вплетаясь в привычную беседу. Наверняка сегодня они бы продолжили обсуждать, кто, где и с кем будет отмечать день благодарения. Хизер собиралась отмечать его в одиночестве. Так что много слов от неё бы не потребовалось. Довольно грубо ответив на просьбу подсказать время, девушка снова поморщилась, наконец-то включая музыку. Музыка — вот настоящий друг молодёжи. А темнота… Темнота это темнота, впрочем, и она была полезна. Она слишком нервничает после этого странного сна. Периодически ей снится, конечно, что-то из её прошлого, но не на парах же! А если бы это было что-то пострашнее, или, проснувшись в аудитории, она бы не сразу поняла, где находится, и, всё ещё пылая гневом, натворила бы дел? Она не могла забыть об этом. Она слишком боялась, а бороться со страхами эффективными методами человечество ещё не научилось. И неизвестно, чьими именно страхами было вызвано то «чудовище» на сверкающей огнями, кружащейся в сумасшедшем вихре адской карусели. Да и можно ли назвать это Алессой? Или же это был страх Хизер? Здоровой, счастливой, не знающей бед, той, что столкнулась с болью и яростью своего куда более сильного, но обезумевшего прошлого? И «Хизер» сдалась. Да, сдалась ещё тогда, в больнице — она прикрыла глаза, неожиданно ясно осознавая это и с удивлением замечая подъезжающий, нужный ей автобус. Она сдалась в больнице, когда искала некую печать у некоего Леонарда. Когда её направляли в пути, и она сама ещё ничего почти не понимала. Она осознала это там, перед большим зеркалом, — поняла девушка, на автомате заходя в салон и падая на первое попавшееся место. Стоило только уткнуться взглядом в окно, отвернувшись ото всех, сосредоточиться на мелодии в наушниках и продолжить понимать то, что уже давно было понято. Где ещё она могла бы вспомнить своё прошлое, если не в больнице? В какой — не имело значения. Она и так вспомнила. Она, уже принявшая первый удар, светлая, любимая Хизер вспомнила и… И, встретив то зеркало на пути, создала его — нового монстра, сотканного из частиц её прошлого. Тогда это прошлое было слишком тяжёлым, чтобы нести его на плечах своих и не сходить с ума. И на карусели против неё выступила не она сама, разумеется. Против неё выступило её прошлое, для которого она была слишком слаба. Алесса никогда не желала себе смерти. Мстить, жить, крушить… Как ухватилась она за возможность начать всё заново! Вернуть себе всё. Здоровое тело, ясный ум! Даже любящего родителя, проверенного, уже вырастившего её светлую часть… Она жаждала жить тогда даже больше, чем потом, когда была правильной. Звонок телефона Хизер ощутила только по настойчивой вибрации, хотя некоторые пассажиры уже на неё косились. Пришлось снимать наушники и… И жаловаться на собственные мысли. Только такого звонка и не хватало. — Рефлексируешь? — раздался голос с той стороны несуществующего провода. Впрочем, Хизер отлично знала, что провод там как раз таки имелся, наверняка. — Нет. То есть да. Чего тебе надо? — Довольно грубо… — Не сезон ещё, — слегка понижая голос, отозвалась Хизер. — Ну я как бы… — голос девушки на том конце смялся. — Слушай. Помнишь, я упоминала, что у нас проблемки с Брукхевеном? — У вас проблемки. — Ну… а как же альтруизм во славу искупления грехов свершённых? — Моя совесть для тебя не спит только летом, если ты о ней. — И всё-таки…. У нас тут забавная связь наклёвывается с внешним миром. И действительно чужой слой. — А подробнее? — А ты сейчас можешь? Хизер подняла взгляд от собственной серой туфли и напряжённо уставилась на усаживающегося впереди мужчину. — Нет. А что от меня-то нужно, если вкратце? — Ну, пока не совсем ясно, но, кажется, это наш знакомец. Смотаешься в Эшфилд? Молчание Хизер было слишком красноречивым. — Эм… И я в курсе, что ты сейчас даже не в том штате. Хизер медленно выключила телефон, убрала его в карман сумки, водрузила обратно наушники и, сложив руки на груди, прикрыла глаза. Её совесть ещё поспит. Хотя бы сегодня. **** Который раз за которую ночь Юу проснулся от раздражающего до дрожи звонка. Самый обычный звонок, на первый взгляд, успевающий обычно проиграть первый куплет мелодии раз этак двадцать, тридцать, а порой и сто. Телефон звонил всегда в разное время. При этом каждую ночь мелодия звонка менялась, сам телефон так же менял своё местоположение и ни разу не давался в руки. Парень на полном серьёзе мог бы подумать, что сходит с ума, если бы не знал и верил в то, что порой происходят события просто воплощающие в себе вселенскую чушь… и всех её прародителей. Потому он стал относиться к таким звонкам гораздо проще. Но иногда они становились слишком назойливыми! Юу даже начинало казаться, что это Лави, обиженный на то, что Юу не переносит громкую музыку. Вот теперь каждую ночь и донимает его. Но только кроме самого Канды этих звонков никто не слышал, а если он целенаправленно будил Лави, то музыка тут же умолкала. Поэтому Юу предпочитал игнорировать эти идиотские звонки-будильники. Но голос сегодняшней певицы был противным настолько, что зубы сводило, и японец, подчиняясь невыносимости происходящего безумия, мысленно обещая невидимому нарушителю покоя самые страшные муки, всё же был вынужден резко подняться. Только с первого раза не получилось, а со второго он таки выдернул край одеяла из-под тут же возмущённо пробормотавшего что-то Лави и завис на пару минут, рассматривая в тусклом свете фонарей завернувшегося в одеяло парня, протянувшего руку на половину вставшего любовника. Керр выглядел настолько младше своего настоящего возраста и настолько глупым и беззащитным, цепляющимся, словно ребёнок, в одеяло, будто эта преграда спасёт его ото всех монстров, что хотелось опуститься обратно, прижать парня к себе крепко-крепко и наслаждаться покоем… Покой нарушал проклятый рингтон. О возвращении обратно в постель не могло быть и речи. Юу медленно поднялся, слегка морщась от сквозняка и прохлады, врывающейся из приоткрытого окна. Всё-таки за окном уже октябрь, а в их квартире всегда очень жарко. Подобрав со стула халат и накинув его на себя, Юу, продолжая отчаянно игнорировать холод, в первую очередь прошёлся до окна, устраняя главный источник холода, и только после этого попытался определить, откуда именно звучит мелодия. На сей раз это был не верх и не низ. Звонок шёл почти из-за стены, но проблема в очередной раз заключалась в том, что эта была соседняя квартира. И в том, что Юу никогда не мог определить, почему и при каких условиях этот невидимый перемещающийся телефон замолкает. Всегда происходило по-разному, так что сейчас у него было всего два реальных варианта действий: разбудить Лави, чтобы телефон тут же умолк, или продолжить бодрствовать, потому что спать ему не дадут. Легче, конечно, было бы разбудить Лави, но, скосив на него взгляд, вглядевшись в расслабленное, наполовину прикрытое отросшими, непослушными прядями лицо, Юу понял, что не способен на подобное. В последнее время рыжее, безусловно притихшее и уже не такое надоедливое, как раньше, создание не могло спокойно выспаться. Ему постоянно что-то мешало. Так что Юу предпочёл дать парню поспать, припоминая, что, кажется, завтра у того пары до самого вечера, а сам удалился в зал, пытаясь сообразить, что вообще можно сделать в такой час и сколько сейчас времени. На часах было всего-то полпервого ночи, Юу не так давно лёг спать и, после некоторого колебания рухнув в кресло, открыл ноутбук и притянул к себе моток наушников Лави. Выбрав практически первый попавшийся фильм и мечтая только о том, чтобы хоть что-нибудь заглушило вопли надрывающегося мобильника, мечник натянул наушники, тут же отрешаясь от приглушённых воплей. Открывшийся фильм оказался комедией. Комедией с поистине американским юмором, наполненной доброй тысячей плоских и откровенно тупых шуток на тему девственности, секса, малолеток, наркотиков и негров, будто бы снимать больше было не о чем, но это было всё равно лучше, чем слышать этот проклятый рингтон. Юу даже начал засыпать под неуместные шуточки трёх прыщавых болванов над первой красоткой класса, которая почему-то оказалась верхом на баскетбольном кольце… Впрочем, будто бы кто-то требовал от подобного фильма логики! Его вновь разбудил раздавшийся с новыми силами и удвоившейся громкостью звук всё того же премерзкого телефонного звонка. Вот только фильм пока ещё не кончился, диалоги и вопли горе-актёров были всё так же отлично слышно, однако телефон стал гораздо громче и настойчивее. Будто обиделся за то, что его игнорируют, и придумал новый способ достать Юу — начать звонить прямо ему в уши. Или, скорее, судя по тому, что он снял наушники, а рингтон продолжал голосить с той же громкостью, теперь звук поступал в его голову, минуя уши. И, судя по ушедшей к концу линейке фильма, этот звонок продолжал издеваться уже почти два часа. С этим определённо надо было что-то решать. Просто напросто захлопнув ноутбук и с трудом удержавшись от того, чтобы пристукнуть его хорошенько кулаком, он поднялся и вновь начал осматриваться, медленно передвигаясь по комнате. Пальцы правой руки уже привычно легли чуть выше сердца, очерчивая шершавый на ощупь чёрный символ, подобно татуировке проступивший на его коже после того, как он с Лави чудом выжил в полицейском участке Сайлент Хилла. Парень до сих пор не знал, как это произошло. Он потерял сознание во время странного взрыва за мгновение до смертельно удара метающего копья монстра. А затем открыл глаза, когда его уже тормошил явно чем-то сильно удивлённый рыжеволосый мужчина, и он тут же спросил у ещё ничего не понимающего Юу, откуда и как тот обзавёлся этим самым знаком. Вот только Юу не знал. Он помнил, что этот символ сильно жгло пару секунд до взрыва. Помнил, что потом всё вокруг охватило пламя. А потом он очнулся, оказался в разгромленном, сожженном помещении, где от монстра остались лишь ошмётки и нечеловеческий скелет. Как он выжил, он тоже не знал. Как выжил рухнувший с третьего этажа Лави, которому, по воспоминаниям Юу, должны были пробить голову, тоже было непонятно. А объяснить было некому. Правда, был ещё этот мужчина, посоветовавший позже найти его, он оказался неким Марианом Кроссом — одним из тех людей, которые охраняли Сайлент Хилл от простых обывателей и занимались подобными мистическими вещами. Сравнивать реальность с фильмами и видеоиграми была прерогатива Лави, но в тот раз именно Канда подумал об Икс-файлах. И отнёсся к этому вроде солидному мужчине с большей долей недоверия. А потом ещё и вспомнил, что именно этот мужчина был дядей Лави и знакомым Маны Уолкера, пытавшимся в своё время докопаться до правды. И понял, что у него есть достаточно поводов обратиться к Кроссу попозже и расспросить. Но тогда они слишком суетились, пытаясь впятером с раненым погрузиться в автомобиль Кросса и поскорее покинуть чокнутый город. Аллен и Тикки, пропахшие гарью, твердили, что на сей раз они точно смогут уехать, а Кросса, как оказалось, вызвал в город Тикки Микк. Разбираться о том, как и откуда они познакомились и кто именно закрыл в своё время проезд в Сайлент Хилл, времени не было. Желания тоже. Юу в то время откровенно не понимал, как Лави мог оказаться жив, и его не подпускали к парню, видно, видя, как тот нервничает, а после тот просидел пару суток в больнице, пока не закончились операции, и ему уже точно не сообщили о том, что состояние Лави стабилизировалось, и ему больше ничего не угрожает. Юу вернулся домой и проспал трое суток, всего дважды просыпаясь, чтобы перекусить, увидеть какое число и позвонить в больницу… Канда Юу был действительно очень рад, что теперь всё закончилось. Вот только эта мелодия продолжала разрушать налаживающуюся идиллию и откровенно мешала, напоминая, что, кажется, он сошёл с ума. Одно хорошо - теперь музыка вновь приобрела более и менее реальный вид и продолжила звучать не прямо в голове, а со стороны всё той же квартиры. Юу искренне не понимал, что именно от него теперь требуется: пойти, позвонить соседям и объяснить, что у него слуховые галлюцинации? Или закрыть глаза, притвориться лунатиком и попереть напролом в эту квартиру через хозяев? И вообще, он переобщался с Лави, что ему в голову лезут настолько идиотские мысли? Рингтон продолжал надрываться из-за стены, и надежда на то, что Юу сможет справиться сам без побудки Лави, таяла с каждым новым мгновением, но вот беда, стоило ему пройти в спальню, как оказалось, что Лави там нет. Постель разворошенная, смятая, всё ещё хранила тепло только вставшего отсюда человека, но самого парня здесь не было. Канда с трудом поборол желание ущипнуть себя и заглянуть под кровать и покинул спальню, оглядываясь по сторонам в поисках пропавшего. Но нигде в квартире на первый взгляд его видно не было. Предположение о том, что это идиотский кошмар, крепло и утверждалось в правах с каждым новым осторожным шагом по поскрипывающим половицам из кухни в коридор. Оставалась версия, согласно которой Лави и сам услышал звонок и, будучи менее тактичным, но привыкшим жить со странными соседями, пошёл к ним жаловаться. А потом Канду словно током шарахнуло, осенило: но ведь с той стороны, откуда раздаётся звонок, никто не живёт! Не сказать, что от этого всё встало на свои места, но, по крайней мере, он смело отправился вон из квартиры и даже не удивился, что дверь соседней приоткрыта. И у него не возникло ни малейшего колебания, когда он принимал выбор…. Юу просто шагнул в светлую, как и полагается, абсолютно пустую прихожую, лишь на мгновение подивившись такому количеству не понятно откуда взявшегося света. Поворот - Канда шагнул в уже более тёмную, но всё такую же пустую комнату с голым деревянным полом, ободранными стенами с парой проломов возле двери в другую комнату и ещё более непонятным явлением ровно посередине. Окружённая сгустившейся тьмой здесь стояла маленькая девочка, которой нельзя было дать больше пяти лет. Тёмные волосы, собраны в два неаккуратных, разной высоты хвостика, карие глаза прикрыты, губы поджаты, будто она чем-то недовольна очень, и то и дело по лицу пробегала тень гримасы. Она смотрела прямо на Юу и что-то крутила прямо за спиной, и японец точно знал, что ставшая невыносимо громкой мелодия доносится прямо оттуда. — И что ты тут делаешь? — утомлённо поинтересовался Юу, которого эта ситуация лишь забавляла. Возможно, потому что он кожей ощущал всю нереальность и воспринимал это скорее как забавное сновидение. А сон когда-нибудь обязательно прекратится, зазвенит будильник, или начнёт пинаться под боком Лави… Если повезёт, то Лави начнёт не пинаться, а займётся чем-то более интересным… В общем, эта девочка не была чем-то таким же зловещим, как тот же ящик, нарисовавшийся посреди туманной дороги в курортный район Сайлент Хилла. Но, кажется, она и не была создана, для того чтобы пугать. Она гордо, вызывающе улыбнулась и протянула вперёд тонкую, закрытую длинным рукавом водолазки руку и покачала её перед Юу, демонстрируя тихонько позвякивающий, стальной браслет наручников, какие полицейские надевают на задержанных. Только от них шла непропорционально тоненькая цепочка к чему-то за её спиной. Возможно, ко второй руке. Девочка гордилась этим браслетом. А Юу не спешил выказывать своего восторга или восхищения и пожал плечами, для того чтобы девочка видела и понимала — он смотрит, он принял её действия к сведению и не видит в этом ничего достойного его устных комментариев. Гримаса разочарования лишь на мгновение исказила милое личико, почти сравняв его со старческим. — Он мой! — звонко произнесла девочка, и звук её голоса, тут же отразившись от каждой из стен, эхом прокатился по комнатке ещё пару раз. Девочка снова строила самодовольную мину, показывая руку с браслетом и наконец-то выуживая из-за спины звонящий мобильник. — Мой! — повторила она, и Юу окончательно потерял всякую связь с логикой. Девочка демонстративно зажала клавишу сброса, и Юу распахнул глаза от громкого хохота у себя в ушах. От автора: В оригинальной игре светлую часть Алессы, которую безутешный папаша ищет в туманном городе, звали Шерил, но… вы же это тоже чувствуете? Нам хватит и одного ШерилаХД Так что я взяла на себя смелость взять имя из фильма — Шерон. Если где-то перепутаю, пните посильнее, я привыкла к девочке Шерил)))