Макабр

      

«Одна не отлаженная шестерёнка может стать большой проблемой, даже для отлично слаженного механизма».

      Валерия потёрла глаза, под которыми залегли глубокие синяки, и принялась заправлять свою кровать. Несколько дней назад она проникла в гарем под видом рабыни, однако, знай она заранее, насколько трудно ей будет умерить свой свободолюбивый пыл и притвориться покорной овечкой, коей она никогда не являлась, она ещё несколько раз подумала бы, прежде ступить за порог Императорских ворот. В тот день, когда она смешалась с толпой прибывших в Топкапы пленниц, за ней издалека присматривали Адриано и Рауль. Как она не старалась их отговорить от этой идеи, которая могла испортить весь план, мужчины были непреклонны.       — Мне ничего не угрожает, — вторила она без устали в то утро в доме каталонца, — я могу постоять за себя. К тому же, если вас заметят, будет только хуже: вы не меня подставляете, а себя и в придачу весь орден.       — Орден — отлично слаженный механизм, — ответил на это Рауль.       — Одна не отлаженная шестерёнка может стать большой проблемой, — парировала девушка, — даже для отлично слаженного механизма.       Каталонцу нечего было на это ответить, поскольку Монсини была права. Забрав со стола какие-то бумаги, мужчина молча вышел из гостиной. На выходе Эрмосо столкнулся нос к носу с Адриано, однако ловко сделал вид, что не заметил его и с мрачным видом побрёл дальше.       — Что это с ним? — мессер Колаянни указал на стремительно вышедшего из гостиной Рауля большим пальцем.       — Я ещё вчера заметила: он стал какой-то странный, — пожала плечами Валерия, отбросив за спину толстую косу, — хотя не могу вспомнить, когда бы он не был молчалив и скрытен.       Адриано не стал высказывать свои мысли по этому поводу, а лишь присел в кресло напротив камина. Девушка, закончив набивать большую сумку каким-то тряпьём, бросила её на диван и направилась к низенькому столику. На гладкой поверхности стола лежала небольшая кожаная сума размером чуть больше кулака. Прихватив вещицу, Монсини направилась к очагу, в котором недавно тлел огонь.       — Я думал, это шутка, — итальянец вдруг выпрямился в кресле, недоуменно глядя на свою соратницу.       — С такими вещами не шутят, мессер Колаянни, — подала голос Валерия, присев на одно колено, развязывая тугой шнурок на кожаной суме. — Разве девушка, которая несколько месяцев плыла в трюме корсарского судна, может пахнуть, словно роза, и быть чистой и опрятной?       Монсини взяла небольшой совок и стала черпать им золу в очаге, а затем аккуратно, чтобы не запачкать своё платье, насыпала сероватый песок в суму. Покончив с этим делом, девушка как ни в чём не бывало выпрямилась и завязала шнурок, чтобы содержимое не высыпалось наружу.       — В который раз поражаюсь вашему бесстрашию, — произнёс мужчина, встав с кресла и подойдя ближе. — Вы сильно рискуете.       — Ассасины всегда рискуют, — девушка повернулась к собеседнику. — В этом заключается вся наша жизнь.       Наступило молчание, однако никто из присутствующих не чувствовал ни напряжения, ни неловкости. Взгляд Адриано блуждал по лицу Валерии, в конце концов, остановившись на её губах. Монсини интуитивно почувствовала это, но не шелохнулась, однако внутри вдруг всё задрожало, даже ноги слегка подкосились — подобное она испытывала впервые. Ассасин тем временем приблизился вплотную, уперев одну руку в стену, что была позади девушки. Таким образом итальянка оказалась окружённой практически со всех сторон! Однако несмотря на всю волнительность ситуации, перед глазами вдруг предстал образ другого мужчины: как-то раз Рауль подкараулил её у Галаты и, украв короткий поцелуй, огрёб на свою непутёвую голову лещей. Странно, что Валерия вспомнила об этом именно сейчас, глядя на Адриано и, словно в зеркале, видя другого.       — Спустись на землю, — вывел девушку из задумчивости чей-то резкий голос, — хватить витать в облаках, возьмись уже за работу.       Валерия развернулась, чтобы как следует проучить нахалку, которая посмела, рискуя получить перелом, так грубо к ней обратиться. Однако, повернувшись, Монсини увидела перед собой строгую женщину с украшенным серебром посохом, которая упёрла руки в бока и недобрым взглядом посматривала на новую рабыню, что сразу укротила свой дикий нрав. Это была кахья кадын[1].       — Чего ты на меня уставилась? — продолжила женщина. — Хочешь получить палкой по спине?.. Иди, работай!       Валерия быстро присела в поклоне и, обняв руками одеяло и подушку, побрела к кладовой, куда рабыни складывали свои постельные принадлежности. Покончив с этим делом, девушка посчитала, что путь открыт. За та пару дней, что итальянка провела в гареме, она кое-что узнала.       Оказывается, пару недель назад практически весь гарем охватили паника и страх. Ходили слухи, что непонятные видения и ночные кошмары преследовали даже Михримах Султан. Об этом Валерии рассказали другие рабыни, живущие в гареме уже долгое время, с которыми девушка нашла общий язык. Всё это несомненно указывало на то, что Книга была в своё время в Топкапы. Находится ли она до сих пор здесь или нет — это и предстоит выяснить.       — Эй, ты! — послышался звонкий режущий слух голос.       На этот раз от испуга по позвоночнику прошла дрожь, но Валерия нашла в себе силы повернуться. На другом конце коридора стоял Сюмбюль ага.       — Чем ты занята? — продолжил евнух.       Монсини уже открыла рот, чтобы что-то ответить, однако кто-то её опередил.       — Михримах Султан приказала приготовить ей хамам.       Итальянка обернулась и увидела чуть позади себя некую брюнетку. По-видимому, к ней и обращался Сюмбюль ага.       — Пошлём кого-нибудь другого, — продолжил слуга, семеня ближе. — Хюррем Султан устраивает сегодня праздник в гареме. На кухне с самого утра все стоят на ушах и никому до этого дела нет. А мне нужен человек, который смог бы проследил за тем, чтобы вещи Ибрагима Паши были осторожно перенесены в его покои. А главное вовремя, иначе мне несдобровать.       Были ясно, что Великий визирь возложил это задание на Сюмбюля неспроста. Паргалы опасался огласки? Вряд ли. Скорее, припугнул бедного слугу, как то принято делать, чтобы быть уверенным, что всё пройдёт гладко и никто не посмеет совать свой любопытный нос не в свои дела.       — Но Михримах Султан лично поручила мне это дело, — настаивала брюнетка, — я не могу её подвести. Что я тогда буду делать, если подведу её?       Кажется, девушка хотела надавить на жалость: кто, как ни Сюмбюль, что только что выдал свой страх перед Ибрагимом, поймёт бедную служанку?       — Я могу проследить за вещами, — встряла в разговор Валерия. — И Михримах Султан будет довольна, и Ибрагим Паша.       Сюмбюль ага скептически взглянул на девушку, а потом, нахмурившись, взмахнул руками вверх.       — Ещё чего, — вспылил евнух, — доведёте вы меня, что даже Паша не успеет на мне отыграться!       — Хорошо, — брюнетка выставила ладони вперёд, старясь этим жестом утихомирить взбудораженного слугу. — Успокойтесь. Будьте уверены, я за всем прослежу.       — Сразу бы так, — пробубнил турок, провожая Нурбану взглядом и обратившись уже к Валерии. — А ты чего глаза вылупила? Иди, приготовь баню для Михримах Султан, раз вызвалась помочь. Давай, займись уже, наконец, делом и не мешайся тут под ногами.       Сделав неглубокий поклон, Монсини поспешила прочь, проклиная себя за длинный язык, который огрёб лишних проблем, а Сюмбюль, прищурившись, подозрительно смотрел ей вслед.       Нурбану подошла к просьбе Сюмбюль аги с большой ответственностью. Когда сундуки Паши были полностью перенесены в его покои, девушка задержалась у дверей, провожая слуг взглядом. Как только те скрылись из вида, итальянка огляделась по сторонам и, осознав, что в коридоре она находится одна, возвратилась обратно в покои. Великий визирь часто ночевал в Топкапы из-за большого объёма работ и ответственности, возлагаемой на него занимаемой должностью на государственной службе. Однако на этот раз Ибрагим Паша решился перевезти в главную резиденцию Османской династии кое-что из своих личных вещей. Злые языки пустили слух, что у Паргалы произошла небольшая размолвка с Хатидже Султан, его супругой и сестрой падишаха, и мужчина решил, что ему и жене стоит немного пожить отдельно. Странно только, что это султанша осталась во дворце возле ипподрома, который был подарен ей братом после свадьбы, а не вернулась в Топкапы.       Осмотревшись, итальянка глубоко вздохнула. Девушка испытывала трепещущее чувство: руки и ноги дрожали при одной лишь только мысли, что хозяин покоев может в любой момент вернуться. Разум твердил, что страх не беспочвенен, но что-то подсказывало, что лучшего случая может не предвидеться, а девушка уже практически настроилась на то, что вернётся домой, в родные края, благодаря сделке с той итальянкой, доподлинно так и не зная, кем же та всё-таки является на самом деле. Она очень нравилась Нурбану и вселяла доверие. Та хотела ей помочь, разумеется, за символическую плату, но складывалось ощущение, что ею двигало некое альтруистическое чувство: будто бы, будучи не в состоянии помочь себе, обладала необходимой властью, чтобы помочь другому. Может быть, эта итальянка тоже стала жертвой обстоятельств? По крайней мере, мужчина, который её сопровождал не вселял доверия.       Однако рассуждать, стоило ли ей на самом деле верить Джулии или нет было поздно: сейчас она находилась в личных покоях Ибрагима Паши, где тот с большой вероятностью хранил все свои тайны, в которых нуждалась итальянка. Подойдя к письменному столу, Нурбану стала аккуратно, но быстро проверять ящички, однако ничего, кроме чёток, письменных принадлежностей и томика Данте в оригинале, внутри не было. Призадумавшись, итальянка попыталась представить, где можно было бы спрятать нечто, что не предназначается для чужих глаз? На ум сразу пришло воспоминание о матери, которая частенько прятала письма от своих любовников, одним из которых был отец Нурбану — Николо Веньер. Виоланта Баффо приловчилась в своё время умело скрывать от законного мужа доказательства измены, хотя это и не сильно его тревожило. Женщина умудрялась прятать письма любовников в набивку подушек или матрасов; подаренные украшения с компрометирующими отличительными знаками хранились в отдельной шкатулке в потайном углублении под каменной кладкой пола. Вряд ли Ибрагим стал бы так поступать: только лишь в жалких потугах спрятать что-то не слишком важное. Однако итальянка всё же перестраховалась, постукивая небольшим каблуком по полу в поисках пустот и ощупав постель Великого визиря. Разгладив наконец перину, чтобы складки ненароком не вызвали подозрений, брюнетка выпрямилась и с хмурым видом пришла к выводу, что её бессмысленные поиски не увенчались успехом.       Вдруг взгляд девушки случайно упал на сундуки, оставленные козле постели, за доставкой которых она следила лично. Сперва Нурбану и не подумала, что в них может быть что-то стоящее: скорее всего, спальные принадлежности такие, как ночной колпак, который часто любил носить её дядя Себастьяно. Однако открыв один из сундуков, девушка поменяла своё мнение: внутри хранились некие сосуды, аккуратно завёрнутые в мятую бумагу. Вытащив один из них и развернув, итальянка поняла, что это были вазы. Зачем Великому визирю перевозить из своего дворца предметы роскоши? Неужели он не может жить, не окружив себя королевскими излишками? Только Нурбану захотела положить вазу обратно, как внутри неё что-то подпрыгнуло. Взглянув в узкое горлышко, девушка ничего не разглядела, поскольку свет не мог достичь дна. Рука бы то же вряд ли пролезла, несмотря на то, что итальянка обладала тонкой аристократический кистью. В итоге Баффо просто перевернула вазу и к своему удивлению обнаружила, что из неё выпало кольцо. Аккуратно подобрав его с пола, девушка присмотрелась. Мужская печатка была выполнена из золота с тёмным выдающимся рельефным изумрудом. Гравировка на внутренней стороне гласила: «Aliis inserviendo consumor»[2].       Итальянка была знакома с подобными перстнями. На её родине они использовались часто, но не только в качестве изысканного мужского украшения, но и как оружие или тайник. Поэтому, слегка надавив на драгоценный камень, девушка не удивилась, когда тот едва заметно приподнялся. Поддев его ногтем, Нурбану обнаружила небольшой кусочек бумаги, сложенный в несколько раз: это была записка, написанная на греческом языке с немыслимым количеством сокращений, по-видимому, для вместимости. Быстро пробежав взглядом по тексту, Баффо постаралась запомнить текст, чтобы позже его воспроизвести. Девушка жила на два дома, коими были Венеция и остров Парос, который был под управлением её отца, поэтому с лёгкостью владела не только итальянским, но и соответственно греческим.       Внезапно за дверью в коридоре послышались чьи-то шаги. Поспешив убрать всё на место, Нурбану беззвучно затворила крышку сундука и прислушалась. Звук шагов растворился в тишине, вероятно, кто-то просто проходил мимо. Итальянка прождала с полминуты и двинулась с места поближе к двери. Снаружи, казалось, всё спокойно, поэтому девушка отворила дверь, однако как только она шагнула в коридор, то столкнулась лицом к лицу с Хюррем Султан.       

***

      Чезаре спешил по набитой людьми улице ко дворцу Альвизе Гритти. Из Топкапы они с Джулией возвратились совсем недавно: их недолгое, как предполагалось, пребывание в резиденции Османской империи продлилось настолько долго, что Борджиа хотел уже выть от своего абсолютного бездействия. Как могли все эти девушки мириться со столь бессмысленным существованием, посиживая на лавочках и в праздной неге ожидая конца своих дней? Хотя, в отличие от него, им не надо было искать одну из самых могущественных в мире реликвий. Однако пока они с Фарнезе не продвинулись ни в чём, кроме того, что жили под крылом у Гритти, который имел влиятельные связи при османском дворе, и виделись пару раз с самим похитителем Книги — Ибрагимом Пашой. И вот теперь, возвращаясь из католического собора, в котором, как ни странно, молился о знаке, посланном свыше, направлялся домой, размышляя о том, что терзает его вот уже неделю.       Взбежав по ступенькам наверх, Борджиа встретился в дверном проёме с Джулией. На довольно дружелюбное приветствие, девушка лишь скривилась в презрительной ухмылке, не спуская с гонфалоньера пристального и даже слегка пугающего взгляда. Застыв на месте, поражённый её неприветливостью, мужчина расценил, что итальянка всё ещё дуется на него за ту ночь, проведённую на жёстком деревянном полу. Неужели из-за такой маленькой пакости он теперь должен терпеть её эксцентричные выходки? А что дальше? Подложит в обувь камней или вошьёт в шоссы [3] булавку?       Покачав головой, Чезаре направился вглубь дворца прямиком к покоям своей «жёнушки». Мужчина вознамерился ещё раз взглянуть на крестик убитой служанки, что хранился в одной из шкатулок Фарнезе, где та держала свои нелепые, но отнюдь не дешёвые безделушки. Однако, отворив дверь, Борджиа обомлел: за письменным столом у окна сидела Джулия, аккуратно выводя буквы пушистым пером на желтоватой бумаге. Резко повернувшись на шум, девушка с облегчением выдохнула, расслабленно опустив плечи, а после — сощурила глаза, уставившись на Чезаре.       — Неужели тебя не учили манерам? — гневно вопросила та. — Из-за тебя мне придётся начинать заново.       Фарнезе смяла листок, на котором поверх длинного текста, старательно написанного от руки, красовалась огромная клякса, и выкинула его через плечо, вынимая из выдвижного ящичка ещё один лист бумаги.       — Этого не может быть, — произнёс озадаченный Чезаре.       — Представь себе, — ответила итальянка, смочив перо в чернильнице, — я умею писать.       — Нет, — выдохнул тот, присаживаясь на постель Джулии и отрицательно качая головой. — Нет, дело не в этом.       Фарнезе перестала писать и повернулась к собеседнику.       — У тебя такой вид, словно ты приведение увидел.       Вместо ответа Чезаре поднял на неё свои глаза и медленно кивнул головой. Итальянка нахмурилась: в любое другое время мужчина ответил бы ей в свойственной ему манере.       — В этом дворце происходит какая-то чертовщина, не находишь? — наконец подал голос гонфалоньер. Девушка с секунду поразмыслила, а после встала, плотно закрыла за мужчиной дверь и развернулась к нему лицом, прислонившись к гладкой деревянной поверхности.       — Ещё до нашей поездки в Топкапы мне пришла в голову одна мысль, — итальянка сделала паузу. — Вполне возможно, что Кашшафар спрятана где-то здесь, во дворце.       — Как не хотелось бы мне с тобой поспорить, но не буду, — согласился Борджиа. — Сперва висельник, потом эта служанка... Нам нужно как можно быстрее найти Книгу, забрать её и увезти домой.       — О, нет, — протянула вдруг Джулия, — если она настолько сильна, я и близко к ней не подойду.       Фарнезе вдруг живо представила, как они с Чезаре должны будут вернуться в Рим. Разумеется, они поплывут на корабле, с которого нельзя будет сойти, когда пожелаешь, а реликвия будет в одной каюте с ними. Как же Ибрагиму удалось перевезти артефакт и остаться при это в рассудке?       — Помнишь, — вдруг подал голос Борджиа, — Ибрагим появился на маскараде с подарком?       — Да, — закивала Джулия, припоминая, — кажется, сундук с кафтаном.       — Именно! — Чезаре встал с кровати и прошёлся по комнате, поглаживая свою бороду, что стала немного гуще за время пребывания в Стамбуле. — Гритти в первую очередь европейский дипломат, обучался и жил в Венеции, к тому же большой модник: меняет платья, как девчонка, даже ты, Джулия, на его фоне кажешься однообразной.       — И что с того? — обижено фыркнула девушка: как её только не называли за глаза, но эпитет «однообразная» она слышала в свой адрес впервые.       — А то, что носить традиционный турецкий наряд он не стал бы. Скорее всего, этот сундук, забытый своим хозяином, пылиться где-то на чердаке, а внутри покоится древняя реликвия.       — Если это действительно так, — Фарнезе присела на стул напротив Чезаре, — то Ибрагим Паша, безусловно, скоро вернётся за артефактом, как только узнает, как его использовать.       — Или захочет перепрятать, — Борджиа нахмурился и потёр переносицу, как часто это делал, когда попадал в тупик. — Нам нужно срочно найти Кашшафар: вряд ли сундук находится в покоях Гритти, скорее, в кладовых или подвальных помещениях.       Джулия призадумалась, не заметив, как Чезаре резко встал с постели и направился вон из спальни.       — Я за всем прослежу, нужно только дождаться подходящего момента, — произнёс мужчина и, отворив дверь, вышел в коридор. — К тому же было бы неплохо раздобыть планировку дворца.       — Решил поиграть в ассасина? — спохватившись, усмехнулась итальянка, решительно направившись следом за своим собеседником.       — Скорее, в Синона[4], но для этого мне понадобится Троянский конь.       — Кажется, ты не воспринимаешь Гритти всерьёз: троянский конь здесь не поможет. Все вы, Борджиа, считаете себя неуязвимыми, но это не так.       Мужчина резко остановился и развернулся, отчего Фарнезе едва не влетела в него, заскользив по паркету в обуви на высокой танкетке. Чезаре сощурился, пристально наблюдая, как девушка закладывает выбившуюся из причёски прядь волос за ухо.       — Я немного не понимаю: к чему ты клонишь?       — Думаешь, Гритти такой простак? Простак бы не сумел выделиться среди себе подобных даже благодаря выдающейся родословной. Альвизе тот ещё хитрец: с одной стороны он помогает нам, хотя и не подозревает об этом, но я уверена, что он прекрасно знает о том, какую игру ведёт Ибрагим.       — С чего ты это взяла?       — Всё просто — он единственный поддерживает с ним дружеские связи: Ибрагим чужестранец, который стоит у власти, о нём бытует предвзятое мнение, его недолюбливают народ и другие визири.       — О, Боже, — Чезаре закатил глаза и продолжил свой путь, быстро направляясь к себе в покои. — Иногда мне кажется, что даже Книга не может настолько сильно влиять на сознание человека, как твоё воспалённое воображение. Я хочу поскорее найти Кашшафар и вернуться в Италию. Меня уже не беспокоит ни Паша, ни таинственный ритуал, благодаря которому реликвия дарует своему обладателю безграничную власть... Я быстро покончу с этим делом, но не хочу, чтобы ты крутилась под ногами.       — Что? — воскликнула девушка, догоняя собеседника. — Как ты смеешь бросать меня? Ты, наверное, забыл, что я тоже участвую в этой заварушке: мы вместе покинули Рим ради единой цели! К тому же это твой отец приставил к тебе балласт, мог бы уже и смириться.       — Старый эпилептик не подумал о последствиях, — Чезаре вновь остановился и натянул на лицо улыбку. — Хотя я даже не берусь предполагать, чем же он думал в тот момент, ведь всё, что связывает его с тобой — это постель. Я уважаю Родриго, но эта нездоровая привязанность к тебе меня сильно раздражает: ты используешь его, вертишь им, как вздумается. Он видит тебя насквозь, но чаще предпочитает закрывать глаза, а ты бессердечно пользуешься этим, не испытывая к нему ни капли жалости.       Джулия остановилась на месте как вкопанная. В её взгляде промелькнула обида и, кажется, кое-что ещё. Чезаре даже слегка опешил, поскольку девушка слегка выпятила вперёд челюсть, словно предупреждая, что сейчас лучше держаться от неё подальше. Однако неожиданно итальянка повернулась и стремительно направилась прочь по коридору. Внезапно мужчине пришла на ум мысль, что возможно вот оно — истинное лицо Фарнезе. Люди нередко становятся теми, кем их видят окружающие; словно зеркало, отражают картинку, бытующую в представлениях людей. Возможно, Джулия тоже подыгрывает тем, кто делает из неё эгоистичную лицемерку, но зачем?       — А на что ты обижаешься? — крикнул ей вслед гонфалоньер прежде, чем итальянка скрылась за поворотом. — Твоё отношение к нашей семье не тайна.       Ответом ему было молчание, поэтому, неожиданно для самого себя, Борджиа направился за девушкой, пытаясь догнать и преградить ей путь. В этот момент Фарнезе резко повернулась, намереваясь ответить своему оппоненту крепким словцом в его адрес, но застыла, запнувшись на первом же слове. Чезаре, обратив внимание на её реакцию и взгляд, брошенный куда-то ему через плечо, обернулся. К ним по коридору торопливо приближалась одна из служанок, что была весьма встревожена на вид.       — Что-то опять случилось... — Джулия без тени сомнения озвучила свои мысли вслух, шагнув навстречу девушке: вероятно, чья-то очередная невинная душа стало жертвой спрятанной во дворце реликвии.       — Прошу прощения, — пролепетала служанка, присев в неглубоком поклоне, — на пороге стоит один человек и…       — О, Господи!       Борджиа не выдержал и возвёл руки к небесам, будто бы прося у них прекратить эту пытку. Ему казалось, что он окружён беспомощными людьми, которые в свою очередь вынуждают почувствовать свою беспомощность его. Мужчина привык отождествлять себя с самим Цезарем, однако в последнее время он вновь стал часто переживать, что роднит его со знаменитым тёской только имя.       — Разве сеньор Гритти не может его принять? — поинтересовалась Джулия, бросив на Чезаре неодобрительный взгляд: не самое лучшее время выставлять свою экспрессию на показ.       — Сеньор Гритти ещё утром покинул дворец, — служанка опустила глаза и сглотнула, будто собираясь с силами продолжить. — К тому же гость хочет видеть именно вас. Я впустила его, он ожидает в холле…       Фарнезе инстинктивно взглянула на Борджиа, который также уставился на неё, перестав осыпать беззвучными ругательствами всех и вся, что, по его мнению, причастны к его проблемам. Джулия повернулась к служанке и кивнула ей в знак того, что та может идти: девушка не стала медлить и тут же исчезла, опасаясь глядеть на итальянца, который так сильно напугал её своим беспричинным гневом. Прежде, чем спуститься по лестнице в холл, Джулия и Чезаре замялись, однако желание узнать, кто же может искать с ними встречи, пересилило смятение.       У высокого окна спиной к ним стоял человек, с любопытством наблюдая за уличной суетой. Его дорожный костюм говорил, что мужчина прибыл издалека и был, по всей видимости, европейцем. Когда гость повернулся на звук шагов, то улыбнулся, заранее ожидая, какой ажиотаж вызовет его появление.