Макабр

      

«И верит человек, и служит одному — лишь одному себе».

      Общий сбор было решено не устраивать. Валерия весь день не могла найти себе места, постоянно думая о том, что сказал Адриано днём ранее. В их отряде появился предатель! Невозможно было поверить, что кто-то предал её и мессера Колаянни, братство и священные заветы, однако другого объяснения случившемуся девушка найти не могла. Поэтому не могла она и разубедить итальянца в том, в чём он уверился.       Салих, будучи подмастерьем сеньора Эрмосо и не особо доверяя пришлому, всё же согласился с его предложением не созывать всех членов братства, дабы не попасть впросак и не навлечь на себя ещё большую беду, поэтому было решено собраться небольшой группой проверенных лиц в доме у каталонца. Первые полчаса гостиная сеньора Эрмосо пустовала, посему Салих не торопил события, хотя горел нетерпением поделиться своей находкой. Его покровитель как всегда занял место у очага, присев на угол небольшой тумбы. Взяв в руки кочергу, Рауль стал медленно помешивать угли в очаге. Валерия заняла кресло напротив хозяина дома, не без доли беспокойства наблюдая за своим другом, который показался ей задумчивей, чем обычно. К тому же мужчина не проронил ни слова с тех пор, как они собрались. Через пару минут в гостиную, наконец, вошёл их флорентийский товарищ.       — Похоже, я последний, — нарушил тишину итальянец, разведя руками в стороны. — Я опросил местных цыган и бродяг: остальных либо нет на месте, либо нет в городе.       — Тем лучше, — заключил Салих, легонько хлопнув в ладоши. — По крайней мере, здесь все посвящены в курс последних событий.       — Так что ты там нашёл? — Валерия с нетерпением жаждала узнать о новом открытии, которое достойно ушей только избранных. Разумеется, это не так, но находка, по-видимому, действительно была серьёзная, а девушке нравилось быть причисленной к особому кругу лиц и, по крайней мере, чем-то отличатся от других. Ещё бы! Ведь иначе бы она сидела дома и занималась вышивкой вместо того, чтобы бродить с цыганками по городским площадям и многим рисковать.       — Когда я переводил дневник Исхак Паши, — начал юноша, — я наткнулся на загадку, связанную с сокровищницей, о которой я расскажу позже. Загадку же я счёл либо слишком простой, ведь, как мне поначалу показалось, ответ лежал на поверхности, либо слишком сложной. Анаграмма явно указывала на обелиск Феодосии, а приписка ниже гласила о его «брате-близнеце». В итоге сеньор Эрмосо настоял на том, чтобы осмотреть Константиновский обелиск, который возведён неподалёку на Ипподроме. Сперва мне показалось, что эта затея ни к чему не приведёт, однако, присмотревшись, я обратил внимание на странный символ у подножия монолита. Возвратившись в штаб я воспроизвёл рисунок и меня осенило! В загадке Исках Паши говорилось: «Брат-близнец его хранит секрет под птицей». Мы искали подлинное изображение птицы, совсем позабыв о сказаниях или метафорах. Логично же, что древние знания всегда окутаны мистическими символами.       Салих нервно сделал пару шагов по гостиной, его товарищи в свою очередь терпеливо ожидали, что же он скажет дальше.       — Не знаю, по воле случая или благодаря знаку судьбы, — продолжил турок, — но я наткнулся на старинный фолиант, который пылился в нашей библиотеке. Это был алхимический трактат.       Ассасин вытащил из своей сумки ту самую потрёпанную книгу, что показывал перед этим Раулю, и сложенный лист бумаги. Открыв книгу на нужной странице, Салих развернул листок, на котором красовался зарисованный впопыхах символ, и положил их рядом. Валерия и Адриано с интересом подошли поближе, чтобы лучше рассмотреть. Каталонец не сдвинулся с места, равнодушно окинув взглядом раскрытую книгу.       — Под этим знаком алхимики подразумевали так называемое «Великое делание», в результате которого все элементы превращались в золото. Метафорически — это Птица-феникс.       — Поразительно, — прошептала Монсини, аккуратно проведя кончиками пальцев по листку с рисунком, сравнивая его с изображением на странице алхимического трактата.       — Это ещё не всё, — оживился турок, заметив, какие эмоции вызвало его открытие. — Далее в дневнике говорится, что этот знак у обелиска является неким подобием замка, к которому есть ключ, однако тот уже давно утерян. Ключ разделён на две части, но, на самом деле, это лишь моя догадка, поскольку в записях говорится: «ларец укрывает змей на воде». Из той же алхимии вода изображается в образе перевёрнутой основанием вверх пирамиды. Эта часть присутствует в знаке у подножья монолита. Крест в алхимии — природный порядок элементов, но никак не змея.       — Ну и чем это нам поможет? — подал голос молчавший всё это время Рауль.       — Сейчас, сейчас, — спохватился его подопечный, суетливо захлопнув книгу и покрутив её в руках. — Исхак Паша никогда не повторял одну и ту же информацию в своих дневниках. Мы знаем, как открыть сокровищницу, которая хранит по меньшей мере ещё два или три артефакта и способна активировать Кашшафар. Смею предположить, что Ибрагиму Паше известно, где находится сама сокровищница, потому что у него есть второй дневник.       — Но есть же ещё и третий дневник, что был утерян, — перебил его Адриано. — Что, если недостающая информация находится именно в нём?       — Есть такая вероятность, — замялся Салих, укротив свой пыл, — но попытка не пытка. Нам нужно достать дневник, который хранится у визиря, и убедиться в одном из двух. Несмотря на то, что у нас нет ключа, мы всё равно должны быть на шаг впереди.       Наступило молчание. Адриано, как и Рауль погрузился в свои мысли; Салих, аккуратно вложив лист с рисунком в книгу, убрал вещи обратно в сумку. Валерия поджала губы и присела обратно в кресло.       — Я знаю, что вам это не нравится, но я всё равно скажу, — подала голос девушка. — Свой человек в Топкапы будет не лишним, и я предлагаю свою кандидатуру.       — Определённо нет, — грубо отрезал каталонец, даже не оборачиваясь.       — В этом есть определённый смысл, — протянул, задумавшись, Адриано, внезапно для всех встав на сторону Монсини. — Во всяком случае, Валерия может найти либо дневник, либо Книгу, либо шпионить прямо под носом у Ибрагима, а это уже неплохо.       — То-то же, — подхватила девушка, щёлкнув пальцами, радуясь, что хоть кто-то, наконец, оценил её идею по достоинству.       — Нам бы только дневник, — настаивал Салих, оглядывая всех присутствующих, — тогда бы мы могли караулить сокровищницу и попутно искать Книгу, не беспокоясь о том, что мы опоздаем, и случится непоправимое.       Рауль окинул собравшихся недобрым взглядом, но, ощутив, что остался в меньшинстве, с шумом выдохнул и коротко кивнул, в глубине души не соглашаясь с принятым решением. На самом деле, сейчас его мысли были заняты совсем другим. Каталонец до сих пор чувствовал глубочайшую вину за то, что натворил, хоть и без злого умысла. Мужчину мучила совесть, ведь все эти годы он верой и правдой служил братству.       Нет. В первую очередь он служил самому себе — это было в его крови. Его прошлая жизнь, до недавних пор известная только ему одному, взрастила в будущем ассасине, как это не парадоксально, свободолюбие и независимость. Единственный человек, который смог обуздать его волю, и без которого он не представлял теперь жизни, была Валерия. Она и мать — женщины, ради которых он мог бы пойти на всё. И пошёл. Сотрудничество с Ибрагимом Пашой несомненно означает предательство веры, вековой идейной борьбы и мира, во всех смыслах этого слова, но если это убережёт дорогих ему людей, то будет так. Перед каталонцем нет вышестоящих, есть только цель, средства к достижению которой безусловно оправданы.       

***

      Нурбану вошла в покои Михримах Султан, когда та уже давно проснулась. Сейчас дочь повелителя сидела у окна, на коленях у той покоилась какая-то книга.       — Султанша, — Нурбану почтительно поклонилась.       Османская принцесса окинула служанку скучающим взглядом: итальянка была облачена в новое платье из бледно-лиловой атласной материи, ткань не была роскошной, как та, которой отдавали предпочтение члены османской династии, но была в разы лучше грубой льняной рубахи простого покроя, что носили рабыни. Распущенные чёрные волосы украшала скромная диадема, в ушах сверкали небольшие серьги — скромные дары султанши, что та отдавала порой своей преданной служанке. Вероятно ей до сих пор было неловко за то, что она не спохватилась сразу и по собственной глупости и беспечности вынудила венецианку провести ночь в стенах сырого подземелья Топкапы.       — Присаживайся, — улыбнулась султанша, — сегодня довольно прохладно. Думаю, прогуляемся после обеда, пока нет дождя.       — Как скажете, госпожа, — произнесла итальянка, принимая в руки книгу, что протянула ей султанша.       — Будь добра, — обратилась к ней Михримах, — отнеси на стол.       Нурбану выполнила приказ, мельком взглянув на обложку книги — «Божественная комедия», кто бы мог подумать! Присев на софу рядом с султаншей, девушка вдруг почувствовала огромную усталость. Служанка не смыкала глаз всю ночь, поскольку не могла не думать о разговоре с той итальянкой, поэтому сейчас веки отяжелели и предательски сдавались манящим объятьям царства Морфия, стоило девушке хотя бы моргнуть.       — Нурбану, — послышался голос Михримах. — С тобой всё в порядке?       Служанка вздрогнула, подняв испуганный взгляд на свою госпожу, быстро улыбнулась и сделала бодрое лицо.       — Просто немного устала.       Михримах нахмурила брови: когда это её служанка успела устать, ведь ещё только начало дня? Быстро выкинув эту мысль из головы, султанша отвернулась обратно к окну, отодвинув лёгкую шторку, любуясь раскинувшимся внизу цветущим садом.       — Какие новости в гареме?       — Только и разговору, что об итальянских гостях: особенно о том мужчине, что мы видели на маскараде, — протянула Нурбану, поправляя складки платья, Михримах же насторожила слух, хотя виду не подала. — Сюмбюль ага говорит, что девушки в гареме оживились, словно от приезда шехзаде, — продолжила итальянка и хоть она ни разу не была свидетельницей такого события, представить себе тысячи восхищённых глаз, направленных на сыновей падишаха, вполне могла. — Никогда не слышала, чтобы предметом сплетен был мужчина — кажется, он всем вскружил голову. Как бы то ни было, этот Марко будет у всех на устах ещё долго, ведь они с женой приняли предложение султана задержаться в Топкапы ещё на пару дней.       Султанша резко повернула голову, перестав глядеть в окно.       — Так они ещё здесь?       — Да, — кивнула Нурбану. — Кстати, о госпоже Эспозито шептались не меньше, чем о её муже. Говорят, что когда ей показывали покои, она пришла в дикий восторг. Хотя я так не думаю: ходят слухи, что во дворце у Гритти у каждого отдельные покои и супруги спят порознь.       — Что же ты сразу не сказала! — нельзя было понять, злилась ли Михримах сейчас или радовалась: тон её был строг, но на лице блуждала улыбка.       — Надеюсь, вы не увлеклись этим итальянцем. Он женат, да и вы...       — Нурбану, — улыбка султанши тут же померкла, а сама девушка, неспешно встав с софы, сложила руки в замок и продолжила. — Ты забываешься. Валиде приказала следить за Великим визирем, ты ведь сама мне в этом призналась. Вчера эта Марта, ничего не подозревая, проговорилась о маскараде. Думаю, мы сможем выведать у них гораздо больше, если постараемся.       Слегка опешив, итальянка всё же робко улыбнулась султанше в ответ и смиренно опустила взгляд. Удивительно, как же она могла забыть, что находится во дворце на правах безвольной рабыни. Разумеется, у себя на родине она тоже не была обласкана, все вокруг то и дело либо попрекали, либо наставляли, но порой девушка могла выделить немного времени для себя, чтобы почувствовать свободу и независимость. Возможно, стоит принять предложение синьоры Эспозито... или Фарнезе, — кем бы она не была на самом деле. Ведь итальянке так не хотелось, чтобы последняя ниточка, что связывает её с прошлым и во многом определяет будущее, оборвалась. Во всяком случае, раскинула Сесилия, ей опять-таки придётся следить за Ибрагимом Пашой, что и так является её непрямой обязанностью.       В это же время гости Топкапы ещё только пробуждались ото сна. Яркий свет, пробившийся сквозь занавеску окна, заставил Чезаре поморщиться и открыть глаза. Первым, что он увидел, был расписной потолок, что привёл мужчину в замешательство, однако Борджиа сразу же вспомнил, что находится в османском дворце. Джулии же рядом не было. Вчера она отправилась гулять по ночному гарему в поисках этой Сесилии — неужели так и не вернулась? Вероятно, её всё же стоило отговорить от этой безрассудной идеи. Приподнявшись на локте, Чезаре оглядел комнату: на небольшом диванчике напротив окна покоилось её платье. Заподозрив неладное, мужчина вдруг услышал слабое посапывание. Повернувшись, итальянец обнаружил Фарнезе сладко спящей на полу возле софы, подперев голову подушкой, вероятно свалившейся вместе с девушкой. Разумеется, Джулия не привыкла спать подобным образом, когда как он, Борджиа, мог спокойно уснуть даже под открытым небом, даже под под моросящим дождём прямо на сырой земле. Мужчине сразу вспомнилось то, как он вместе с османским принцем по имени Джем будучи заложником французского короля Карла VII больше месяца провёл в лагере под Неаполем из-за сильного ливня. Даже Тибр тогда вышел из берегов. К сожалению, принц Джем простудился и вскоре умер, Чезаре же удалось бежать. Это стало своего рода испытанием, первым шагом на пути к тому, чем он хотел заниматься всю свою жизнь — военным делом! Во всяком случае, его брат Хуан, которому прочили подобное будущее, ни за что бы не добился таких успехов, каких достиг он.       Усмехнувшись своим мыслям, Борджиа встал с софы и, неспешно одевшись, ещё раз бросил взгляд на Джулию. Мужчина уже хотел было поднять бедняжку и переместить на мягкую перину, но передумал. Она наверняка тут же проснётся и закатит истерику, очернив его благие намерения своим извращённым умом. К тому же Фарнезе была стервой, коих ещё свет не видывал, а это значит, если не за прежние, то за будущие её деяния, он таким образом отомстит. Пусть помучается немного больной спиной, всё равно любовница его отца была живее всех живых.       Аккуратно закрыв за собой дверь, мужчина направился вдоль по коридору. Гонфалоньер обладал прекрасной памятью, поэтому с лёгкостью нашёл выход на террасу, минуя гаремную часть дворца. Если бы он ненароком там очутился, сдаётся, вместо Книги нашёл бы недолгий приют в качестве обшарпанных тюремных стен, однако эта участь, к счастью, его не постигла. Выбравшись на свежий воздух, Чезаре сделал глубокий вдох и подошёл поближе к невысокому ограждению, за которым открывался прекрасный вид на прилегающий парк и залив Босфор. Продолжительная жара сменилась в Стамбуле долгожданной прохладой. К тому же погода сегодня выдалась слегка пасмурной: голубое небо и солнце заволокло лёгкой дымкой, скорее всего, к полудню следовало ожидать если не грозы, то хотя бы дождя. Именно поэтому Борджиа счёт это прекрасным условием для незаметного наблюдения, поскольку расценил, что любителей прогуляться под дождём будет немного.       Пройдя немного вглубь комплекса, мужчина остановился. Будь он Ибрагимом Пашой, куда бы спрятал Книгу? Личные покои — слишком предсказуемо; гарем или покои членов османской династии — слишком опасно. Кашшафар обладает особым свойством воздействовать на неокрепшие умы, значит, если он спрятан в Топкапы, то спрятан там, куда редко ступает нога человека. Чезаре нахмурился, но в голову так ничего и не пришло.       — Вы с таким интересом изучаете нашу архитектуру, — раздался вдруг позади чей-то женский голос, — что кажется, будто вы за кем-то следите.       Итальянец обернулся и увидел перед собой Михримах Султан. Нурбану, что следовала по пятам за своей госпожой, резко подняла взгляд на султаншу, а потом и на итальянца, но к счастью её бурной реакции никто не заметил. Чезаре тоже не подал вида, что эта фраза привела его в замешательство, а лишь растянулся в улыбке.       — Жемчужина сокрыта внутри, и её, увы, даже шпиону не так-то просто разглядеть, — произнёс мужчина, вложив в ответ двоякий смысл, однако Михримах поняла её по-своему и, смущённо улыбнувшись, опустила взгляд.       Дочь падишаха ступила в сторону, Чезаре последовал за девушкой. Его отчего-то заинтересовала эта невинная простота, которая обладала эта юная особа. В Италии женщина принимает комплимент как нечто само собой разумеющееся или напрашивается на очередной зачастую весьма нескромный.       — Я слышала, вы решили провести во дворце ещё немного времени, — подала голос султанша через некоторое время.       — Верно. Гритти замолвил за нас словечко перед султаном, к тому же моя супруга была не против. Султан Сулейман весьма любознательный человек, интересуется искусством, обладая при этом аналитическим складом ума.       — Ваша жена показалась мне довольно образованной женщиной, — произнесла вдруг Михримах. — И обладающей вкусом, я полагаю. Редко встретишь женщину с такой не выдающейся внешностью, которая бы так умела себя подать.       Борджиа усмехнулся про себя. Интересно, что сделала бы Джулия, услышь она о себе подобное! С Фарнезе шутку плохи: если её брат Алессандро зарекомендовал себя как тихий и дипломатичный человек, то его сестра была его полной противоположностью. Однако иначе бы кардинала Фарнезе просто бы не существовало бы, поскольку мужчина даже не имеет сана священника, а рясу он получил благодаря тому, как искусно Джулия умела раздвигать ноги. Не зря же в народе Алессандро язвительно нарекли Френьезе[1]!       — К счастью, она умеет подать себя без ущерба для мужского кошелька, — ответил Чезаре. И действительно, что ему жаловаться, ведь все свои побрякушки Джулия выпрашивает у его отца, а иногда понтифик и сам не прочь побаловать свою юную любовницу.       — Вероятно, это большой плюс?       — Отчасти.       Михримах остановилась, чтобы рассмотреть бутон розы, что ещё не успел раскрыться, когда как другие уже вовсю цвели.       — У нас женщина не вытягивает из мужа деньги, — произнесла султанша, — муж сам должен предугадывать желания жены. К тому же, наши женщины могут и вовсе не нуждаться в чужих деньгах: турчанкам позволено вести собственное хозяйство наравне с мужчинами...       — Могу вас заверить, в Италии дело обстоит точно также. Наши миры не так уж и отличаются друг от друга.       — Думаете? — вопросила девушка, не поднимая глаз на своего собеседника.       — Несмотря на то, что ваша вера многое запрещает... — Чезаре на секунду запнулся, подбирая слова. — Я слышал, что в Стамбуле есть несколько домов терпимости.       — Истинно верующие не занимаются подобными делами, — немного покраснев быстро выпалила Михримах. — Они ищут путь к созданию справедливого общества. К тому же, возвращаясь к нашему предыдущему разговору, многие обеспеченные женщины не тратят деньги на себя, а открывают вакфы[2].       Наступило молчание. Борджиа застыл на месте, с таинственной улыбкой на устах, глаза же красноречиво говорили о том, что мужчина где-то совсем далеко. Сквозь облака пробился слабый луч солнечного света.       — Вы напомнили мне сейчас Лукрецию, — произнёс вдруг Чезаре, голос его приобрёл тёплые нотки. — Она бывает порой так милосердна, что мне кажется, её благие деяния убедят Господа пустить меня в Рай.       — Лукрецию? — переспросила султанша, подумав, что ослышалась.       — Моя сестра, — поспешил пояснить итальянец. — Единственная, перед кем я смиренно преклоняю колено.       — А как же ваша супруга?       — У моей супруги такая же тёмная и дремучая душа, как и у меня, — ответил гонфалоньер, не спеша прятать улыбку, — мы с ней похожи. Она бесцеремонна, хитра и порой злорадна, хотя в ней много качеств, которым я иногда завидую. Однако в Лукреции больше добра и смирения, чем в людях, которых я когда-либо встречал, и это всякий раз меня удивляет.       Дочь падишаха слабо улыбнулась и опустила взгляд. чувствуя неловкость. Султанше было непривычно слышать, как в её присутствии восторгаются не ею, однако Лукреция была всего лишь сестрой. На самом деле, на месте мужчины Михримах и сама бы расхваливала своих братьев, которых любила всей душой, и за которых переживала не меньше, чем мать. На султаншу украдкой посматривала Нурбану, стоявшая в сторонке, однако слушавшая разговор с некоторого расстояния, прекрасно разбирая каждое слово. Несмотря на это, служанка до сих пор не услышала ничего, касательно того вечера во дворце Гритти или Ибрагима Паши. Значит, она была права: дочь падишаха увлеклась итальянцем, позабыв обо всём на свете.       — А вот и моя супруга, — вдруг произнёс Чезаре, взглянув куда-то поверх головы султанши.       Обернувшись, Михримах увидела, как к ним действительно приближалась Марта Эспозито. Итальянка вышагивала по зелёной траве и, к удивлению Луноликой, как иногда называли султаншу, умудрялась не наступить на длинный подол платья. А ведь обувь гостьи была крайне неудобной, учитывая, что подъём танкетки составлял не менее десяти сантиметров. Платье синьоры казалось воздушным то ли от золотистого цвета, что выгодно оттенял смуглую кожу итальянки, то ли от свободного покроя юбки.       — Дорогая, — Борджиа шагнул вперёд, чтобы поцеловать супругу в щёку. — Как спалось?       — О-о, эта ночь была просто божественной! Ты такой внимательный, спасибо, что спросил, — Джулия натянуто улыбнулась мужчине и обернулась к султанше, задержав секундный взгляд на Сесилии, что стояла у той за спиной. — Михримах Султан, надеюсь, мой супруг не наскучил вам рассуждениями о том, что качество венецианской материи превосходит флорентийскую?       — Нет-нет, — покачала головой султанша, — мы говорили о Лукреции. Ваш муж так восхищается своей сестрой, отчего можно ненароком подумать, что братская любовь затмевает супружескую.       — Ах, Лукреция, — вздохнула Джулия, пропуская последнюю фразу мимо ушей, блаженно прикрыв глаза и растянувшись в улыбке, — прекрасная Лукреция. Самое светлое и ласковое существо в этом безжалостном и эгоистичном мире. К тому же, смею заметить, настоящий эталон красоты. Такие девушки не имеют отбоя у кавалеров. А как она играет на арфе, вы бы слышали! А вы, султанша, умеете играть на музыкальных инструментах?       — Немного, — Михримах уже перестала скрывать своё нетерпение.       — А танцуете? В Италии каждая уважающая себя дама должна уметь танцевать. Это входит в обязательный перечень того, чем представительница знатного рода должна обладать, чтобы стать достойной партией и выгодно выйти замуж.       — У нас для этого есть рабыни, которые и играют, и танцуют. Таким образом, наложницы развлекают нас, свободных людей Османской империи.       Фарнезе улыбнулась как можно искренне, демонстрируя дружелюбие, чтобы ещё больше вывести султаншу из себя. Чезаре, взглянув на обеих девушек, едва заметно закивал. Если бы Нурбану могла прочесть его мысли, она бы непременно согласилась бы с ним. Девушки явно состязались в словесной борьбе. Слава Богу, пока только в словесной. Венецианка вдруг испугалась, внезапный прохладный ветерок вызвал по телу мелкую дрожь. Служанка часто слышала, что гарем, несмотря на множество достоинств, которых восхваляли турки, ими же и очернялись пугающими рассказами об интригах, заговорах и тайных убийствах прямо во дворце. Узнав за недолгое время Михримах получше, Нурбану не сомневалась в том, что та способна на многое. И если для того, чтобы убить своими руками, у султанши кишка тонка, то нанять исполнителя — может.       — Во всяком случае, я думаю, человек всю жизнь должен развиваться, а не угасать в четырёх стенах: жизнь дарует множество шансов — глупо их упускать, — произнесла напоследок итальянка прежде, чем Михримах молча развернулась, чтобы покинуть сад и супружескую пару. Нурбану же слегка помедлила, кинув мимолётный взгляд на итальянку. Она не сомневалась, что последняя фраза во многом была адресована ей.       — Какая у меня ревнивая жена, — протянул Чезаре, когда дочь падишаха скрылась из виду. — Неужели я воспламенил в тебе такие крепкие чувства? Да и с каких это пор ты так полюбила Лукрецию?       — А разве мне нельзя её любить? — наигранно удивилась Джулия, резко повернувшись к Чезаре лицом. — К тому же мне уже давно хочется поставить эту маленькую османскую выскочку на место. Султанша полагает, что раз она пришла в этот мир только ради того, чтобы ею все восхищались, ведь её рождение само по себе благодать. Эта принцесса ничего в своей жизни не добилась, но ходит, здрав нос, будто своими собственными руками вырыла Босфор и построила на его берегу дворец. Да и ты тоже хорош. Кто тебя тянул за язык, сам же рассказал про свою сестру.       — Женщины, — выдохнул Борджиа, мгновенно помрачнев. — Вы утверждаете, что мужчины — дикие животные, не способные обуздать первобытные инстинкты, когда как сами готовы убить друг друга только лишь из-за косого взгляда.