Джинни, будь моей женой!

      Наконец-то удалось выбраться в отпуск. Клятва клятвой, конечно, но и жить на что-то надо.       В этот раз я снова Рэм. И я снова бреду по тому же городу.       В мире все почти точно так же, как и тогда. А ведь прошло четыреста лет с тех пор, как мы с Аубе расстались…       За четыре столетия в мире не так уж много поменялось. Лет этак пятьдесят назад человечество таки взялось за ум и перестало массово производить смывающиеся втулки, но и что-то принципиально новое и высокотехнологичное пока широко не применяется.       И я за четыре столетия сменил много имен и мест работы и жительства. Чтобы людей не сильно пугать.       А этот южный городок с узкими тенистыми улочками вообще не изменился. Ни капельки. Будем надеяться, что это хороший знак.       Дело в том, что недавно ко мне пришло (как я надеюсь) озарение: повторить все так, как было в тот год, и купить кувшинчик в том же магазинчике-киоске. Я даже на ту же работу устроился и дождался отпуска, чтобы увеличить свои шансы.       Так что, в этот раз я снова Рэм. И я снова бреду по тому же городу, по тем же улицам, старательно вспоминая, куда я поворачивал. Да, я даже маршрут повторяю!       Вижу тот самый темный переулок и чувствую, что начинаю волноваться. Теперь не только жадный дьявол над моим левым плечом говорит мне идти туда, ангел над правым с ним полностью солидарен. Успокаиваю себя и иду вперед по темноте, выхожу к магазинчику, все так же стоящему на том же самом месте. «Волшебная лампа»…       Вы знаете, есть такие мелочи, которые, раз появившись, сводят с ума? И угадайте, кого я увидел в магазинчике? Не угадаете!       Немолодого продавца! ТОГО САМОГО! И ничуть не изменившегося! Хоть бы постарел чуть-чуть для вида!       Я от неожиданности впал в ступор. Он, похоже, тоже меня узнал и, кажется, усмехнулся. Но вида не подал.       Я очнулся и стал осматриваться. Почти все кувшины, сосуды и бутыли поменялись; были и те, что остались с моего прошлого отпуска (за четыреста лет я здесь ни разу не был). Но они не изменились с того раза.       И тут я заметил его! Знаете, почему я не сразу его увидел, белого среди в основном коричневых? Потому что он теперь не белый! Белая матовая эмаль потемнела и кое-где откололась, позолота почти вся стерлась. Похоже, ему было очень плохо без меня. Успокаивающе поглаживаю по горлышку. И покупаю его снова.

***

      И снова перелет домой показался мне вечностью.       В этот раз не рву упаковку на мелкие кусочки, мне это не нужно. Мне нужно поскорее достать его оттуда. Чувствую, что улыбаюсь, когда понимаю, что безумно хочу его обнять…       Наконец достаю его на свет и легонько глажу потемневший бок. Сначала ничего не происходит, и я даже успеваю испугаться, что опоздал, но вот пробка исчезает, и из кувшина медленно вытекает струйка темно-лилового дыма. Медленно и словно нехотя, она достигла пола и стала собираться в форме человека. Наконец, дым опал.       Вот только… теперь джинни выглядел, мягко скажем, потрепанным: темные длинные волосы были распущены и запутаны, кожа бледная, потускневшие глаза зомбировано смотрят в неизвестную точку.        - Какое ваше первое желание, господин? – тихо прошелестел его голос. Я вздрогнул: он меня не узнал. Хотя, он все еще смотрит в никуда.        - Аубе? – тихо зову его. Его взгляд, ставший более осмысленным, сфокусировался на моем лице, и мой джинни упал на колени, тихонько всхлипнув. Я осторожно дотрагиваюсь до его головы и легонько поглаживаю его по волосам, стараюсь успокоить. Он же, закусив губу, ластится к моей руке, словно кот. Наконец, я не выдерживаю и порывисто его обнимаю, крепко прижав к себе и прошептав в его лохматую макушку:        - Больше не отпущу… - джинни все так же молча утыкается носом мне в плечо, и так мы сидим какое-то время: молча прижимаясь друг к другу.       Наконец я, насытившись обнимашками, отпускаю парня и торжественно произнес:        - Джинн! Мое первое желание: пусть этот день продлится столько, сколько мне нужно, - как и в прошлый раз. Джинни кивает и, как в тот раз, легко проводит ладонью вверх, рассыпая золотую пыль, улетучившуюся где-то под потолком.        - Желание исполнено, - негромко возвестил меня юноша, кажется, постепенно приходящий в себя после четырехсот лет издевательств. Глядя на него, я тоже немного успокаиваюсь.       Подхожу к нему и помогаю подняться, чтобы отвести к креслу и усадить его. Не удержавшись, снова обнимаю его, слегка потискав и пощекотав бока, и, насладившись его тихим хихиканьем и улыбкой, снимаю его тяжеленные украшения. Затем беру расческу и аккуратно, начиная, как и положено хорошему стилисту, от кончиков, расчесываю его волосы. Сначала получается не очень, и я уже начал думать, что так они останутся навсегда огромным фиолетовым гнездом, но постепенно, прядь за прядью, я смог-таки их распутать и расчесать. Дело осталось за малым – заплети в косу. Не нахожу ни одной резинки, зато нахожу красивый шнурок, которым и перевязываю немного отросшую косу. «Немного», совсем чуть-чуть – была до талии, а стала – до пят. Полюбовавшись на свои труды, встаю и подхватываю пискнувшего Аубе на руки, разворачиваюсь в сторону кухни и пру, так танк (хотя, скорее, как тараноносец), со словами:        - А теперь, как в старые добрые времена, – чай!       Опускаю повеселевшего юношу на пол кухни. И, словно загипнотизированный мерным раскачиванием косы, снова отмираю лишь тогда, когда слышу стук чашки о стол. Джинн садится напротив меня со своей чашкой, и мы спокойно пьем каждый свой чай. Аубе первый допивает и теперь немного обеспокоенно посматривает на меня. Я стараюсь ободряюще ему улыбнуться и поскорее загадать желание. ТО САМОЕ ЖЕЛАНИЕ. Теперь я уверен, что должен загадать именно это, как-никак, у меня были четыреста лет, чтобы обдумать его…       Наконец, и мой чай заканчивается, и я, встав и поманив джинни, иду в комнату. Джинни хвостиком идет за мной; я спиной чувствую его напряженный взгляд. В комнате я разгребаю нам местечко на мягком ковре, собираю небольшое уютное гнездышко из подушек, усаживаю туда парня и сажусь рядом.        - Ты не обязан, - что-то про себя решив без моего ведома, тихо прошептал джинн, уткнув взгляд в одну из подушек. Вздыхаю.        - Я хотел тебя освободить еще четыреста лет назад, - говорю и легонько глажу его по голове. Он поднимает на меня грустный взгляд. А я продолжаю – И я сейчас хочу того же. С маленьким дополнением: хочу, чтобы ты остался со мной на нашу человеческую жизнь.       По его округлившимся глазам я вижу, что он понял, к чему я веду. Улыбнувшись, легко касаюсь его губ, прося разрешения, и, получив его, нежно целую, пока хватает воздуха. Оторвавшись от сладких губ, о которых я мечтал почти пол тысячелетия, я на краткий миг задумался над пробежавшей у меня в голове мыслью. И спросил:        - Аубе, ты хочешь жить со мной вечно, или хватит семидесяти лет?        - Вечно… - тихо-тихо, словно боясь чего-то, прошептал джинни, взглядом прося меня поторопиться с желанием. Что я и делаю:        - Джинни, стань бессмертным человеком, как и я! – джинни вздрогнул и, закрыв глаза, провел руками над своей головой. Золотая пыль в этот раз не стала улетать вверх, она закружила небыстрым вихрем вокруг тела юноши, медленно оседая ровным слоем. Сквозь все медленнее кружащееся золото я видел, что там, где пылинки коснулись одежды Аубе, она растворялась, будто смывалась капельками дождя. В конце концов, на парне остались только тяжелые браслеты-кандалы, а золотая пыль закончилась, растворившись вместе с одеждой. Но я заметил, что браслеты стали словно осыпаться золотым песком, не долетающим до обнаженных теперь колен юноши, а исчезающим, едва оторвавшись от основной массы. Едва улетучилась последняя песчинка, Аубе будто очнулся: залился краской и спешно прикрылся ладошками. Я же подорвался за одеялом, благо, оно лежало недалеко, и накрыл им юношу. Аубе же сидел, улыбался и тер руками глаза, душа в себе всхлипы.       Ну не могу я сидеть и смотреть, как он плачет, пусть даже от радости! Поэтому подсаживаюсь к нему поближе и крепко обнимаю, чувствуя, как меня обнимают в ответ и утыкаются теплым мокрым носом мне в плечо…       Мне так тепло и уютно. Аккуратно укладываю его на подушки, не размыкая объятий, и мы лежим так довольно долго. Малыш постепенно успокоился.       Выныриваю из теплой мягкой макушки уже человека, чтобы задать довольно дурацкий, но упорно мучающий меня вопрос:        - Джинни? А почему одежда растворилась?        - Это все – и одежда, и украшения – атрибутика джиннов. А теперь я – человек, и этой одежды нет.       Киваю, формулируя новый вопрос:        - Аубе, хочешь путешествовать вместе со мной?       Мой джинни улыбнулся и кивнул:        - Хочу!