Пределы

      Шут не знал, день снаружи или ночь. Он давно потерял счет времени. Да и с трудом уже представлял, где это - «снаружи». Весь его мир состоял из уходящих ввысь бездонных провалов, запутанных пыльных коридоров и полузатопленных подвалов.       Шут научился прятаться от рыщущих во мраке монстров. Его зрение, слух и обоняние здорово усилились, так что теперь он безошибочно находил «горячие пятна» - теплые воздушные карманы, где можно было поспать и набраться сил. Ел он в основном светящуюся плесень со стен. Впрочем, не брезговал и крысами, и сороконожками, и растущими прямо из ржавых труб полупрозрачными тонконогими грибами. Он даже научился добывать красивые и опасные орехи: если успеть сорвать их до того, как скорлупа начнет золотиться, они были вполне съедобны. Кисловаты, конечно, но в смеси с грибами давали интересный вкус.       О том, что светящиеся пульсирующие жилы со стен можно есть, Шуту сообщила добрая рыжая девушка, имя которой он подзабыл. Она же рассказала о грибах и орехах и научила, как избежать ожогов.       У рыжей были больные ноги, поэтому она никуда не ходила, а всегда ждала на одном и том же месте. Шут не раз пытался ей помочь: он довольно быстро выяснил, что текущий на манер крови в плесневых венах тягучий вязкий сок способен вылечить очень серьезные, даже смертельные раны. Но в ответ на попытки оттащить ее от края пропасти и наконец-то намазать ноги чудодейственным соком, рыжая только смеялась и беззаботно отмахивалась. А Шут обижался, когда руки проходили сквозь нее - ему казалось, подруга делает это специально - и потом долго с ней не разговаривал.       Впрочем, он вообще теперь редко говорил. Многие слова забылись, значение их стерлось из памяти, а мысли разбегались, как насекомые от света. Да и возможностей для членораздельной речи у Шута осталось не так уж много: большая часть зубов выпала, остались лишь удлинившиеся клыки сверху и снизу да по паре жевательных зубов с каждой стороны. Язык стал тоньше и гораздо длиннее, так что его приходилось сворачивать рулетиком, чтобы уместить во рту. Хотя чаще всего он просто болтался и мог бы доставать самым кончиком до середины груди, если бы Шут по-прежнему относился к прямоходящим. Но руки теперь не уступали по длине и силе ногам, и ему было гораздо удобнее передвигаться на четырех конечностях. Для этого пришлось избавиться от одежды: во-первых, мешала, во-вторых - в ней попросту жарко.       Еще у него был хозяин - черный человек.       Появлялся он редко, но Шут искренне радовался, когда это происходило. Где бы ни находился, он всегда каким-то безошибочным чутьем угадывал, что хозяин вернулся, и вприпрыжку несся навстречу. А завидев в одном из темных коридоров знакомую фигуру, полз к ногам черного человека и, скуля, выпрашивал скупую ласку.       Иногда, если у хозяина было хорошее настроение, он криво улыбался и даже легонько трепал Шута по загривку, хотя обычно старался к нему не прикасаться.       В такие моменты Шут едва не терял сознание от восторга и принимался с остервенением вылизывать обожаемую руку. Он знал, что черному человеку это не нравится, но ничего не мог с собой поделать.       Сегодня был один из таких радостных дней: хозяин вернулся, и Шут уже бежал к нему с восторженным подвыванием, когда вдруг понял - что-то не так. Звериное чутье подсказывало, что он в опасности, а его простой и в целом счастливой жизни пришел конец. Но странное дело - угроза эта исходила от хозяина, самого дорогого существа на свете.       - Уходи, - тихо сказал черный человек, и слово это будто бы встало между ними невидимой, но непреодолимой стеной.       Шут налетел на эту преграду, словно она была реальной - споткнулся, покатился кубарем, обдирая бока об острую бетонную крошку, усыпавшую пол. Заскулил от обиды, но все же поднялся и, прихрамывая, двинулся вперед.       - Уходи, - снова подал голос черный человек.       Шут понял, что его прогоняют, и ощутил, как немногие оставшиеся на теле волоски встают дыбом от ужаса. Глаза странно защипало. Он попытался лизнуть хозяйскую ладонь - вымолить прощение - хоть и не понимал, в чем провинился. Но черный человек отдернул руку.       - Ты свободен, - сказал он.       И эти слова будто бы разрушили в сознании некую плотину.       Шут вдруг вспомнил, кто он, как здесь оказался и где это «здесь». Но хуже всего было, что он осознал, кого все это время почитал своим хозяином, перед кем ползал на брюхе и чьи руки вылизывал, заходясь от восторга.       Рэд Шухов - или Черный Сталкер? - стоял напротив, с равнодушным презрением наблюдая, как он, пошатываясь, с трудом поднимается с пола.       Лишь встав во весь рост, Шут понял, что полностью обнажен. И это едва не стало последней каплей - душная волна нестерпимого стыда и презрения к самому себе накрыла его, попыталась размазать по полу. Перед глазами все поплыло, но Шут каким-то образом сумел удержать себя в сознании. Сейчас ему было невероятно важно сохранить последние крупицы достоинства, которое Рэду почти удалось из него вытравить.       Как он вообще посмел?! Что бы Шут ни совершил, он не заслужил такого! Человек все-таки, не скотина!       - Тэ-э-а... - прохрипел он, и понял, что во рту не хватает большей части зубов, а говорить мешает длинный, как у хамелеона язык.       - Не трудись, - сказал Рэд. - Я тебя и так прекрасно слышу.       «Сука! Какая же ты сука! - подумал Шут изо всех сил, смаргивая злые слезы. - Да, я виноват. Но здесь, в Зоне, человеческая жизнь ни черта не стоит, уж кому, как не тебе, знать об этом? Как ты мог?! Как посмел? Убил бы, в конце концов! Но нельзя же низводить человека до уровня безмозглого пса!..»       - Это твой выбор, - вдруг оборвал его Рэд. Все это время он стоял неподвижно, спокойно выслушивая эту мысленную истерику. - Вспомни: каждую минуту у тебя был выбор...       И Шут вспомнил: действительно, все это время он знал, где находятся смертельные аномалии, знал, какие именно из грибов и растений нельзя трогать ни в коем случае. Он даже знал, где найти оружие. Никто не сдирал с него одежду, не заставлял жрать плесень, не требовал спать в грязи и бегать на четвереньках. Шут мог выбрать себе достойную и относительно безболезненную смерть. Вместо этого он предпочел медленно деградировать, превращаясь в жалкую уродливую тварь и старательно не замечая этого.       Он даже умудрился встроить в новую, примитивную картину мира собственного палача. Как же Рэду, наверное, противно было смотреть на то, кем он стал!       От осознания всего этого Шута замутило. Колени подломились, и он сполз по стене, едва сдерживаясь, чтобы не завыть от бессилия и унижения.       Он не заметил, как и каким образом ушел Черный Сталкер.       Коридоры больше не менялись местами, не пытались запутать. Наоборот - путь был максимально безопасен, так что Шут без проблем выбрался из-под Саркофага.       И практически сразу ослеп: отвыкшие от солнечного света глаза различали лишь мельтешащие вокруг яркие пятна.       Но Шут давно уже не полагался исключительно на зрение. Он и без него ощущал, что поблизости есть живые люди, и даже слышал, как где-то вдалеке - на самых подступах к ЧАЭС - несколько человек обсуждают невиданного ранее мутанта, которого по очереди разглядывают в бинокль. Судя по описанию местности, тварь бродила где-то поблизости, но Шуту было плевать: сожрет - и черт с ним!        Он брел в полной прострации, совершенно не представляя, как жить дальше. Поэтому даже не сопротивлялся, когда его вдруг подхватили под руки и куда-то поволокли молчаливые серые силуэты.       «Военные?» - мелькнула ленивая мысль.       - Гляньте, монолитовцы мутанта сцапали! - услышал Шут полный ребяческого восторга голос одного из далеких наблюдателей. - Во психи!       - Бля, там такие когти... Я б не рискнул, - заявил другой. Видимо, бинокль перешел к нему. - А чего он не рыпается?       - Больной, может? - меланхолично предположил третий. - Поэтому и на свет выполз?       И Шут вдруг осознал, что под «мутантом» сталкеры имеют в виду именно его. Поднял руки к глазам - убедиться, отстраненно отметив, насколько длинными они стали, ниже колен. Сквозь бледную до синевы кожу просвечивали темные полосы - вены, а пальцы венчали здоровенные, похожие на собачьи, черные когти.       «Так вот ты какой, северный олень...» - подумал он и захихикал.       Наконец «монолитовцы» уложили его спиной на бетонную плиту.       Шут задрал голову и увидел над собой черную громаду Саркофага: его снова притащили в самое начало. Этот факт показался ему невероятно смешным. Он хохотал и все никак не мог остановиться.       И тут один из сопровождающих на полном серьезе возвестил:       - Прими, Монолит, душу недостойной твари, что присутствием своим осквернила храм твой...       Шут издал какой-то невнятный писк и понял, что уже просто плачет от смеха - наверное, это была истерика. Он не мог прекратить смеяться, даже когда один из «монолитовцев» уверенным движением перерезал ему глотку, и рычащий гиений хохот превратился в захлебывающееся бульканье.

***

      - Эй, одноглазая! - окликнул Волгу высокий и по самые брови заросший густой клочковатой бородой мужик. - Как тебя там? А, похуй... Пошли, в общем.       - В «Мойку» загляни для начала, - фыркнула она, прикуривая следующую сигарету от предыдущей.       - Пошла, я сказал! - рявкнул мужик, тут же заводясь и багровея мордой.       Волга бросила короткий взгляд на охранника - тот оставался безучастным: видать, бородатый был каким-то очередным «вип-клиентом», - вздохнула и направилась в одну из каморок.       По мнению Волги, все эти уроды - что важные, что не очень - были совершенно одинаковы, по крайней мере, ниже пояса: одинаково вонючие, одинаково волосатые, да и двойного хера ей ни разу не попалось.       Оказавшись в комнате, Волга сбросила с себя скудную одежду и обернулась, равнодушно ожидая, пока бородатый определится с дальнейшей программой.       Тот резкими злыми рывками расстегнул ремень, подхватил ее и, бросив на жалобно скрипнувшую койку, навалился сверху. Ощутив беспомощную мягкость главного, а для многих представителей мужского племени и единственного достоинства, Волга поняла, что клиент попался проблемный.       Пока бородач, пыхтя и потея, пытался впихнуть ей между ног дряблый орган, она пялилась в никуда, время от времени затягиваясь и выпуская дым в потолок.       Вот уже пару месяцев Волга числилась одной из «сотрудниц» борделя на «Ростке». В отличие от бандитских притонов, где шлюхи были бесправными кусками мяса, многих из которых обманом или силой вывезли с Большой Земли, долговский бордель выгодно отличался условиями, наличием охраны и хотя бы видимостью свободы выбора. Официально все проститутки «Ростка» работали здесь по собственному желанию. Неофициально же...       У каждой из них - своя история.       И если Волге, можно сказать, повезло: одноглазая, без левой руки и покрытая шрамами, она была сильно «на любителя», то остальных выбирали гораздо чаще.       Хотя, стоило признать, к Волге приходили не за сексом, а чтобы самоутвердиться. Людям глотки не заткнешь, и слухи о «той самой, из Первых...» часто приводили к ней неуверенных в себе юнцов с садистскими наклонностями и завышенной самооценкой. Или таких вот, как этот - здоровых, увешанных оружием, заросших грязью и комплексами импотентов, чей нарочито брутальный вид, неуважение к женщинам и беспричинную злобность могла переплюнуть разве что неоновая вывеска во всю грудь с крупной светящейся надписью «у меня не стоит».       Волга хмыкнула собственным мыслям, и бородач предсказуемо взвился, приняв это на свой счет.       - Че ржешь, сука?! - рявкнул он, наотмашь хлестнув ее по лицу. - Бревно ебанное!       - Да не, я ни при чем, - усмехнулась Волга. - Может, просто пить надо меньше?       - Ах ты!.. - рассвирепел мужик, схватил ее за руку, стиснул пальцы, сжимающие окурок, и начал приближать к ее же лицу, метя в уцелевший глаз. - Ща я тебя... Все равно разницы никто не заметит.       Она выдохнула остатки дыма и резким коротким ударом вогнала обрубок второй руки точно ему под кадык.       Бородач всхлипнул и обмяк.       Волга не без труда столкнула с себя грузное тело, проверила карманы, вытащила пачку «Мальборо» - надо же, какая редкость! На всякий случай ощупала мужику горло - вроде целое. Впрочем, плевать. Сдохнет - туда ему и дорога.       Она плюхнулась обратно на койку - сырая простынь неприятно липла к телу. Голый бетон обжег холодом лопатки, но Волга даже не поморщилась. Выбила из трофейной пачки сигарету, закурила, бездумно глядя в противоположную стену.       Этот бородатый кретин теперь точно устроит ей проблемы. Может, придушить, пока в отрубе валяется? Наверняка же, едва очнувшись, побежит жаловаться. И ее долги снова непомерно возрастут - лечение ушибленного мужского эго всегда обходится недешево.       Если подумать, с мужиками Волге не везло капитально. Шут исчез с концами, ничего не объяснив, и она не сомневалась, что его давно нет в живых.       Дрозд... Она до последнего надеялась, что он вернется.       По рассказам проводников - из шестерых их осталось всего двое - Дрозд спустился проверить какой-то подвал в окрестностях Янтаря и пропал. Никто не знал, что произошло - на связь он не выходил, а люк так и не смогли открыть. Кто-то даже предположил, что Дрозд может быть еще жив, но Волга в этом сильно сомневалась. Она была практически уверена, что знает, что - или, вернее, кто - его убил.       Серый сбежал, прихватив все их сбережения и оставив ее без средств к существованию. Волге пришлось продать почти все оружие и снарягу, чтобы хотя бы частично покрыть долги за лечение.       Удивительное дело, но на Серого она не злилась: понимала, почему он так поступил. Возможно, окажись Волга на его месте - сделала бы так же. В конце концов, у Серого была нормальная семья - жена и сын, ради которых он и отправился в Зону.       А что было у нее? Ни близких, ни призвания, ни даже карьеры.       Собственно, все эти события и привели к тому, что Волге пришлось согласиться на работу в борделе. Конечно, были и другие варианты. Просто шлюхам платили не в пример больше, чем тем же официанткам в баре.       Хотя поначалу, едва встав на ноги, Волга попыталась собрать новую группу - всего один удачный рейд мог бы избавить ее от долгов. Но если репутации еще хватало, чтобы набрать команду, то баба на руководящей должности слишком уж противоречила мировоззрению местного контингента.       Волга даже не сразу поверила, что большинству сталкеров вбитые с детства стереотипы были, оказывается, дороже жизни. Настолько, что они предпочитали и дальше просаживать последние гроши в барах и дохнуть в окрестностях «Ростка» в попытках достать из ближайшей аномалии очередной дешевенький артефакт «на бутылку».       Сама же Волга не готова была доверять свою жизнь абы кому - неопытным щенкам, забулдыгам с трясущимися руками, хроническим неудачникам или просто мудакам, не способным ужиться в других отрядах. А идти в Зону с людьми, которые только и мечтают сместить командира, значило угробить всю команду.       В итоге Волга отправилась в ходку одна.       Это оказалось гораздо сложнее и страшнее, чем ей представлялось. Может, дело в том, что она привыкла всегда полагаться на кого-то еще, или же сыграло свою роль отсутствие бинокулярного зрения, но Волга едва не погибла: нарвалась на стаю мутантов, чудом сбежала и в конце концов вляпалась в какую-то пакость.       Она не сразу сообразила, что к чему. Но когда левая ладонь - точнее, то, что от нее осталось после Золотого Шара - начала покрываться темно-фиолетовыми разводами, в которых словно бы проявлялась черная мелкосетчатая паутина, стало понятно, что она чем-то заразилась.       Разводы быстро распространялись, кисть теряла чувствительность.       Больше всего это напоминало черную плесень, которая порой встречается на подтекающих потолках в старых панельных домах. Возможно, споры подобной мутировавшей плесени попали под кожу и стали разрастаться, образуя в теле новую грибницу.       Волга не стала дожидаться, чем это кончится, наложила жгут у самого плеча и отрезала себе руку по локоть. Пришлось повозиться: место было неудобное, так что Волга не могла толком приноровиться и одним махом прекратить свои мучения. Вместо этого ей пришлось долго пилить собственные связки, плача, матерясь и практически теряя сознание от боли...       В конце концов, кое-как забинтовав обрубок, она сумела добраться до «Ростка».       И уже там, после очередной операции по ушиванию разлохмаченной культи, сидя ночами на подоконнике местного медпункта - боль не давала спать - Волга мучительно размышляла: а существовала ли плесень на самом деле? Была ли нужда отрезать себе руку? Или это очередная изуверская шутка Черного Сталкера? Даже то, что Волге пришлось пилить, а не рубить сухожилия, наверняка являлось частью плана: глупо было надеяться, что Шухов позволит ей избежать лишних мучений...       В итоге проблем эта самонадеянная экспедиция не решила, более того - долги практически удвоились: Волга не принесла ничего. Ей не попалось даже самых завалящих артефактов. Ничего. Абсолютно.       Еще она поняла, что в одиночную ходку больше не сунется. Просто не сможет: последний поход поселил в ней непреодолимый страх перед Зоной - или мстительным призраком, раз за разом заставляющим отрезать от себя куски.       Да, в бордель Волгу никто не гнал. Просто Зона - точнее, Черный Сталкер - в очередной раз не оставили ей выбора. Он и без того отнял у нее почти все - глаз, руку, внешность, которой Волга когда-то гордилась, шанс завести детей: матку ей удалили еще в прошлый раз - и в конце концов вынудил ее отказаться и от самоуважения.       Единственное, что Шухов оставил Волге - это ненависть. Тихую, холодную, очень «взрослую» ненависть.       Вот и сейчас, увидев, как из противоположной стены в маленькую каморку шагнула темная фигура, она осталась совершенно спокойна. Только сердце забилось часто-часто, подскочило к самому горлу, и Волга не могла определить - страх тому виной или злобно-веселый азарт.       - Пришел добить? - спросила она с горькой иронией. - Или просто полюбоваться?       - Освободить, - глухо ответил Черный Сталкер.       - А я свободна! - оскалилась Волга. Взмахнула рукой, обводя разом и облупленные стены, и продавленную койку, и бородатого мужика со спущенными штанами, что до сих пор валялся без сознания, и даже саму себя - покрытую шрамами полусумасшедшую шлюху. - Видишь, насколько свободна?.. Говорят, самые свободные люди - те, кому нечего терять. Тебе удалось лишить меня всего, опустить ниже плинтуса. Надеюсь, ты счастлив...       - Ты сама все это выбрала.       - Хочешь сказать, ты не при чем? - Волга засмеялась, чувствуя, как по щекам текут слезы. - Ну, конечно! Золотой Шар, потом глюки с насекомыми - посмотри на меня! - она вытянула ноги, ничуть не смущаясь своей наготы. В свете единственной тусклой лампочки, свисающей с потолка, шрамы на коже смотрелись особенно выпукло и уродливо. - Потом - черная плесень, - она продемонстрировала ему обрубок руки. - Это было больно, Дим. Очень больно. Надеюсь, тебе понравилось. Чувствуешь себя отмщенным? Или еще нет? - в голосе Волги все отчетливее проступали истеричные нотки. - Тебе мало? Что на этот раз?! Что ты отнимешь на этот раз?! У меня больше ничего нет! Ничего не осталось! Ты все забрал, тва-а-арь! - последнее слово она уже провыла, не сдержавшись. Вскочила и бросилась на него с кулаками: отчаянная попытка закончить все разом.       Волга не ожидала, что ей удастся коснуться Шухова: он должен был убить ее сразу. Ну, или рассеяться каким-нибудь призрачным дымом. Вместо этого она врезалась во вполне материальное тело, и знакомые руки обхватили ее, удержав от падения.       От неожиданности Волга как-то разом растеряла боевой запал, затихла, уткнувшись в грудь Черному Сталкеру.       - Прости, прости, прости... нас. Меня, - давясь слезами, зашептала она в пахнущую бетонной пылью и железом угольно-черную ткань комбеза. - Ты мне так нравился... Я тобой восхищалась. Даже влюбилась немного... - Волга хихикнула сквозь слезы и почувствовала, что краснеет.       - Знаю, - мягко сказал Рэд. - Я теперь многое знаю.       - Прости меня, Дим, - снова всхлипнула она. - Мы виноваты перед тобой... Я виновата. Пожалуйста, не заставляй меня... Хватит. Не надо больше. Пожалуйста...       Волга подняла голову, чтоб заглянуть ему в глаза... и отшатнулась.       Впервые с момента его смерти она видела Шухова так близко. И только сейчас осознала, что он и правда умер там, под Саркофагом. Что они убили его. На самом деле убили, по-настоящему. Он не выбрался из могилы, не спасся каким-то чудом, не стал новым воплощением «Призрака Оперы», как ей хотелось верить все это время...       Перед Волгой стоял не человек.       - Боже... - вырвалось у нее.       - Ты должна освободиться, - сказал Черный Сталкер.       Почти ласково коснулся ее щеки, убирая прядь волос за ухо. А потом исчез. Просто был - и не стало, словно кто-то его выключил.       Лишившись опоры, Волга рухнула на колени.       Свобода... Выбор... Все это время…       ...Прежде чем подписывать контракт на испытание препаратов, ученые отправили ее на медосмотр. Что мешало ей пожаловаться врачам на паразитов? Стыд? Страх? Или подсознательная уверенность, что под кожей нет никаких насекомых?       Волге вдруг стало невыносимо тошно - от себя, от собственных мелочных обид и стремлений, от всей своей дурацкой жизни. И так больно, словно ее покинул очень близкий человек. Ушел - не хлопнув дверью, а аккуратно прикрыв - но ушел навсегда. И это никак не исправить. Не догнать, не обнять, не вымолить прощения...       Бородатый мужик на полу едва слышно замычал и пошевелился.       Волга вцепилась ему в штанину, потянула на себя. Ткань затрещала.       ...Ящур - один из тех медиков, что вынянчивали ее после собственноручно проведенного аборта - предлагал переправить ее на Большую Землю, в нормальную больницу. Но Волга заявила, что дождется Дрозда. Кому и что она хотела доказать? На деле же, если подумать - просто понадеялась, что проблемы исчезнут сами собой, без лишней суеты и нервотрепки.       Но даже сейчас у нее все еще оставался выбор. Шухов никогда не лишал ее этого права. Никого из них. Каждому из своих палачей он оставил возможность выбрать свою смерть - то, чего сам был лишен...       Волга нащупала нож в закрепленных на бедре бородача ножнах.       ...Насте было двадцать два. Она работала разносчицей в местном баре: хотела себе нормальную снарягу, с приличной защитой от аномалий - мечтала о дальних рейдах. Одна проблема: девушкой Настя была миниатюрной и стандартных размеров сталкерские комбезы висели на ней, как на вешалке - скорее мешали, чем от чего-то защищали. Приличную защиту нужно было делать на заказ.       Еще Настя признавалась, что с отрядом малознакомых мужиков идти побаивается. А Волга... Волга опытная, матерая и при этом - женщина.       Насте оставалось скопить совсем чуть-чуть. Она умоляла подождать - всего неделю. Обещала, что будет слушаться, как мать родную. Клялась, что без приказа даже рта не раскроет.       Волга ждать не стала.       По возвращении она краем уха слышала, что Настю все-таки взяли в компанию таких же зеленых салаг. Никого из них с тех пор больше не видели.       В голове шумело - то ли от страха, то ли от непролитых слез. Но Волга все еще могла кое-что сделать для Шухова. Загладить вину и... отблагодарить. За все. Отдать последнее, что у нее осталось. И единственное, что имеет значение.       Она выбрала...       Шумно выдохнув, словно собираясь залпом опрокинуть стакан водки, Волга решительно полоснула себя по горлу.

***

      Дрозд не знал, сколько времени провел в заточении. Поначалу он еще пытался считать дни, делал пометки на стенах, руководствуясь исключительно внутренним чутьем, но вскоре начал путаться в показаниях собственного организма и бросил это дело.       Вода - теплая, пахнущая тиной - мерно капала из пробитой трубы, и за сутки ее набиралось немногим больше литра. Этого едва хватало для питья. Хотя первое время Дрозд еще старался как-то экономить, чтобы умыться - пусть и раз в три дня. Но потом бросил. Постепенно привык к вони и перестал ее замечать. Зуд со временем тоже утих.       В отличие от воды, еды было в достатке. Так он, по крайней мере, думал. Хотя советские сухпайки восьмидесятых годов разнообразием не блистали: ни тебе куриных грудок с сыром или говядины с грибами, ни конфет с шоколадками, ни кофе - ничего из того, что встречалось в современных. Лишь брутальная тушенка, галеты да каши. Витаминов тоже не было. И уже через месяц Дрозд заметил, что ему стало сложнее просыпаться и тяжелее двигаться. Постепенно у него начали выпадать волосы, в уголках рта появились трещины, да и десны опухли и кровоточили. Налицо был серьезный авитаминоз.       Признаться, он уже не раз задумывался о том, чтобы свести счеты с жизнью. Но оружия у него не осталось. Вешаться же на ремне или разбивать голову об угол стеллажа... Дрозд не был уверен, что получится. И что это будет достаточно быстро. Оставался еще вариант вскрыть себе вены. Или лучше - какую-нибудь крупную артерию. К примеру, сонную. На этот случай он даже наточил крышку консервной банки, но пустить ее в ход так и не решился.       Со временем еды оставалось все меньше, и перед Дроздом всерьез замаячила перспектива голодной смерти. А сил вскрыть себе вены уже не было: он еле двигался, все больше спал или пребывал в похожем на обморок полузабытьи. Желания отошли на задний план: ему уже не хотелось ни есть, ни пить, ни даже выбраться из своей камеры. Мысли едва ворочались. В памяти появились провалы. Вскоре Дрозд уже с трудом понимал, кто он и где находится. Зато предшествовавшие события и знакомые люди часто являлись ему в красочных реалистичных снах: словно угасающий мозг пытался напоследок расцветить серые стены яркими моментами прошлого.       Он видел свою бывшую команду. Во сне они все были живы и здоровы: и Шут, и Волга, и Слон с Ташкентом, и остальные - даже Желудь.       Чаще всего Дрозд оказывался с ними в старом железнодорожном депо, где в пробивающихся сквозь грязные окна лучах заходящего солнца танцевали пылинки. Все там дышало таким уютом и безопасностью, словно они не в Зоне, а на даче в пригороде. Дрозд с наслаждением вдыхал запах дыма, слушал, как Волга с Шутом по очереди бренчат на гитаре, и был почти счастлив...       А потом просыпался, обводил мутным взглядом бетонные стены своей тюрьмы и снова засыпал, убаюканный мерной капелью.       Во сне кто-то звал его по имени - старому, почти забытому, настоящему имени. Дрозд нехотя вставал и выходил из тьмы прохладного помещения в слепящий вечерний свет.       Его ждали: прямо на полу дачной веранды вокруг огромного блюда со спелой черешней собрались отец, мать и старшая сестра - Анька. Время от времени откуда-то из зарослей смородины выдирался Сашка - шестилетний Анькин сын - подбегал к блюду, хватал горсть ягод и снова скрывался из вида. Дрозд провожал его взглядом, садился в общий круг, отправлял в рот пару черешен и с улыбкой смотрел, как по небу плывут облака. В такие моменты он как никогда ясно ощущал свое родство с этими людьми, и понимал, что действительно любит свою семью...       А затем Дрозд снова оказывался в серой бетонной коробке, пытаясь осознать, где сон, а где - явь.       Как он здесь оказался? Что случилось? Когда все пошло наперекосяк?       В голове не укладывалось, что почти все, с кем он прошел огонь, воду и девять кругов радиоактивного Ада - мертвы, семья его - за пределами Зоны, в недостижимой дали - практически в другой галактике. А крохотная комната с огромной металлической дверью, заставленная стеллажами и картонными коробками - его настоящая реальность.       Дрозда подобный расклад категорически не устраивал, и он снова закрывал глаза, грезя о свободе и солнечном свете...       Однажды ему приснился Рэд Шухов - выступил прямо из стены и остановился напротив. Дрозду стало страшно: проводник был не таким, как прежде - ярким и смешливым, нет... Сейчас перед ним стоял именно Черный Сталкер.       К тому же на этот раз Дрозд прекрасно помнил, что с ним произошло.       Он видел, как изменился Шухов: теперь его лицо и тело покрывали кошмарные шрамы, смерть выбелила кожу и зачернила одежду, превратив некогда живого человека в монохромную статую. А Зона наполнила силой, от которой у Дрозда волосы вставали дыбом, а самому ему хотелось уменьшиться до размеров мыши и юркнуть в какую-нибудь щель - лишь бы подальше от этого жуткого в своей неестественности и чуждости всему живому создания.       - Господи... - вырвалось у Дрозда. - Что с тобой случилось?       - Умер, - коротко ответил Рэд.       Показалось или в голосе прозвучала еле заметная ирония?       - Скоро все закончится, - сказал он. - Ты будешь свободен.       - То есть - мертв? - решился уточнить Дрозд.       Шухов кивнул.       Дрозд уже успел смириться с неизбежностью собственной смерти. Он не боялся ее. Скорее, ждал, как избавления от позорного и мучительного существования. А страх... видимо, способность внушать страх была неотъемлемой частью дарованных Черному Сталкеру сил.       - А ты? Ты свободен?       Рэд медленно покачал головой.       - Ты - предпоследний, - сказал он зачем-то.       - За что мне такое? - спросил Дрозд. - Чем я хуже Волги? Она выжила. И осталась на свободе. Почему ты хотя бы не убил меня? Как Муху или Слона?..       - Я предоставил вам выбор, - Шухов пожал плечами.       - И что же мы выбрали? - удивился Дрозд.       Вместо ответа он огляделся так, словно это все объясняло.       - Но если я - предпоследний. Кто тогда последний?       - Серый.       - Значит, Волга...       Шухов кивнул.       - Как она умерла?       - Перерезала себе горло.       - Сама?       Он снова кивнул.       - А как же выбор?       - Я не могу оставить вас в живых... Не имею права. Просто дал вам возможность выбрать свою смерть.       - Как благородно, - скривился Дрозд. Сплюнул в пыль очередной выпавший зуб - тот остался белеть в расползшейся на полу кровавой кляксе.       - У меня не было даже этого, - Шухов снова едва заметно пожал плечами.       И у Дрозда перехватило дыхание.       Он не мог понять, что это - страх, сожаление или сочувствие. Но от четкого осознания, что ничего уже не переиграть и не исправить, ему вдруг стало настолько тошно, что захотелось просто взять и сдохнуть.       - Долго еще? - спросил он.       Рэд качнул головой и сделал шаг к дальней стене, собираясь, видимо, уйти прежним путем.       - Стой! - воскликнул Дрозд, поняв, что вот-вот снова останется в одиночестве. Одиночество пугало его гораздо больше, чем компания Черного Сталкера, - Не уходи, пожалуйста...       Шухов обернулся к нему. И Дрозд ни за что не хотел бы знать, о чем он подумал в тот момент.       - Как долго?.. Сколько времени ты... был еще жив? Тогда?       - Около недели, - ответил Рэд совершенно спокойно.       - Да... Уроды мы, конечно... - признал Дрозд. - Одного я не понял: что это было? Почему все так произошло? Ты же знаешь?       Шухов молчал. Но чувствовалось - он слушает и слышит.       - Ответь, пожалуйста, - попросил Дрозд. - Я не пытаюсь никого разжалобить. Просто хочу знать правду - почему мы убили тебя? Что за массовый психоз?       - Это Монолит, - сказал Рэд. - Я предупреждал, что он - не просто исполняющий желания камень. Это... почти что бог. Бог-паразит, если точнее, - окружавшая Черного Сталкера «аура ужаса» вдруг всколыхнулась, и Дрозд невольно отшатнулся, задержав дыхание. - Тогда Монолит был слаб, и влияние его дальше Саркофага не распространялось. Но он очень хотел стать сильнее. А тут - мы, как по заказу. Наша группа была первой, кому удалось подобраться к нему настолько близко. Он не знал, когда еще выпадет такой шанс...       - Шанс? - не понял Дрозд.       - Что придает богам силу? Чего они требуют в первую очередь?       - Жертва... - выдохнул он.       - Точно. Я стал первой жертвой Монолиту, - Шухов отчетливо хмыкнул. - Есть чем гордиться...       - Но тогда, получается, это не наша вина, - обрадовался Дрозд. - Он же заставил нас!       - Каким образом? - Рэд усмехнулся и на мгновение стал похож на себя прежнего - по-доброму ехидного, веселого парня. - Раздал подзатыльники и отправил таскать камни?       - Я видел там сестру и племянника. С перерезанными глотками. Я был уверен, что это сделал ты!       - И тебе ни разу не пришло в голову задать себе вопрос, зачем мне это? Или самый очевидный - как твои родные оказались в Саркофаге всего за ночь, если мы шли туда больше двух недель? А может, ты просто не хотел?       - Я... - Дрозд собирался возразить, когда вдруг отчетливо вспомнил, что за время издевательств над Шуховым подобные вопросы не раз всплывали в его сознании. Только он старательно от них отмахивался, упиваясь «праведным гневом», а по сути - желанием причинить беззащитной жертве как можно больше мучений.       Так же Дрозд вспомнил, какой невероятный кайф дарило ему ощущение власти над живым человеком - еще недавно сильным, уверенным в себе, превосходящим его самого и опытом, и знаниями, и умениями. Удовольствие это было откровенно садистским, запретным и оттого даже более притягательным.       С точно таким же упоением дети швыряют котят с балкона, отрезают лапы хомячкам и остервенело запинывают толпой других детей. Они делают это не по глупости. Они все прекрасно осознают. Взрослые часто закрывают на подобное глаза, уверяя себя, что «дети жестоки», предпочитая не помнить, как когда-то с точно таким же наслаждением сами пытались повесить добрейшего дворового пса или поджечь волосы однокласснику. Просто не хотят будить своих личных, с таким трудом усыпленных демонов. Хотя нет... на самом деле это не демоны, это - эмбрионы богов: не зря же говорят, что в каждом человеке есть искра божья...       - Именно, - сказал Рэд, словно прочитав его мысли, - Монолит подкинул вам идею - на большее он тогда был не способен. Остальное вы сделали сами. Вы могли устоять, но не захотели. Ни один из вас... Кстати, если б тогда меня, к примеру, сожгли, всем было бы проще: смерть мучительная, но быстрая. Монолиту бы не хватило.       - Не хватило чего?       - Всего. Сознания, сил, возможностей... Но вы придумали, как максимально продлить жертве жизнь. После такого он сумел призвать людей и вложить им в головы нужные мысли. Поздравляю: благодаря вам и вашему щедрому подношению в Зоне зародился новый культ. Теперь они питают Монолит своей и чужой болью, а он учится защищать свою паству.       - Хочешь сказать, мы создали чудовище? - спросил Дрозд.       - И не одно.       В этот момент снаружи камеры-склада что-то оглушительно заскрежетало и будто бы лопнуло.       Дрозд дернулся от неожиданности, глянул в сторону двери, прислушался.       Где-то за пределами его тюрьмы зазвучали голоса: кто-то отдавал короткие команды. Скрипела под чьими-то руками ржавая лестница - судя по звуку, вниз спускалось не меньше трех человек. В гулких коридорах раздались уверенные шаги...       Дрозд боялся поверить, что это не очередной сон. От отчаянной надежды защипало в глазах, а сердце, казалось, попыталось вылететь из тела, но по дороге застряло где-то в глотке - не продохнуть.       Он ущипнул себя за предплечье. Вздрогнул от боли: все происходит на самом деле! Его нашли! Ему помогут! Они успели! Кто бы ни были эти они.       Только бы убедить Шухова не добивать...       - Дим, - обратился он к Черному Сталкеру, в надежде вымолить еще один шанс.       Но кроме самого Дрозда в комнате никого не оказалось.       Ну конечно! Это же просто очередной сон. Жуткий в своей реалистичности, но всего лишь сон.       Дрозд приподнялся на подрагивающих руках, кое-как дополз до двери и попытался крикнуть что-то вроде «Эй!». Но пересохшая за время долгого молчания глотка выдала лишь задушенный хрип, в котором едва ли можно было опознать человеческий голос.       Снаружи его, кажется, не слышали. Вот и хорошо. Лучше подождать.       Хотя от одной мысли, что пришлые сталкеры не смогут или не захотят открыть массивную дверь с кодовым замком, Дрозда прошиб холодный пот. Но услышав его хрипы, они вполне могут решить, что здесь окопался какой-нибудь мутант и тем более не станут открывать. Или откроют и первым делом забросят гранату - на всякий случай.       Минуты тянулись невообразимо медленно. Дрозд прислушивался к шагам снаружи, и от тревоги у него перехватывало дыхание. Тем не менее он несколько раз едва не впал в свою обычную апатичную полудрему, но все-таки старался удерживать себя в сознании.       И вот, наконец, кто-то остановился по ту сторону. Набрал код, и гидравлика ожила, послушно отпирая дверь.       - Ну и вонь! - раздался чей-то приглушенный голос.       За порогом стояла пара человек в противогазах и одинаковых черных комбезах. Дрозду не к месту вспомнилось, что, когда он уходил на Янтарь, на «Ростке» полным ходом шла разработка универсального костюма, заточенного под условия Зоны. Видимо, местные умельцы добились-таки успеха и даже поставили это дело на поток. Сколько же прошло времени? Месяц, два, полгода?..       Один из сталкеров, не обратив внимания на Дрозда, шагнул через порог. Обошел склад по периметру, пошуровал стволом навороченной натовской винтовки среди пустых картонных коробок.       - Нет здесь ничего, - глухо сказал он и направился к выходу.       Когда сталкер проходил мимо, Дрозду удалось поднять руку и слегка ухватить его непослушными пальцами за штанину.       - Помогите, - прохрипел он.       - Еб твою мать, оно живое! - взвизгнул второй сталкер, отпрыгнув и схватившись за сердце.       Первый дернул ногой, стряхивая с себя тонкую, похожую на птичью лапу, руку.       - Пиздец, - сказал он, оглядев Дрозда, и покачал головой, - Кажется, я о тебе слышал. Это не ты тот парень, что довел Сахарова до Янтаря?       Дрозд кивнул.       - Ясно... Слушай, мне реально жаль, что ты так влип, но пойми правильно - мы не служба спасения. И возиться с тобой нам некогда. Да и свидетели лишние, честно говоря, ни к чему. Понимаешь?       Дрозд понимал.       Судя по всему, лабораторию вскрыли либо мародеры в надежде выгодно продать найденную здесь информацию, либо наемники, которых послали сюда примерно с той же целью. Но, кто бы они ни были - им невыгодно заниматься спасением случайно обнаруженного сталкера, тем самым ставя под угрозу секретность операции.       Мда, не повезло...       Дрозд усмехнулся и вдруг краем глаза уловил в коридоре движение - словно бы знакомый черный силуэт исчез за поворотом. Но присмотревшись, понял, что это всего лишь густая тень.       - Хотя бы добейте, а? - попросил он.       - Эт запросто, - в голосе первого наемника прозвучало нехорошее веселье. - Что уж мы, звери совсем?       Дрозд зажмурился, ожидая выстрела. Но вместо этого услышал скрип обуви, шорох ткани и тихий металлический лязг - мужик присел рядом на корточки.       Дрозд открыл глаза в удивлении. Где-то в груди против воли вновь затеплилась надежда.       В этот момент наемник от души полоснул его ножом по горлу.       - Фу, бля, - проворчал второй, - Не мог пристрелить что ли? Чикатило ебаный…       Странно, но боли не было совсем. Только в глотке стало непривычно холодно, и вздохнуть не получалось. Дрозд ощутил, как голова его медленно завалилась назад, беспомощно коснувшись затылком лопаток: должные удерживать ее в нормальном положении мышцы были перерезаны. Так что еще несколько мгновений он имел возможность видеть перевернутый вверх тормашками мир. Затем погас свет. Следом утихли и звуки.

***

      Серый почувствовал чужое присутствие сразу.       «Я ждал тебя», - сказал он мысленно, не сомневаясь, что будет услышан.       Говорить вслух Серый уже вряд ли когда-нибудь сможет: кислота полностью расплавила нижнюю челюсть вместе с языком. Оголила ключицы и ребра, которые врачам удалось кое-как закрыть тонкими пластами мышц, срезанных со спины и задней поверхности ног - пересадки кожи тут было недостаточно, слишком глубокие ожоги.       Серый почти ослеп, не чувствовал запахов, от рук остались лишь небольшие обрубки, а грудь его, живот и бедра напоминали лоскутное одеяло. Дышать ему помогала машина, ел он тоже не без посторонней помощи, как и ходил в туалет: вместо сожженного кислотой члена из тела-колоды теперь торчала трубка. Вообще весь он был утыкан трубками, обклеен датчиками и перевит десятками толстых шрамов.       Поначалу никто не брался оценивать его шансы. И так было понятно - не жилец. Но Серый каким-то чудом выкарабкался, вопреки всем прогнозам и здравому смыслу. Что-то удерживало его на грани - заставляло дышать почерневшими легкими, берегло от заразы и способствовало невероятной, почти неестественной регенерации. Это что-то терпеливо и последовательно лепило из Серого корчащуюся от постоянных болей гротескную скульптуру. Ибо то, что от него осталось, человеком можно было назвать с большой натяжкой - он был безнадежно увечен, беспомощен и, несмотря ни на что, все еще жив.       Ольга пришла всего раз - в самом начале. Серый тогда мало что соображал, обдолбанный обезболивающими до состояния овоща. Но он помнил, что с женой случилась форменная истерика - из палаты ее даже не увели, а унесли.       Больше она не появлялась. Серый понимал, почему, и, пусть не сразу, но смог простить. В конце концов, Ольга - все еще молодая и привлекательная женщина. К чему ей оплавленный обрубок? Не муж, а издевательство: ладно инвалид, так еще и урод, и даже по самому прямому, мужниному назначению абсолютно бесполезен. Как в старом анекдоте про двух подруг, где муж-импотент прикусил язык и переломал пальцы...       А вот сын приходил регулярно. Серый не понимал, что заставляет парня постоянно торчать в палате - чувство вины, долг, совесть? Пашка часами сидел у его кровати - все больше молча, но иногда что-то читал вслух или, забывшись, начинал запоем рассказывать случаи из повседневной жизни, хотя обычно быстро осекался. Серый не знал, как дать ему понять, чтобы продолжал. Говорить он не мог, только жутко, по-скотски мычать. А жесты... много ли нажестикулируешь двумя обрубками? К тому же Пашка старательно отводил взгляд в сторону, предпочитая смотреть куда угодно, только не на отца. Серый понимал и это: каково ему видеть столь кошмарную пародию на человека?       По отрывочным рассказам он знал, что котенок - его последний подарок - жив и здравствует. Растет, как на дрожжах, любит колбасу и плескаться в ванной. Назвали кота Батоном.       Также он понял, что с женой что-то не так. Как бы Пашка ни пытался это скрыть, Серый слишком хорошо его знал и по мелким оговоркам догадался, что первое и последнее посещение мужа стоило Ольге здоровья. Что именно ее подкосило, Серый так и не понял. Но теперь за ней требовался постоянный уход: видимо, частично парализовало.       Так что на неокрепшие Пашкины плечи легла еще и забота о матери. Он не жаловался. Более того - старательно делал вид, что все в порядке, пытаясь сберечь отцовские нервы. Но ему было тяжело. Серый чувствовал это. Хрен его знает, чем - может, наконец-то сердцем?       Он бы очень хотел помочь сыну, но не знал, как. И за эту свою беспомощность, бесполезность и бессилие винил и ненавидел себя еще больше.       Вот жили же они без него, ну и отлично! На кой черт он вернулся? Зачем притащил из Зоны свое проклятие? Лучше б там и сдох - всем было бы проще. А так... за какие-то полгода он умудрился разрушить жизни двух самых близких людей. Как говорится - хотел как лучше, получилось как всегда...       Однажды Пашка обмолвился, что собирается бросить школу и пойти работать.       Серый понял, что деньги на некогда выданной Ольге карте закончились. А он даже не может объяснить, где искать заначки - языка-то нет, и не в состоянии подписать бумажки: опять таки - нечем. А просто так, пока он жив, сын его денег не получит.       Следующие несколько дней Серый ломал голову, пытаясь найти выход из ситуации. Он даже пробовал научиться удерживать ручку пальцами ног. Но малейшее напряжение отдавалось такой болью в стянутых швами, перекроенных бедрах, что идею пришлось оставить.       В итоге он просто смирился и терпеливо ждал визитов Пашки, с благодарностью принимая все, что тот мог ему дать.       У Серого было время научиться смирению. Мир вокруг по-прежнему кипел жизнью, но для него будто остановился, загустел в ограниченном пространстве пропахшей йодом, хлоркой и озоном палаты. Теперь Серый мог определить, что к нему кто-то пришел, даже на слух. Он научился отличать Пашку от санитарок, медсестер и врачей не только по запаху и звуку шагов, но и по едва заметным колебаниям воздуха.       Но больше всего Серый ждал не сына, а того, кто должен был прийти за его жизнью. Или, может, душой...       Особенную надежду на этот визит он возлагал после последнего Пашкиного монолога: тот обмолвился, что знает, «как помочь обоим» - и ему, и маме. Парень хотел все вернуть. Совершенно детское желание - глупое и бескомпромиссное. Ну так и Пашка, несмотря на всю свою серьезность, всего лишь ребенок, ему нет еще и пятнадцати.       Серый не знал, в каком Ольга состоянии, но подозревал, что терпение и грамотная программа реабилитации вполне способны поставить ее на ноги. А вот ему помочь могло только чудо. Но чудес не бывает - это Серый уяснил на собственном опыте. А если и бывают - рано или поздно за них приходится платить. И цена непомерно высока.       Но, к сожалению, мало кто об этом задумывается. В последнюю очередь - юные максималисты. А вот об «Исполнителе желаний» слышали многие. Еще недавно Серый сам пересказывал Пашке сталкерские байки о волшебном камне, спрятанном в самом сердце Зоны. Кретин! О чем он только думал?       Мысль о том, что сын всерьез собрался идти к Монолиту, ужасала.       А уж когда Пашка заявил, что еще и «обязательно найдет того урода - из-под земли достанет...», Серому реально поплохело: голова закружилась, мерный писк аппаратов где-то над головой превратился в зловещий вой, и в палате вдруг стало очень людно...       Но он все-таки дождался!       И хотя не услышал ни шагов, ни дыхания, дверь по-прежнему оставалась закрытой, а воздух - неподвижным, Серый знал - он уже не один.       Черного Сталкера выдавал холод - температура в палате резко упала на пару-тройку градусов, словно что-то забирало тепло из окружающего мира.       «Ты за мной?» - спросил он все так же мысленно.       - Да, - раздался поблизости давно забытый голос.       Услышав его, Серый ощутил невероятное облегчение: все-таки не ошибся.       «У меня к тебе просьба, - сообщил он Шухову. - Даже, пожалуй, несколько».       - Слушаю.       «Во-первых, я должен попросить прощения. Вряд ли это что-то изменит, но я просто должен, понимаешь? - Серый давно хотел это сказать и даже, стыдно признаться, не раз проговаривал про себя некое подобие речи, но сейчас почему-то не мог подобрать слов: все они казались какими-то неуклюжими, лишними. - В общем, прости, Диман. Ты был отличным парнем. И мне правда жаль, что все так вышло...»       Ответа Серый не дождался, но ощутил мимолетное чувство благодарности: его услышали и, пусть не простили, то поняли - от осознания этого на душе стало спокойнее.       - Ты хотел что-то еще, - напомнил Рэд.       «Да... - Серый попытался собраться с мыслями, - Сначала я думал попросить тебя кое-что записать: сам-то я не в состоянии. Это поможет моей семье. Но теперь... Знаешь, Пашка - мой сын - хочет дойти до Монолита, чтобы вернуть нам с женой здоровье...»       - Забавно, - прозвучало в ответ.       В слове этом чувствовалась усмешка, но, как ни странно - беззлобная, скорее, усталая. Немного успокоенный такой реакцией, Серый продолжил:       «В свое время я не раз слышал легенды о Черном Сталкере: он, мол, всегда находит убийц и предателей. От него нельзя скрыться, и никому не уйти от расплаты. Признаться, я тогда не особо верил... Но сейчас это не важно. Важно, что, по слухам, он порой спасает людей.»       Серый изо всех сил старался гнать от себя мысль, что Пашка хочет за него отомстить - только бы Шухов не услышал. Он надеялся, что парень просто не найдет его, не встретится с ним.       - Даже если так, - сказал Рэд, - при чем здесь твой сын?       «Сохрани ему жизнь, - попросил Серый, сдаваясь. - Не убивай его. Пожалуйста... Разве сыновья в ответе за грехи отцов? Пашка - просто мальчишка. Он импульсивен и не знает всей правды. Но он ни в чем не виноват. Я прошу тебя, Дим... Неужели ты откажешь смертнику в последнем желании?»       - Я мог бы... - равнодушно обронил тот.       Все внутри Серого сжалось от отчаяния.       - Твоему Пашке ничего не грозит, пока он ведет себя по-человечески, - наконец сказал Шухов. И это звучало почти обещанием. - Ты хотел что-то записать. У нас еще есть немного времени...       Десять минут спустя в палату вошел Пашка.       Первое, что бросилось ему в глаза - обилие красного цвета.       Папа по-прежнему полусидел в койке, от него к различным медицинским аппаратам тянулись провода и трубки. Только вот простыня, прикрывающая его до середины груди, вместо светло-голубой почему-то была багрово-красной.       Разум отказывался принять тот факт, что это кровь - очень много крови. А полная неподвижность отца пугала до такой степени, что Пашке хотелось выскочить в коридор и захлопнуть дверь с той стороны. Но он все же пересилил себя и сделал шаг к кровати. Потом еще один. И еще...       Подойдя ближе, он заметил, что папа выглядит спокойным и умиротворенным. Подобное выражение лица плохо вязалось с тем, что кто-то перерезал ему горло - от уха до уха.       Пашка, словно завороженный, разглядывал тело и никак не мог поверить в произошедшее.       Кто это сделал? Зачем? Почему таким изуверским способом?..       На тумбочке у койки что-то пошевелилось.       Пашка дернулся в сторону, но это был всего лишь исписанный размашистым почерком лист бумаги - сквозняк чуть подвинул его к краю.       Почерк был незнакомым, и все же послание оказалось адресовано ему:       «Привет, сынок.       Мне гарантировали, что записку найдешь именно ты. Так нужно. Поэтому прости за все, что тебе уже пришлось и еще только предстоит увидеть и пережить.       Я хотел бы попрощаться с тобой по-человечески, но для этого нет ни времени, ни возможностей. Зато у меня есть просьба: пожалуйста, не ищи чудес. С этого все и начинается и ничего, кроме бед, не приносит.       Береги маму. Я люблю тебя. Папа.»       Ниже в столбик были записаны номера, напротив каждого - цифры, иногда и слова. Пашка сообразил, что это коды к отцовским счетам и картам, о которых не знали ни он, ни мать. Еще ниже приводились контакты каких-то людей и описания нескольких тайников. Там же имелись краткие пояснения - чем полезны те или иные артефакты и где и кому, в случае чего, их можно продать.       Пашка скомкал листок в кулаке, сунул в карман и на деревянных ногах вышел из палаты.

***

      Черный Сталкер стоял на самом краю западной стены Саркофага и смотрел в затянутое серыми тучами небо.       Вот и все. Круг замкнулся. Но ни радости, ни удовлетворения это не принесло.       Поначалу, едва выбравшись из могилы, Рэд Шухов мало что соображал, руководствуясь лишь яростью и жаждой мести. Он ощущал жизни каждого члена своей прежней команды, как некие целеуказатели - слишком яркие, неприятные, раздражающие огни, что горят где-то на грани восприятия.       Рэду казалось, что, расправившись со своими убийцами, он наконец обретет покой. Как в разного рода мистических страшилках, где неуемная жажда мести позволяет мертвым обрести подобие жизни.       Только вот, удовлетворив ее, они снова становятся гниющими трупами...       А возвращаться в могилу не очень-то хотелось. В конце концов, Рэду дали второй шанс - далеко не всем выпадает такая удача.       Да и посмертие оказалось не самым плохим: неуязвимое тело, супергеройские способности - чего еще желать? К тому же он больше не нуждался в еде, сне и даже воздухе. Конечно, никто не запрещал ему есть, спать и дышать, просто в этом не было необходимости. Отныне гарантом его существования служили Выбросы: смертоносные для всего живого энергетические бури наполняли его недоступными прежде силой и... удовольствием. И хоть сердце Рэда давно не билось, а оставленные радиацией ожоги не затягивались, впервые оказавшись под алеющим небом, он ощутил себя как никогда живым и невероятно, неслыханно могущественным - куда там отцу с его поклонением Золотому Тельцу!       Именно тогда он понял, что воскресила его не жажда мести и даже не Монолит. Рэд стал неотъемлемой частью Зоны: не един с ней, но вписан в ее энергоинформационную матрицу. Можно даже сказать, он приходился младшим братом Монолиту - этому вечно голодному порождению Ноосферы.       Но, в отличие от Монолита, ему не требовались жертвы для закрепления себя в материальном мире - по крайней мере, сам Рэд был в этом уверен.       Он, как и прежде, восхищался Зоной и был жаден до знаний. А его новый статус позволял не просто наблюдать за ее жизнью, но понимать причины и следствия, постигать саму суть происходящего. И Рэд учился - смотреть и видеть, слушать и слышать, находить общий язык с разумными и полуразумными мутантами, усмирять аномалии - да и вообще всему, что только могла дать Зона.       Ему нравилось наблюдать за людьми, слушать их байки, смотреть, как и чем живет быстро растущее сталкерское сообщество. Рэд давно уже заметил, что изменился, потерял что-то важное, но вот что - никак не мог уловить. И лишь оказавшись среди себе подобных, осознал: он больше не чувствует своего с ними родства, да и воспринимаются они по-другому - удивительными, забавными, но чересчур шумными и эмоциональными зверьками - такое странное и словно бы чужое ощущение...       О мести Рэд долгое время не вспоминал. Тот факт, что его убили, с высоты новых знаний и опыта казался мелким, не стоящим внимания недоразумением. Он действительно многое теперь понимал и на многое смотрел другими глазами. Все-таки смерть и правда освобождает...       В некотором смысле Рэд был даже благодарен своим палачам и Монолиту, с чьей подачи случилось то практически ритуальное убийство: если бы не они, он так и остался бы пусть удачливым, но вполне заурядным сталкером. Человеком. И до сих пор бродил бы по Зоне, не зная и десятой доли ее тайн и секретов.       Единственное, что Рэда удручало - его смерть дала Монолиту недопустимо много, позволила окончательно сформироваться и привязать себя к этой реальности. А его почитатели начали сбиваться в клан и практиковать все более чудовищные обряды.       Некоторое время понаблюдав за ними, Рэд вновь обратил внимание на свою прежнюю команду. Оказалось, дела у них не очень: над этими людьми словно бы довлело проклятье, которое работало независимо от его участия. То, что с ними происходило...       Впрочем, он все равно должен был их уничтожить. Это ощущалось как инстинкт, как физиологическая потребность - вроде голода или жажды. Именно тогда Рэд понял, чем живет и руководствуется Монолит, и даже посочувствовал ему.       И вот, наконец, все было кончено - не так давно он собственноручно перерезал глотку последнему из своих убийц. При этом не растаял дымкой и не рассыпался в прах. Но и снова живым не стал. Ничего. Кроме странной уверенности, что им пройден некий экзамен или этап становления.       Теперь Рэд видел гораздо больше - как рождаются и умирают аномалии, как сгущаются в пространстве артефакты, слышал, как текут соки в изломанных деревьях и зреет очередной Выброс, призванный сбросить напряжение, а заодно обновить окружающую действительность. Он ощущал мир внутри Периметра, как огромное пульсирующее нечто, где перемигиваются сотни и тысячи огоньков. И знал, что это такое. Это были жизни всех, кто принадлежит Зоне - а значит, и ему - будь то растение, животное, человек или аномалия. Отныне у него было право распоряжаться этими жизнями - казнить и миловать по своему усмотрению, без похожих на нелепые случайности намеков и понуканий.       Но первичный восторг по поводу собственной исключительности уже схлынул, эмоции потускнели, так что и этот факт особенной радости ему не доставил.       Это было совсем не то, чего он хотел...       Все это время Рэд считал Зону разумной и почти всемогущей.       Оказалось, он не ошибся: ограниченный Периметром мир и правда обладал своеобразным разумом. Только вот разум этот, хоть и порождал невероятные явления, игнорируя все законы физики, химии, биологии и даже всемирного тяготения, оперируя такими материями и понятиями, до которых официальная наука еще не скоро доберется, а все же был бесконечно далек от понятий человечности.       Зона всего лишь позволяла сталкерам жить на своей территории. И могла в любой момент уничтожить их всех. Нет, она не была враждебна людям, но и особого пиетета к ним не испытывала. Для нее они являлись всего лишь еще одним видом живых существ, наряду с кабанами или воронами - разве что более непонятливым.       А чтобы стадо не лезло за пределы отведенного ему пастбища и вконец не запаршивело, разумному хозяину нужен был инструмент - послушный и эффективный - что-то вроде хлыста или забойного ножа.       Именно таким инструментом стал для Зоны Черный Сталкер.       И хотя Рэд никогда не желал быть палачом, выбора ему снова никто не оставил...