Пределы

      Дорога домой заняла почти две недели.       Еще на Периметре Серый продал часть артефактов и отправил полученные деньги в ближайший город переводами самому себе. Это было безопаснее, чем таскаться с чемоданами бабла на руках. Добравшись до места назначения, он получил переводы, посетил отделения нескольких банков, оформил счета и скинул на них почти всю наличность, что имел: опять же в целях безопасности - как известно, лучше не класть все яйца в одну корзину.       Потом были мотели, гостиницы и бары. Попутки, автобусы, поезда…       На самом деле Серый мог бы добраться гораздо быстрее, но он как мог оттягивал встречу сначала с родным городом, потом со знакомой улицей, а затем и с собственной семьей. Хотя, сколько бы Серый ни кружил вокруг да около, путь домой неумолимо сокращался.       Глядя сквозь пыльные, заляпанные тысячами незнакомых рук окна на проплывающие мимо однотипные пейзажи, он часто думал о том, что мешает ему плюнуть на все и свалить: повидать другие страны, поплескаться в теплых морях. Наконец-то исполнить мечту детства и купить яхту - загрузить ее под завязку хорошим бухлом и осесть на безымянном острове в Тихом океане, лишь время от времени выбираясь в цивилизованные места за топливом, солью и еще какой необходимой всякому уважающему себя Робинзону мелочевкой. Может, даже завести Пятницу - юную, точеную, цвета молочного шоколада…       Но что же заставляло Серого возвращаться к таким далеким, ставшим уже чужими женщине и ребенку? Что тащило его, как на аркане, в маленький занюханный городишко, в старую тесную хрущевку? Долг? Честь? Совесть? Вряд ли.       Отчасти это была въевшаяся в подкорку привычка жить как все. Серый всю жизнь принадлежал к той части населения, что гордо именует себя средним классом, а на деле едва ли может позволить себе что-то кроме кредитной машины и недорогого курорта раз в год. Проще говоря, Серый не умел тратить деньги. Не знал, что с ними делать. А самое главное - он понятия не имел, чего хочет на самом деле. Самые смелые его мечты ограничивались дорогими тачками, яхтами и белыми пляжами - всем тем, что обычно скармливают обывателю под соусом «жизнь удалась». Но хотел ли Серый этих пляжей по-настоящему - он не знал.       Второй причиной был страх. Точнее, иррациональная вера в то, что если не сбежит на вольные хлеба, а в первую очередь окончательно избавит от проблем свою - наверное, уже бывшую - семью, это частично оправдает его грехи, как-то зачтется и, возможно... спасет ему жизнь?       Серый до самой темноты сидел в соседнем дворе, глядя на окна своей квартиры: собирался с духом. Наконец, он решился позвонить жене.       - Да? - прозвучал из трубки почти забытый, но показавшийся вдруг таким родным голос. - Кто это?       От волнения у Серого задрожали руки.       - Привет, Оль, - едва слышно сказал он: в горле внезапно пересохло, - это Серега. Помнишь меня? - Серый усмехнулся, пытаясь скрыть слабину в голосе. - Я вернулся.       Молчание. Тяжелое, непроницаемое.       Он чувствовал, как сердце забилось часто и сильно, подскочив к самому горлу. Все тело онемело, пальцы слушались с трудом. Телефон в руке вдруг стал тяжелым, как чугунная гиря.       «Ну же, не молчи!» - мысленно молил Серый.       - Серега? - ровным, отстраненным голосом переспросила Ольга. - Какой Серега?       Она же знает, какой! Номер телефона прежний - наверняка определился!       - Муж… - тихо пробормотал он.       Снова пауза, страшная и тягомотная, тоскливая.       - Ты далеко? Зайдешь в гости?       - Я вернулся, Оль. Не в гости. Насовсем, - сказал Серый, собрав в кучу остатки твердости и воли. Он хотел добавить «если ты, конечно, позволишь», но вовремя одумался.       В трубке раздался короткий жгучий смешок.       - У меня есть деньги, - беспомощно сказал Серый. - Много.       Других аргументов у него не нашлось.       - И когда тебя ждать, мистер Рокфеллер?       - Пятнадцать минут, - дрогнувшим голосом ответил он.       - Ладно, - равнодушно обронила Ольга и первая нажала отбой.       Серый привык следить за временем, просчитывать свои действия с небольшим запасом. Пятнадцать минут - в самый раз, чтобы заскочить в ближайший магазинчик и купить побольше вискаря. Ну и каких-нибудь конфет для жены.       Ольга встретила его холодно, будто они были совершенно чужие. Даже не так - через несколько минут после того, как пересек порог своего дома… своего - как глупо и нелепо это сейчас звучало!.. Серый подумал, что вся его предыдущая жизнь в этих стенах, с этой женщиной была ошибкой.       И одновременно он понял, что не променял бы ни ее, ни сына ни на что другое. Слишком поздно. Он еще мог уйти, пока не увидел их, не вспомнил, как они выглядят, чем пахнут, но он упустил свой шанс: из тысяч вероятных реальностей выбрал одну-единственную - наверное, самую неуютную из возможных - и остальные тут же поблекли. Воскресшая память заслонила красивые, но ставшие вдруг плоскими и пустыми, словно фотографии в рекламном буклете, образы морей и щебечущих на незнакомых языках женщин с шоколадной кожей.       И в первый же вечер дома… хотя Серый уже понимал, что «дома» - это где угодно: в джунглях Вьетнама, в горах Памира, на затерянной в Атлантическом океане шлюпке, но не здесь - он нажрался, как свинья. Ольга пыталась говорить с ним, что-то объясняла, а под конец, из того времени, что он еще помнил, звонила участковому.       Кажется, кончилось все недобро. Наутро Серый обнаружил, что Ольгин телефон не просто разбит, а растерт об пол до мелкого крошева. Сам он проснулся на кухне, на холодном линолеуме. Было стыдно, неуютно, хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе.       Подумалось вдруг, что в Зоне такого не случалось. Там он чувствовал себя куда свободнее, без этого постоянного, ежесекундного ощущения вины. Может, лучше было остаться и просто по-прежнему башлять семье, которая вроде бы уже и не семья?       Утром Ольга смотрела сущей букой. В каждом ее движении, в каждом жесте сквозило: ты здесь лишний.       Она поставила чайник, стараясь не греметь кухонной утварью. Заварила чаю, пока Серый размазывал себя по столу с помощью вискаря. Ему не предложила.       - Выделяй бабло, - сказала, допив и ополоснув чашку.       Он все-таки вспомнил сквозь хмельной чад, что обычно Ольга заваривала чай в кружке, а не макала дурацкий пакетик в мелкую посуду. Она вообще казалась практически чужой, и трудно было представить, что они женаты. У нее вдруг обнаружилось множество новых - не плохих, не гадких, а просто незнакомых до чуждости привычек. Вот она поправила упавшую на глаза челку - рукой, а не буйным и картинно-благородным, точно у породистого мустанга, взмахом головы. Вот потянулась к помятой пачке сигарет…       - Ты закурила? - спросил Серый.       Ольга лишь пожала плечами: тебе, мол, какое дело?       Он молча отдал ей одну из новеньких пластиковых карт и написал на клочке бумажки - на фантике от конфеты - пин-код.       Серый вживался в стены собственной квартиры долго и муторно. Поначалу пил - отчаянно и беспробудно, по-настоящему самоубийственно. Порой в алкогольном угаре мелькал крепкий паренек - молчаливый, сосредоточенный и смутно знакомый.       - Паша? Павлуха? - бормотал Серый, шлепая непослушным языком и слюнявя губы. Потом, трезвея на малую долю, вспоминал себя, стыдился и от стыда опять бежал к бутылке.       Паренек не отвечал - лишь смотрел настороженно.       Потом, на третий или, может, четвертый день, когда Ольга пригрозила выставить Серого на улицу, пусть даже с помощью ОМОНа, он в первый раз отставил початую бутылку и попытался протрезветь. Было тяжко, муторно, хотелось проспать все это, но спать не получалось совершенно. Даже глаза не удавалось держать закрытыми дольше пяти секунд: кружилась голова, начинало тошнить.       Зато он начал кое-что понимать. В первую очередь о себе самом.       Серый был дома, конечно - прописан в этой квартире, а в соседних комнатах обретались его вполне законные жена и сын. И то, что он вернулся, что отдал Ольге деньги - далеко не все, конечно: жизнь в Зоне приучила создавать заначки и схроны, и один такой схрон Серый устроил на чердаке соседнего дома, за расшатанным кирпичом в кладке лифтовой шахты - это было вроде бы правильно и даже достойно уважения.       Но он не чувствовал, что здесь его дом. Не просто ощущал себя не в своей тарелке, гораздо хуже - все вокруг раздражало, злило какой-то неправильностью и неуместностью: и жена, и сын, и незнакомые обои в мелкий розоватый цветочек, которые выбрали и поклеили без него… Особенно сын. Его присутствие Серый вообще выносил с трудом.       Он знал, что Пашка жив, что пересылаемые деньги помогли поставить сына на ноги, но до последнего не верил в это. Перед глазами по-прежнему стояла картинка: умирающий ребенок с заострившимися скулами и тонкими, похожими на птичьи лапы руками. Слишком быстро из памяти вымелся образ здорового - прежнего - Пашки.       Серый любил сына, без всякого сомнения. И все те долгие месяцы, пока бродил по Зоне, добывая деньги, он продолжал любить Пашку - больного, умирающего, тающего на глазах. В его воспоминаниях сын уже давно перестал быть крепким румяным мальчуганом, а представлялся неизменно похожим на свежевылупившегося птенца-голыша - тощего и жалкого. И любовь Серого как-то незаметно трансформировалась, неразделимо сплавилась с жалостью. Но сейчас она была лишней: Пашка-то поправился - вон теперь какой! Рослый, статный, еще и с характером. Такого жалостью только оскорбишь, пожалуй.       И этот новый, здоровый Пашка раздражал. Столько времени Серый потратил, зарабатывая деньги для другого сына - маленького, слабого, беспомощного - это была его обязанность, его забота. Сколько гадостей натворил он в Зоне, в каком дерьме выкупался - и все время оправдывался лишь одним: это исключительно ради Пашки. Ради того Пашки, которого он помнил, а не ради этого лба. Умом-то Серый понимал, что именно на такой результат и работал, но сердцем, душой принять не мог. Почему-то казалось, что этот незнакомый парень убил его Пашку - его больного сына - и присвоил себе его роль.       И Ольга… Когда Серый уходил в Зону, она смотрела на него с отчаянием и надеждой, хотя и ругала, что оставляет ее вдовой при живом муже. А теперь он вернулся, и нет ни надежды, ни благодарности, ни хотя бы отчаяния. Лишь пренебрежение и холодная враждебность. А еще - уверенность, твердость, которых за ней раньше не замечалось. Конечно, она привыкла жить независимо, ей пришлось стать сильной. Но силу-то ее обеспечивали его, Серого, деньги, добытые слишком уж мерзкой ценой. Он за эти бабки, почитай, душу продал. Зоне ли, дьяволу, Монолиту - вопрос уже вторичный.       Вообще, жизнь здесь была какой-то неправильной. Не хватало… да всего не хватало! Казалось, что ничего не происходит. А если и происходит, то все какое-то дурацкое, мелкое и незначительное. Если уж та же Ольга по озлобленности и обиде своей творит такие глупости…       Час назад она заглянула в комнату, где медленно выползал из хмельного угара Серый, остановилась на пороге, явно не желая приближаться, и показала новенький смартфон незнакомой, но наверняка какой-то из последних модели - он не особо разбирался. Она сама была пьяна - не сильно, но заметно. И полупустая бутылка дорогого испанского вина в ее руке была, похоже, не первой за день.       - Могли бы сэкономить, будь ты поумнее, - помахала она телефоном. - Как тебе?       Серый будто и не заметил ядовитой желчи в ее голосе. Постарался отдалить тот момент, когда скандал с криками и битьем посуды станет неизбежным. Она же нарывалась, открыто и нагло. А козлом в итоге разборок окажется Серый - факт.       - Лопата, - спокойно ответил он. - Неудобная. И внимание привлекает… Но ты видала, какой Пашка стал, а? - спросил Серый вдруг.       - Что тебе Пашка? - Ольга усмехнулась и демонстративно, с вызовом отхлебнула из бутылки.       - Не нужно так, - попросил он. Именно попросил, не рявкнул требовательно. - Это все-таки и мой сын…       - Он не твой! - в голосе Ольги появились режущие слух истеричные нотки. - Он мой сын! Ты целый год где-то шлялся, даже больше! Представляешь, каково мне было? Да я его, считай, второй раз родила. Без тебя, Сереженька. Тебя-то здесь не было…       Серый ощутил боль - настоящую, физическую. Ему с детства объясняли, что словами можно ранить, даже убить, но раньше он слабо верил в это. А теперь почувствовал, будто куда-то между печенью и сердцем натурально влетела тугая, жгучая пуля. И первым желанием - на уровне бессознательной реакции - было уничтожить пославшего эту пулю человека.       Но вовремя вмешался Пашка: бесшумно, словно тень, возник за спиной матери, положил на ее плечо крепкую ладонь.       - Не надо, мам, - тихо и ровно произнес он, а сам смотрел на Серого внимательно, настороженно, и были в его взгляде и любопытство, и страх, и не по-мальчишески крепкая воля. - Он мой отец… не обижай его.       Ольга смутилась, опустила руки, что-то неразборчиво пробормотала и ушла - заперлась в своей комнате.       Пашка долго, пристально разглядывал Серого, затем кивнул и тоже ушел - молча и гордо. Наверное, понял, что сделал нечто правильное, неожиданно взрослое.       В тот день Серый больше не пил, а на следующий с утра пораньше ушел на Пустырь.       Пустырь в городе местом был знаменитым. Огромное поле, захламленное и бесполезное: ползучая сырая почва, рядом заиленный, вонючий речной берег. В лихие девяностые здесь стреляли друг в друга бандиты, а трупы тут же в реке топили, не отходя от кассы. И так уж повелось, даже у ментов, что выстрелы на Пустыре замечать не стоило - хлопотно это.       Серый пришел сюда как раз пострелять. Себе он объяснял: чтобы навык не потерять. Хотя на самом деле…       На самом деле здесь была почти Зона: то же сумрачное запустение, тот же едва уловимый след смерти. И разлитое в воздухе гулкое одиночество. Все это казалось знакомым, привычным и куда больше напоминало дом, чем бетонная конура, которую он все это время считал своим тылом. Во всяком случае, на Пустыре Серому было в разы уютнее.       Он расстрелял десятка три патронов, не заботясь ни гильзы спрятать, ни хотя бы не шуметь. Стрелял часто, бегло - со стороны должно было звучать, словно здесь натуральный бой местного значения. Глупо рисковал, к слову. Это он только потом понял, насколько глупо. А пока не одумался - палил.       Так его и обнаружил Пашка - просто шел на грохот стрельбы. Серый уходил из дома по-тихому - ноги, мол, поразмять. Но пацан, глазастый и сообразительный, увязался следом.       И когда Серый присел на бесформенный кусок толстой краснокирпичной кладки, закурил и представил, что вокруг - аномалии, странные твари, а под чахлым кустом, половина веток которого - торчащая из земли ржавая проволока, переливается чудными огоньками артефакт, Пашка неаккуратно хрустнул у него за спиной сухой веткой.       Серый и подумать не успел, а тело уже скатилось с кирпичной глыбы, бросилось в сторону, пистолет сам собой нашел цель, и палец задрожал на спуске.       Вовремя одумался. Черт возьми, как вовремя!       - Сын, ты что здесь делаешь? - натянутым, как струна, шепотом спросил Серый. Пистолет он при этом опускал силой, словно коварная железка сопротивлялась, неумолимо просила крови.       - А ты? - невозмутимо поинтересовался Пашка. В черный зев дула он глядел твердо и без страха. Хотя нет, это он так скрывал свой страх - Серый в Зоне научился видеть и распознавать его в людях. Но пытался - и у него получалось. Твердокаменный пацан, не по возрасту волевой!       Наигранно покряхтывая, Серый поднялся на ноги. Сунул пистолет за пазуху, в кобуру. Застегнул - на всякий случай. Реакции-то остались, а вокруг уже совсем не Зона. Можно и бед натворить. Это там жизнь человечья - всегда на мушке и ни черта не стоит. А здесь… здесь так просто не получается. Тем более что это сын.       - Дурак, я же мог… - Серый отряхнулся, старательно глядя в сторону. - В общем, много чего мог. Так что ты здесь делаешь?       - За тобой шел, - Пашка пожал плечами. - Мне с тобой интересно, а дома - не очень.       - Что во мне интересного-то? - усмехнулся он. - Ты уж, поди, забыл, какой я.       - Помню, - серьезно заявил парень. - И раньше было интересно. Помнишь, модельки клеили?       Серый натянуто рассмеялся.       - Вот и клеил бы… модельки свои.       Пашкины щеки побледнели, кулаки сжались до хруста костяшек. Он бы, наверное, сделал сейчас что-нибудь глупое, но честное. К примеру - врезал бы папаше от души и, пожалуй, был бы прав.       Но - сдержался. Похоже, у Пашки было ради чего сдерживаться. Ради какой-то одному ему известной цели.       - Это не интересно. Этим не проживешь, - решительно и мрачно сказал он отцу, а потом вдруг взглянул ему в глаза прямо и твердо и спросил: - Научишь меня стрелять?       - А ты решил, что стрельбой прожить можно? Сын, бандиты уже не в моде. Девяностые кончились.       - А ты все равно научи, - упрямо повторил Пашка. - Твердая рука, верный глаз и реакция как у фотоэлемента - это пригодится не только, чтобы стрелять.       - Когда ж ты так помудреть успел? - поразился Серый.       - Было время, и были стимулы, - загадочно произнес Пашка, чем окончательно насторожил Серого.       Другой кто на его месте, вероятно, гордился бы повзрослевшим, возмужавшим сыном. Но Серого такая перемена в Пашке пугала. И было в этом страхе нечто животное - точно он был стареющим альфа-самцом, на чье место метил другой самец, молодой, здоровый, решительный. Ревность к власти и страх ее потерять. Так, что ли?       Серый не знал. Может, так. А может - он просто спекся. Но возражать не стал.       В следующий час они с сыном расстреляли по банкам еще три десятка патронов. Пашка, конечно же, стрелял, а Серый подсказывал, научал, поругивал за промахи и небрежное отношение к заряженному оружию. И раз за разом ловил себя на мысли, что боится: в голове его то и дело возникали жутковатые образы - как Пашка снаряжает очередной магазин, досылает патрон, а потом медленно, со зловещей, совершенно недетской, но удивительно знакомой усмешкой наставляет на него пистолет…       Однако это была всего лишь паранойя - неизбежный отпечаток Зоны, кислотой протравленный в мозгу. И, слава богу, Серый это понимал. Точнее, не понимал, но догадывался, как-то смутно ощущая эту незримую печать.       Домой они вернулись вместе, и Пашка был искренне рад. Глаза его горели только что пережитым восторгом. Он будто снова стал обычным мальчишкой.       Разумеется, в следующий раз на Пустырь они пошли вместе, уже не особо скрываясь. Пашка сказал матери, что отец купит радиоуправляемый вертолет и они вдвоем будут его запускать. Лицо у него при этом было честное и открытое, взгляд, как водится, серьезный, «нешуточный» такой - и Ольга поверила. А Серый поразился вдруг умению сына талантливо врать.       И, конечно же, после этого Серому пришлось купить какой-никакой, а вполне себе летающий вертолет - для надежной отмазки. Да и Пашка радовался игрушке совсем по-детски, искренне и лучезарно. За эту радость, за эту ускользающую, истаивающую с каждым днем детскость сына Серый был готов платить любые деньги. Но сам себе нехотя признавался: вовсе не по причине того, что счастье Пашки имело особое значение, а лишь потому, что взрослый сын его нешуточно пугал. Не радость для него покупал Серый, а спокойствие для себя. Гадко? Конечно. Хотя по тем меркам, к которым он привык за прошедший год - вполне нормально и даже мудро.       Так они с сыном и ходили на Пустырь. Когда каждый день, когда - через два на третий. Пашка учился стрелять и осваивался при этом чертовски быстро. И слово за слово, как бы исподволь, расспрашивал отца о Зоне. Да Серый не особо и скрытничал: подобные разговоры, игра «в Зону» вместо обычной «войнушки» будто бы исцеляли его.       За прошедший месяц Серый даже ни разу не приложился к бутылке. Выпивку ему вполне заменяло их «секретное», «клубно-мужское» общение с сыном и осторожное, уважительное ухаживание за собственной женой.       Серый поставил себе целью снова завоевать Ольгу. Попытки найти с ней точки соприкосновения тоже чем-то напоминали Зону: шаг влево, шаг вправо грозил катастрофой, с той лишь разницей, что Ольга не взрывалась ломаными разрядами молний или тяжелым облаком разъедающей кислоты, а просто отдалялась и замыкалась в себе.       Но все же отношения их потихоньку налаживались: сын был здоров, счастлив своим ребяческим счастьем; денег хватало - если не до конца жизни, то очень и очень надолго. Чего ж еще желать?       Так что еще через месяц они уже снова спали в одной постели.       И все вроде встало на свои места - настолько, насколько это возможно. Но Серый ощущал, что часть его навсегда осталась в Зоне - его по-прежнему тянуло обратно. И, видимо, домашние это чувствовали: Ольга так и не научилась доверять ему полностью, словно ждала, что рано или поздно он снова оставит ее, исчезнет - и на этот раз навсегда. А сын… Пашка торопился узнать как можно больше, научиться всему, что мог дать ему бывший сталкер - вытянуть малейшие крупицы сведений о подстерегающих в Зоне опасностях. Иногда Серому казалось, что все эти расспросы неспроста и Пашка лелеет мечту пойти по стопам отца. Но идея эта не выдерживала никакой критики: зачем парню радиоактивная пустошь, населенная человечьим отребьем всех мастей, когда перед ним открыт весь мир?       И конечно же, он делился далеко не всем. По его рассказам выходило, что Серый со своей бывшей командой были чуть ли не самыми благородными представителями сталкерского племени - этакими Робин Гудами с автоматами. Но сын ему, кажется, верил. И порой Серому становилось невыносимо стыдно: он видел в Пашкиных глазах восхищение и безмерное уважение, знал, что они незаслуженны, но продолжал врать.       А что еще ему оставалось?       Впрочем, был во всем этом и как минимум один положительный момент - Серый словно заново придумывал собственную историю, где не было места злобе, мелочности, предательству, и сам потихоньку начинал в нее верить. Его уже не так часто мучили кошмары. В них гораздо реже мелькали лица бывших соратников. Страхи постепенно забывались, а голос совести звучал все тише…       Но однажды ночью Серый неожиданно проснулся.       В окно смотрела полная луна, заливая спальню тусклым мертвенным светом. С улицы доносился многоголосый вой: бездомные шавки со всех окрестных дворов пели своему звериному богу тоскливые бессмысленные гимны.       И Серый вдруг вспомнил все. Впервые за долгое время ему захотелось надраться так, чтобы забыть даже собственное имя, а заодно и бессвязное бормотание Шута, мрачный фатализм Дрозда, безумный смех Волги и множество других вещей, о которых он никогда не расскажет Пашке. А вместе с воспоминаниями вернулись и страх, и тревога, и уверенность, что ничего еще не закончилось.       Он встал, натянул домашние штаны, глянул на жену - Ольга безмятежно сопела на своей половине кровати - и прошлепал на кухню.       Дома давно уже не было ни грамма алкоголя - с тех пор, как завязал, Серый выкинул все спиртосодержащее от греха подальше. Поэтому он заварил себе чаю и бездумно уставился на тусклый желтый кругляш за окном.       На мгновение ему даже показалось, что с той стороны на него действительно смотрит чей-то глаз - слепой глаз собачьего бога, от которого Серый надеялся скрыться среди безликих домов и людей. Он даже позволил себе поверить, что эта жуткая потусторонняя тварь потеряла след, но…       - Ничего так, - хрипло хохотнул кто-то за спиной, и Серый чудом не опрокинул на себя горячий чай, - уютненько…       Он медленно поставил чашку на стол, все еще надеясь, что ему послышалось.       - Может, и мне нальешь?       Серый медленно повернулся. Он помнил, кому принадлежал этот голос.       Яркий квадрат лунного света совсем немного не дотягивался до дверного проема, в котором… Уютная темнота еще минуту назад казавшегося таким знакомым и безопасным коридора теперь была заткана тонкой, мелодично звенящей на грани слышимости сетью, а в центре ее, словно муха в паутине, покачивалась распятая человеческая фигура.       Сравнение пришлось весьма кстати: ночным визитером оказался не кто иной как почти полгода назад погибший в загадочной аномалии Муха.       - Чо уставился? - рявкнул он неожиданно. - Думал, самый умный, да? А хер тебе…       - Ты пришел меня убить? - спросил Серый. Голос его звучал на удивление спокойно, даже как-то отстраненно.       - Я б может и с радостью, - ухмыльнулся Муха, - ты мне никогда не нравился. Но сам, наверное, понимаешь - я в несколько… затруднительном положении.       Он хохотнул, в ответ на это сеть всколыхнулась, и Серый вдруг понял, что бывший соратник представляет собой отдельные куски, удерживаемые серебристыми нитями в относительном порядке - фрагменты тела находились на своих местах, но иллюзию цельности это создавало лишь пока Муха молчал. В ответ же на малейшее шевеление сеть шла волнами, а вместе с ней двигалась и вся эта мясная нарезка. Смотрелось это настолько противоестественно, что Серый едва сдержал рвотный позыв.       - Я думал, Зона ограничена Периметром, - сказал он, - и всяким уродам сюда хода нет…       - Но ты же здесь? - наигранно удивился Муха.       - Бред какой-то… - пробормотал Серый как прежде отстраненно. Он все пытался уложить в голове тот факт, что разговаривает с разделанным на куски человеком, процесс шинковки которого он лично наблюдал, будучи еще в Зоне. Но осознание запаздывало: все происходящее казалось каким-то тягучим бессмысленным кошмаром - даже не столько страшным, сколько глупым, необъяснимым и потому тревожащим. - Значит, ты пришел сообщить, что теперь Черный Сталкер идет за мной?       - К чему этот официоз? - поморщился Муха. - Ты же прекрасно знаешь, как его зовут. В конце концов, вы почти родня: ты учился у него, преломлял с ним хлеб… и хоронил его тоже ты.       - Не только я! - воскликнул Серый. Ему вдруг захотелось швырнуть в Муху чем-нибудь потяжелее или даже выйти в окно - лишь бы не слышать обвинений в том, о чем он все это время старательно пытался забыть - просто вычеркнуть из прошлого, оставив мучительные попытки придумать себе оправдание. - Вы все там были!       - Ну так мы свое уже получили, - Муха пожал плечами, сеть снова всколыхнулась, и его плечи с шеей разъехались в разные стороны, - один ты остался без награды… Ой, да не ссы! Не думаю, что он будет с тобой долго возиться. А вот с бабой…       - С какой бабой? - не понял Серый. - Ты же сказал, я - последний.       - Так у тебя же жена. Ольга, да? Оля, Оленька… Все, знаешь ли, надеются, что он отдаст ее нам. Когда сам наиграется. Еще дышащую, теплую, м-м-м… - Муха закатил глаза и похабно облизнулся. - Или сыночка твоего. Нам, знаешь ли, уже без разницы…       - При чем здесь они?! - Серый вдруг ощутил, как снизу вверх, вдоль позвоночника, поползла холодная волна ужаса: еще немного, и волосы на затылке встанут дыбом. - Их там не было! У остальных он никого не тронул!       - Так остальные и не сбегали. Вот остался бы ты, ответил за себя и был бы уже свободен. А вместо этого и сам не спасся, и родных подставил, - Муха покачал головой с фальшивым сочувствием, - но судьбу не обманешь…       - С кем ты тут разговариваешь?       Внезапно вспыхнувший в кухне свет ослепил Серого. Он зажмурился, а когда открыл глаза, на месте Мухи стояла Ольга - такая сонная, уютная… беззащитная.       - Боже, на тебе же лица нет! Ты что, призрака увидел? - всполошилась она.       - Угу, - невнятно буркнул Серый и залпом допил остывший чай.       - Слушай… - начала жена.       - Нет, Оль. К психологу я не пойду. Он тут не поможет.       - Но ты даже не пробовал!       - Пожалуйста, не начинай, а? Пойдем лучше спать?       Ольга вздохнула, еще раз внимательно оглядела его и кивнула.       Следующие несколько дней Серый жил как на иголках. Ожидание выматывало, но хуже было то, что он не представлял, чего ждать. Он не раз перебирал в памяти моменты гибели соратников - со стороны это обычно смотрелось скорее нелепой случайностью, в крайнем случае внезапно настигшим жертву безумием, но никак не результатом действий неких потусторонних сил.       Что ж, безумным себя Серый не ощущал. А вот на тему случайностей был не так уверен. Но вряд ли даже Черному Сталкеру под силу создать в обычной квартире какую-нибудь аномалию. Ведь не под силу же?       Серый боялся, что в предназначенную ему ловушку могут угодить Ольга или Пашка. В этом вопросе, он, как ни странно, очень надеялся на благородство Шухова. В конце концов, тот был действительно неплохим парнем.       Но больше всего Серый не хотел умирать. Он пытался убедить себя, что ночной разговор с Мухой ему просто приснился. А на кухню его привел внезапный приступ лунатизма - Серый вроде даже где-то читал, что подобное хоть раз в жизни случается с каждым. Или, может, Ольга права, и он свихнулся? Опять же - говорят, в полнолуние у психов обострение…       Время шло, но все по-прежнему было спокойно.       С утра Ольга бегала на работу - наверное, больше по инерции. Она могла бы не работать еще очень долго, но говорила, что ей там нравится, да и коллектив подобрался душевный. Сын пропадал то в школе, то на скалодроме, то с приятелями. С момента разговора с Мухой они больше ни разу не выбирались на Пустырь, так что Пашке в конце концов надоело безвылазно сидеть дома с молчаливым, погруженным в мрачные думы отцом, и он потихоньку вернулся к прежней, наполненной людьми и событиями жизни.       Один только Серый оказался надежно выключен из социума.       Признаться, ему было неуютно целыми днями торчать в пустой гулкой квартире, да еще и в полном одиночестве. Он то и дело прислушивался, пытаясь уловить шорохи или даже тихие шаги того, кого здесь в принципе быть не могло. Но ничего не происходило: ни посторонних звуков, ни странностей, ни ночных бесед с мертвецами. Так что в конце концов Серый тоже расслабился, решив, что с ним и правда случилось некое странное обострение. Стал потихоньку выбираться на улицу. Познакомился с соседями. Даже подумал, что неплохо было бы завести кошку - с ней хоть можно поговорить. Да и Ольга будет рада. Конечно, Пашка, как всякий нормальный ребенок, мечтал о собаке, но этих тварей после Зоны Серый на дух не переносил. А вот кошки ничего… И грязи от них меньше, и не топают, и выгуливать не надо.       Он не стал долго раздумывать: глянул объявления, выбрал среди предлагаемого звериного поголовья самого симпатичного - пушистого, рыженького, похожего на одуванчик - котенка, созвонился и съездил по названному адресу. Хозяйка, нервная дама лет сорока, взяла с него слово, что в случае если животина не приживется, ее не выкинут на улицу, а привезут обратно. Серый заверил, что все будет в порядке, и отправился домой, с давно забытым детским трепетом прижимая к груди писклявую мелочь.       В коридоре он споткнулся о брошенный рюкзак: Пашка был уже дома, гремел посудой где-то на кухне. Что поделать - растущий организм.       Серый опустил котенка на пол, и тот, наконец-то прекратив пищать, вздернул хвост-морковку и, забавно косолапя, отправился осваивать новые просторы. Как истинный сын своего народа, он сразу же определился с приоритетами и первым делом решил исследовать кухню.       Вскоре Серый услышал удивленный Пашкин возглас:       - Ой!.. Пап, а как его зовут?       - Как хочешь, - ответил Серый, - он пока безымянный.       - А ему колбасу можно?       - Думаю, не повредит.       - Ух ты, злобный какой! - восхитился Пашка.       Из кухни раздался тонкий прерывистый звук, чем-то похожий на вой расчихавшейся болгарки, только гораздо тише. До Серого не сразу дошло, что это «грозное» рычание защищающего «добычу» котенка.       - Как дела? Школа еще стоит?       - Да что ей сделается? - фыркнул Пашка, - Нормально все.       Серый направился в их с Ольгой спальню к шкафу - хотел переодеться перед тем как что-нибудь приготовить на ужин.       - Кстати, - сын появился в дверях с огромным бутербродом в руке, - я тут знакомого твоего встретил… - он помолчал и многозначительно добавил: - Сталкера.       - Какого знакомого? - тут же насторожился Серый. - Где встретил? Как выглядит?       - Да здесь, прямо у подъезда. Высокий такой. Моложе тебя. Морда вся в шрамах. Жуткий тип, в общем. Зовут то ли Дмитрием Аркадьевичем, то ли Дмитрием Борисовичем - отчество забыл, извини. Но он сказал, это не важно: ты знал его, как Рэда Шухова…       - Врешь! Не мог ты его встретить! - воскликнул Серый, да так злобно, что Пашка поперхнулся и замолчал от неожиданности, - Это шутка какая-то дурацкая? Сам придумал или приятели подсказали?       Он понимал, что несет полный бред, а внезапная ярость и желание размазать сына по стенке вызваны самой обыкновенной паникой.       - Пап, ты чего? - обиженно спросил Пашка.       - Извини, - Серый шумно выдохнул и попытался успокоиться. Руки дрожали. - Что он хотел?       - Да ничего. Зачем-то пожелал мне удачи. А еще сказал, что время вышло - как я понял, ты с ним о чем-то договаривался - и передал тебе вот это.       Пашка пошарил по многочисленным карманам и наконец протянул ему…       Серый с ужасом осознал, что на ладони сына лежит Золотой Шар - похожий на драгоценную елочную игрушку орех, что растет лишь в недрах Саркофага.       Знакомый по кошмарам щелчок прозвучал в тишине спальни как выстрел.       Удивительно, но за секунды до взрыва Серый успел о многом подумать: к примеру, о том, кто теперь будет кормить кота? Или о том, что у него все-таки есть шанс спастись: он еще успеет нырнуть в глубины массивного шкафа или закатиться под кровать, и волна концентрированной кислоты накроет лишь постель, дверцу с зеркалом и… Пашку.       Жить хотелось невероятно. И за это желание Серому было нестерпимо стыдно.       Шухов оставил ему почти гарантированный шанс на спасение - это очевидно - но какой ценой?!       - Он же здесь ни при чем, ты, тварь! - бессильно выдохнул Серый, глядя, как по золотистой скорлупе медленно ползут изломанные трещины.       К горлу подкатил комок жгучей обиды - на себя, на сына, на Зону, на проклятого изверга с его изощренной местью!       Собственная жизнь?       Или Пашка?       Ну и дешевка же твоя любовь, Серый…       Какой тогда во всем этом смысл? Зачем было бросать семью, переступать через собственные принципы, рисковать собой? Все это ты делал ради сына. Ради него стал убийцей и предателем. А сейчас, выходит, решаешь - подставлять его или нет? Обречь вместо себя на мучительную смерть или не стоит?       Жизнь?       Или Пашка?       Каким же уродом надо быть, чтобы ставить человека перед подобным выбором?..       Он рванулся изо всех сил, мощным ударом плеча отбросив сына далеко в коридор. Тот смотрел огромными испуганными глазами. От неожиданности он выпустил из рук проклятый орех - Серый перехватил его в полете и успел подумать, что сейчас Пашка выглядит по-настоящему беспомощным растерянным ребенком - именно таким, ради которого все это и затевалось.       А потом Золотой Шар взорвался - треском, криком и ослепительной болью. Боль лизнула Серого тысячами горячих языков, выжигая кожу и обнажая нервы. И спустя бесконечное мгновение мучительной агонии реальность, наконец, погасла…