Заместитель 2-3

Дневник Гунтрама де Лиля 14 октября 2016 года Цюрих     Моя жизнь становится всё чудесатее и чудесатее, по-другому и не скажешь. А может, уже пора перестать искать объяснения всему, что со мной происходит. За последние месяцы я убедился, что в жизни нет никакой логики. Она словно играет со мной в «вышибалы» — я едва успеваю уворачиваться от мячей. Несколько месяцев назад у меня был верный шанс первым выбыть из игры: я попал в больницу и врачи опустили руки. Требовалась пересадка, а подходящего донора для меня не было. Я сдался.  Но я до сих пор жив, а Константин и Альтаир мертвы. Оба были в порядке, а теперь их больше нет.   Я поклялся никогда больше не разговаривать с Конрадом — и вот мы с ним живем вместе (или что-то вроде того) ради наших детей.  Мы даже вместе работаем, в относительном мире и согласии. Он прислушивается ко мне и позволяет делать то, что я считаю полезным для бизнеса. В конце концов, благодаря нашему браку я владею половиной его имущества. За эти месяцы я не слышал ни одной жалобы на свои методы или планы, и наше сотрудничество оказалось плодотворным. После того как Альтаир погиб, я потерял всякий интерес к разводу, а Конрад был достаточно тактичен, чтобы не упоминать о моих отношениях с ним.  С тех пор как я был вынужден вернуться в Цюрих, он не сказал об этом ни слова, и я не вспоминал вслух о своем отце, не желая начинать войну на глазах у детей. Мы с Конрадом просто старались вести себя цивилизованно, пока работали.      Два дня назад мы все вместе ужинали и в десять сумели уложить детей спать (что является впечатляющим достижением для пятницы). Мы правильно сделали, что расселили мальчишек. Они уже не малыши (ну, кроме Кости, но он с этим не согласен), и у Карла и Клауса иные потребности, чем у их младших братьев.  После того как в детских спальнях выключили свет, я впервые за долгое время снова почувствовал себя дома. Может быть, сказалась усталость после споров о времени отбоя, но я был счастлив, что Конрад смог убедить Курта и Костю лечь спать раньше, чем старшие братья.  У нас с ним много взаимных претензий, но не могу отрицать, что он всегда хорошо относился к моим детям.              — Еще один раунд? — спросил меня Конрад, но я покачал головой, потому что не могу пить.  — …подведения предварительных итогов квартала, — пояснил он, и я едва подавил разочарованный вздох. Работать в пятницу вечером (не то чтобы я собирался пойти на дискотеку) — не самая привлекательная перспектива.  — Это действительно необходимо? — спросил я, пока мы с ним спускались по лестнице.  — Ты сам предложил те изменения в учете, — пожал он плечами, и это и в самом деле была моя идея. — Хорошо, что мы частная компания, — добавил он, — в противном случае собрание акционеров грозило бы затянуться надолго.  — Во-первых, ты их одобрил, а во-вторых, так честнее.  — Во-первых, я старею, Гунтрам, а во-вторых, мне бы хотелось, чтобы ты упростил подход. Подозреваю, что бухгалтеры слегка растерялись. И в-третьих, твой метод сложнее любой отчетности, которую нам предстоит подавать в соответствии с Базель III (*1).  — Ладно, я признаю. Он немного более проработанный, чем остальные.  — Это больше похоже на раздутый Базель IV.  — Я всего лишь прояснял ситуацию, просто чтобы знать реальное положение вещей. Нет ничего плохого в активах, взвешенных с учетом риска.  — Скажи это людям в Deutsche Bank. Я предпочитаю оставаться в блаженном неведении до января 2018 года. Если бы мы вели учет в соответствии с твоими предложениями, наш Tier I (*2) был бы... Я действительно не хочу знать, каким.  — Говорит тот, кто буквально сидит на куче золотых слитков и хранит зерно на случай наступления плохих времен (*3), — сказал я ему и обнаружил, что мы уже в библиотеке, а он уже пьет коньяк. Я сел на диван и ослабил галстук.  — Вечные ценности, — пробормотал он и выпил свой бокал.  — Ты же это всё не серьезно, правда?      — Честно? Я ненавижу высокочастотный трейдинг и все виды деривативов. Давать деньги в долг — уже испытание для моих нервов.  Я рассмеялся: — Теперь я, значит, спекулянт (*4).   — Скорее, безумный скальпер (*5), — искренне сказал мне Конрад.  — Я просто стараюсь не отставать от стаи. Называй это зовом предков, звучащим каждый раз, когда Драги (*6) появляется по телевизору. — Я заметил свой собственный ноутбук, «забытый» на журнальном столике (вероятно, его сюда принес Дитер или кто-то еще, потому что я уверен, что оставил его в коттедже), и понял, что Конрад всерьез решил поработать допоздна. — Давай вместе посмотрим, что тут можно сделать, — сказал я, включая эту чертову штуку.  — Было бы очень хорошо. У Стратфорда вот-вот случится нервный срыв, и я не хочу думать о том, насколько большим должен быть его бонус, если это произойдет.  — Его вдове он понравится, — улыбнулся я и открыл файл.  Мы проработали до двух часов ночи, так что новая система была готова к тому, чтобы в понедельник утром испортить всем следующую неделю. Возможно, Конрад был прав: учет нужно упростить и нет необходимости быть настолько честными с ЕЦБ и SFBC (Швейцарская федеральная банковская комиссия. — Прим. пер.).      — Думаю, что она окупится, — сказал я и, клянусь, я не мог пошевелить шеей. Чертов ноутбук. — Завтра вычитаю и передам всем в понедельник.  — Завтра уже настало, — нахмурился Конрад, глядя на часы.  — Я пойду домой.  — Вызову тебе машину.  — Не стоит — свежий воздух мне только на пользу. Приказ врачей, — усмехнулся я. — Это не так уж и далеко. Я лучше пройдусь пешком.  Как обычно, он решил, что ему тоже не помешает прогулка. Мы молча пошли по тропинке. Стояла холодная осенняя ночь; я несколько раз зябко вздрагивал, но он не обращал на меня внимания.  Когда мы переходили пруд, Конрад остановился и перегнулся через деревянные перила, чтобы посмотреть на темную воду, хотя не смог бы ничего разглядеть в тусклом свете. В тишине квакнули одна или две лягушки, и он указал мне на лист Victoria regia, под которым они прятались.  — Ты действительно неравнодушен к лягушкам, — вздохнул я.  — Это жабы, Гунтрам. Erdkröte.  — Ты даже знаешь, где они живут.  — Они мне нравятся, — пожал он плечами. — Когда я был ребенком, они были мне хорошими друзьями, — добавил он.  Я разинул рот. Конрад фон Линторфф возится с жабами в грязи? Я не мог себе этого представить. — Ты с ними играл? — спросил я.  — Иногда. Я больше с ними разговаривал, чем играл. Это началось через год или два после смерти моего брата, — ответил Конрад. — Но они мне не отвечают, — быстро добавил он. — Это утешает, — сказал я.  — Думаешь, я сошел с ума? — спросил он меня, и я не знал, что ответить.  — Нет, — вздохнул я. — Ты скала здравомыслия в море дерьма и делаешь всё возможное, учитывая обстоятельства. Я больше не сержусь на тебя.  Вот я и сказал это. Несмотря на то, что мы пережили вместе, и всё горе, которое он причинил мне, я не питаю к нему ненависти и не хочу мстить за отца. Сперва мой гнев и ярость растворились в разочаровании и печали, а теперь, после того как он морально поддерживал меня, когда был убит Альтаир, и эти чувства тоже растаяли. Сейчас, возможно, я могу назвать нас друзьями. Раньше мы знали друг друга только как любовники, и, честно говоря, то, что ты чья-то лучшая половина, сильно влияет и на тебя, и на него. Ты боготворишь своего возлюбленного, и ошибки, которые ты простил бы любому другому человеку, в его случае становятся непреодолимым препятствием. А когда вы просто хорошие друзья, это дает вам преимущество в установлении нормальных отношений. Взять, к примеру, Конрада и Фердинанда: они каждый день ругаются, как две старые бабки, уже более сорока лет и до сих пор остаются лучшими друзьями. Если Конрад опаздывал на ужин, это было для меня как Первая мировая война — я начинал представлять себе тысячи вещей, которые могли задержать его, например, встречу с каким-нибудь горячим парнем из ЕЦБ (ага, конечно). Теперь я смеюсь над своей ревностью и страхами, потому что во все те разы, когда он был в России, — а я думал, у него была настоящая вечеринка, — одна лишь картина того, как он «ухаживает» за русским президентом, заставляет меня хихикать.  — Меттерних сказал то же самое о себе, но в более изящной форме. Спасибо, — проговорил Конрад серьезно и смущенно — так он реагирует всякий раз, когда кто-нибудь делает ему комплимент. Думаю, в детстве его редко хвалили.  Мы долго молчали, глядя друг на друга. Тишину нарушало лишь кваканье лягушек, и от всего этого у меня закружилась голова. Мне нужно было домой.  — Извинения или просьбы о прощении мало помогут, так ведь? — спросил Конрад, когда я развернулся и пошел домой.  — Это стало бы хорошим началом, — тихо сказал я и оглянулся, чтобы посмотреть на него. — Ты действительно жалеешь о том, что сделал? — Я жалею не о том, что сделал, а о том, как это отразилось на тебе. Я всегда буду сожалеть о боли, которую причинил тебе, но я должен был прежде всего думать о тебе и мальчиках. Для меня семья на первом месте, Гунтрам.  Я быстро пошел к дому, слыша, как он идет за мной. Что я мог ему сказать? Ничего и всё.      Простить его сложно, потому что для этого много чего надо забыть.  Но, с другой стороны, ему тоже есть что простить мне.  Он догнал меня метров за триста до коттеджа. Я замедлил шаг и позволил ему идти рядом. Отперев дверь, я пригласил его внутрь.  — Я дам тебе стакан воды, а то ты запыхался, — сказал я ему, и он поморщился.  — Лучше чаю. На улице холодно и сыро, — сказал он мне небрежно, и я раздраженно прикусил губу, потому что не успел я оглянуться, как он уже осматривал мое жилище, особенно картины, словно сердитый директор школы.  Я пошел на кухню и заварил нам чай.      — Это еще кто? — спросил он меня, хмурясь при виде портрета какапо Билла в окружении его любимого леса.  — Местная новозеландская птица.  — Она... странная. Несуразная. Напоминает мне кого-то. — Половину твоего консультативного совета в банке. Эти птицы живут больше восьмидесяти лет, любят секс и едят всё, что достанут, — кисло сказал я, ставя перед ним кружку. — Ага, я знаю, о ком ты говоришь, — он забрал чашку (мою), сел на диван и принялся за чай. Я взял «оставшуюся» кружку и тоже сел, потому что если уж он что-то начал делать, то его с места не сдвинешь.     Внезапно раздался гром и полил сильный дождь. Дом окружила плотная водяная завеса, сквозь которую сверкали молнии, яркими трещинами расколовшие небо.  — Как ты собираешься добираться домой? — спросил я.  — Могу я воспользоваться твоей машиной? — Конечно — можешь вернуться в замок и забрать ее из гаража.  Он насупился и достал телефон: — Пора будить крепостных.  — В три часа ночи? Конрад, ты не соображаешь, что творишь, — ухмыльнулся я.  — Если Бейонсе так делает, я тоже могу.  — У Бейонсе в тысячу раз больше обаяния, чем у тебя, — улыбнулся я ему. — Можешь оставаться здесь, пока дождь не кончится или пока сербская армия не высадит мою дверь, решив, что я тебя убил.  — Ты не устал? — Я валюсь с ног и иду спать.  — Я буду тут, на диване. — Честно говоря, он очень хорошо умеет изобразить мученика. — С моей спиной.  Я вздохнул. Громко, но он, похоже, не понял.  — Ладно, можешь лечь со мной на кровати, а то еще засудишь меня, если что-то случится с твоим межпозвоночным диском. Поверх одеяла.  — Спасибо. Я пошел в ванную, переоделся в пижаму, почистил зубы и понял, что чувствую себя как побитая собака. Умылся холодной водой, но лучше мне от этого не стало.      Вернувшись в спальню, я обнаружил, что Конрад все еще полностью одет.  — Мы были вместе больше пятнадцати лет. Не время начинать стесняться, Конрад. Я не скажу судье по разводам, что мы вместе лежали в постели. — Я подавил зевок и залез под одеяло на своей стороне кровати. — Вряд ли тебе будет удобно в этой одежде и без обуви.  Конрад снял пиджак, галстук и туфли и лег рядом на кровать, не касаясь меня.  Я закрыл глаза и, почти засыпая, услышал его слова:  — Я не хочу с тобой разводиться.  Я повернулся к нему в темноте.  — Почему нет? Ты избавишься от меня, и всё снова будет твоим. И я больше не стану лезть в твои дела. Развод — единственное, что я у тебя прошу. — Я не хочу с тобой разводиться и буду драться в суде, если ты попытаешься это сделать.  — Ты не устал от меня? — спросил я. — В настоящее время мы всего лишь вынужденные деловые партнеры, и это партнерство ни к чему нас не приведет.  — Я не согласен.      Конрад порой может быть невероятно упрямым.  — Ты тоже должен хотеть развода, — бросил я. — Я был с Константином и Альтаиром почти одновременно. И остался бы с ним, если бы не вмешался этот треклятый Дима Клячко. Где твое чувство собственного достоинства? — Ты все еще любишь его? — спокойно спросил он.  — Да! Люблю. — Я не могу говорить тебе, что думать.  — Мы разводимся. Я переезжаю в дом отца в Цюрихе, а ты можешь навещать моих сыновей столько, сколько захочешь, — разозлившись, заявил я, потому что он сводил меня с ума. — Я не буду возражать против твоих визитов. Просто подпиши бумаги.  — Разделить наших мальчиков? Нет, не думаю, — он покачал головой и сморщил подбородок (не знаю, как это вообще возможно), как делал всегда, когда на чем-то настаивал. — Я не ревную к мертвым людям, Гунтрам. Это бессмысленно. Для меня вопрос закрыт. Но разрывать узы между братьями, по моему мнению, неприемлемо. И прежде чем ты додумаешься до того, что они будут у тебя в будни, а у меня по выходным, я говорю нет.      Меня потрясли его слова. Альтаир мертв, и Конраду больше нет дела до наших с Альтаиром отношений? Мистера Ревность ничего не волнует? Бывало, он ревновал меня даже к Мопси, потому что я позволял ей спать со мной на диване, когда его не было рядом.  — Я тебе не верю, — заявил я. — Чему не веришь? Что я не ревную или что этот вопрос для меня закрыт?  — И тому и другому. Я слишком хорошо тебя знаю.      — Не собираюсь тратить свою энергию на то, что не могу изменить. Хотя до сих пор не понимаю, как Репин согласился, чтобы этот человек был рядом с тобой, но их обоих уже нет, и ты ничего не можешь с этим сделать.  — Я даже не попрощался с ним, — сказал я, чувствуя комок в горле. — Альтаир не заслужил такого конца. Он... — мой голос сорвался.  Конрад молчал.  — Ты, наверное, облегченно вздохнул, когда его убили, — надавил я на него.  — Возможно, ты мне не веришь, но я не рад его смерти. Он искренне заботился о тебе и сделал все возможное, чтобы спасти твою жизнь. Конечно, мы были врагами, но благородство обязывает.  — Верю, — с тяжелым сердцем сказал я. — Это характерно для тебя. Ты уважаешь своих врагов и даже восхищаешься ими.  — Не всеми. Шейх был скорее соперником, чем врагом, и он играл честно, что редкость в нашем мире.  — Ты ненавидишь меня за это, ведь так? — Вовсе нет. Я даже не сержусь. Это случилось после того, как ты разорвал наши отношения. Когда мы были вместе, ты не изменял мне. В каком-то смысле я понимаю, что тебе нужно было плечо, чтобы выплакаться.  Я с сомнением отнесся к его словам, потому что знаю, как он играет. Конрад, прощающий всё просто ради любви? Ну конечно. Свиньи умеют летать. — Не сердишься? Правда? — я фыркнул. Да, нехорошо с моей стороны. — Я скучаю по нему каждый день. Мысль о том, что я больше никогда его не увижу, медленно убивает меня.  Я никак не ожидал, что он протянет руки и обнимет меня, словно одного из наших детей. Он баюкал меня, как младенца, и вместо того чтобы оттолкнуть его, я тоже обнял его, уткнулся лицом в его грудь и зарыдал, выплакивая все непролитые слезы. Я думал, что никогда не остановлюсь.  Конрад молчал, только прижимал меня к себе, и его тепло успокаивало. Не знаю, как долго я так лежал; его объятья напомнили мне те времена, когда мы были по-настоящему вместе: если я чего-то боялся, он обнимал меня, не говоря ни слова, или когда он так уставал, что у него не было даже сил попросить, я обнимал его.  Да ему и не нужно было просить, потому что я понимал всё с одного взгляда. Когда-то мы были настолько близки.  Прижавшись к нему так, что между нашими телами почти не было зазора, я положил руку ему на талию, чувствуя его теплое дыхание у себя на лбу и его руки, которые успокаивающе гладили мою спину. Через некоторое время я перестал плакать, но он не разомкнул объятий, да мне этого и не хотелось. Когда дыхание у меня выровнялось, я наконец отпустил его.  — Почему я всё еще тебе нравлюсь? После Альтаира и Константина?  — Потому что ты был со мной, когда я больше всего в этом нуждался. Ты никогда не предавал и не отворачивался от меня, — серьезно сказал Конрад. — Я не могу этого забыть. Меня обуревала ярость, но я не смог возненавидеть тебя, хотя и пытался.  — Ты всё еще любишь меня? — Да. Больше, чем собственных детей, — грустно сказал мне Конрад. — Я люблю тебя с тех пор, как впервые увидел. Ничто, кроме твоего предательства, не сможет этого изменить.  — Я никогда не предавал тебя, — боже, я был морально измотан, не считая физической усталости и печали. — Мы двигались от плохого к худшему. Я влюбился в Альтаира по уши, как подросток. Не знаю, что произошло у меня в голове, когда я узнал правду о смерти отца. Тогда всё и полетело кувырком. — Его... смерть никогда не входила в мои намерения, но в тот момент слишком многое было поставлено на карту. Я не горжусь тем, что мне пришлось сделать, но я беру на себя полную ответственность и приму наказание.  — Наказание? Это что-нибудь изменит? — спросил я. Если его жизнь и жизнь моих мальчиков будет разрушена, это всё равно не вернет моего отца.  — Только если ты так решишь. Ты был на моем месте и не понаслышке знаешь, как тяжело со всем этим справляться. Многое было на кону, мне требовалось принять решение, и я расставил приоритеты. — Вокруг нас плещется море дерьма. Мы буквально тонем в нем, — сказал я и непроизвольно прижался к нему.          — Началась буря, грядут темные времена. Нам придется принимать сложные решения. Я не хочу сейчас тебя терять.  Я глубоко вздохнул. Может, пора всё ему рассказать. Так я и сделал. — Я должен ненавидеть тебя за то, что случилось с моим отцом, но я не могу во всем винить только тебя. — Я услышал его вздох и прижал ладонь к его губам. — Меня больше пугает, что ты ненавидишь меня за то, что я сделал потом.  — Нет, никогда. — Не сейчас, но через несколько месяцев или лет ты начнешь думать об Альтаире и Константине и возненавидишь меня всей душой.  — Ты будешь ненавидеть меня за судьбу своего отца? — Нет. Не думаю, что это полностью твоя вина. Меня он тоже обманул, несмотря на то, что ты дал ему второй шанс.   И это действительно так. Бог свидетель, как тяжело было вернуть Энрико и остальных в Орден. Их бунт против Ордена — дело рук Мишеля. С того момента, как мой отец заговорил об этой проклятой чаше, всё покатилось под откос. Я должен был предвидеть такой поворот, но я ничего не замечал, поглощенный безумным желанием вернуть себе настоящую семью. Так что я тоже виноват. Мы с Конрадом облажались. Признаваться в этом тяжело, но отрицание правды нам нисколько не поможет.  — Ты и в самом деле не ненавидишь меня за это? — снова спросил Конрад.  — Я был в ярости, узнав, что ты лгал мне все эти месяцы. Если бы ты сразу сказал правду, я бы взбесился, скорее всего уехал бы из дома, но я бы никогда не зашел так далеко. Как я мог чувствовать, что мои дети и я в безопасности, если мои собственные друзья убили моего отца?  — Гунтрам, мы не хотели этого, но были вынуждены действовать, прежде чем наши союзники обрушились бы на тебя и наших детей. Они считали, что всё это — дело твоих рук. Но мы знаем, что ты всегда был на нашей стороне, и всё время знали, кто предатель.  — Мой отец не имел никакого отношения к тому американскому дерьму. — Да, но он воспользовался ситуацией. Он манипулировал тобой!  — Да знаю я! — крикнул я. Мне потребовалось несколько раз медленно вздохнуть, чтобы успокоиться. — Он рискнул моей жизнью и жизнью Курта, — сказал я уже тише. К счастью, у Конрада хватило деликатности промолчать. Меньше всего в этот момент мне нужно было услышать от него: «А-я-тебе-говорил». — Я бы никогда не поступил так со своим сыном. Господи, что за человек произвел меня на свет?!  — Не суди его так строго. Он воспитан иначе, чем ты. Я получил такое же воспитание, и ты видел, что оно сделало с нами. Меня учили в первую очередь думать о своем роде и об Ордене, а потом уж обо всем остальном. Мы с ним оба — часть давно ушедшего мира.  — Я так не думаю, — сказал я и погладил его по щеке, потому что мне действительно больно слышать, когда он говорит о своем детстве. Должно быть, это был настоящий ад. — Для меня тоже мои дети превыше всего.      — Твои дети, а не род Мариньяков, — сказал он, и это правда. — Возможно, однажды ты простишь меня.  — Я простил тебя тогда, когда вернулся в Цюрих. Хотя я злился из-за того, что ты забрал моих детей из Новой Зеландии, теперь я понимаю, что им было бы небезопасно в Абу-Даби, — признал я. Если бы я умер тогда, кто бы о них позаботился? Уверен, власти никогда бы не отдали их Конраду. Не сомневаюсь, что Альтаир защитил бы их, но его убили.      — Спасибо, — мягко сказал он мне, и все мои барьеры рухнули.  — Вопрос в том, — решился я, — сможем ли мы снова быть вместе? — Это самое большое мое желание. От его слов с моих плеч словно спал огромный груз, и я, больше не думая, поцеловал его.     Знаю, что я поступил нелогично и ненормально, но мне это было нужно.  Он ответил мне, и мы принялись целоваться с таким жаром, что обязательно начали бы трахаться, если бы Конрад не оттолкнул меня в тот момент, когда я расстегивал его рубашку.  — Притормози. — Что?     — Ты прощаешь меня, возвращаешься ко мне, а через два года опять дашь мне от ворот поворот, — очень серьезно сказал он, и я изумленно уставился на него. — Я только что простил тебя, ты — меня, мы собирались... ну ты знаешь… а теперь ты опять начинаешь что-то выдумывать? Именно сейчас? — выпалил я. Невероятно!      — У нас всегда одно и то же. Я облажался, потом ты облажался. Мы ссоримся, прощаем друг друга, и все повторяется заново. Замкнутый круг. — Всё как у всех, — фыркнул я. Он это серьезно?! — Нет, другие пары не заходят так далеко, как мы. В нашем случае это похоже на сумасшествие. Мы не умеем вовремя остановиться.  Прошу прощения? Это говорит человек, который вышвырнул Стефанию из дома, потому что она «не справилась с ситуацией»?  — Каждый из нас надеется на то, что другой в конечном итоге простит ему его проступки. — Это называется любовью, — я начинал закипать. Конрад ступил на тонкий лед и должен был это понимать.       — Нет, любовь это то, что не позволяет людям причинять друг другу боль. Про нас такого не скажешь. Ты всегда отвечаешь мне с размахом. Я люблю тебя всей душой и хочу провести с тобой остаток своей жизни, но я боюсь твоих реакций и того, как ты играешь с моими чувствами. Это первое, что я сказал тебе, когда мы встретились, но ты до сих пор так себя ведешь, и я не знаю, как это прекратить.  — Может быть, я не был бы такой занозой в заднице, если бы ты не вел себя, как псих, желающий всё на свете контролировать! — сердито прорычал я. Ну как всегда: я чудовище, а он — бедный растоптанный цветок! — Мне бы не приходилось всё контролировать, если бы ты перестал вести себя как пасхальный кролик, а потом плакать из-за того, что люди хотят отобрать у тебя шоколадные яйца. Сегодня у нас с тобой la vie en rose (жизнь в розовом цвете. — фр.), а завтра — Верден (*7).             Это было самое странное сравнение, какое я когда-либо слышал. Я разинул рот. Что дальше?  Но это его не остановило. — Хватит изображать из себя чертова ангелочка; признай наконец, кто ты есть и что делаешь, — у него хватило наглости сказать мне такое.  — Я очень хорошо знаю, кто я. Наши проблемы — в твоей постоянной лжи. Твои скелеты в шкафу еще не закончились? — парировал я.  — Если я и скрываю некоторые факты, то это для того, чтобы наши отношения не были отравлены твоим ханжеством. Замечательно, теперь ты смотришь на меня тем самым взглядом.  — Тем самым взглядом? — в изумлении переспросил я.  — Да, надменным взглядом самопровозглашенного святого.  Я был шокирован — Конрад никогда не говорил со мной подобным образом и не использовал такой тон. Случалось, мы кричали друг на друга, но он никогда не оскорблял меня. — Ну, по крайней мере, ты не назвал меня королевой драмы, как Константин, — вскипел я.  — Драма — прямой результат моих предыдущих слов.  — Видимо, тебе известно, как исправить мою склонность к ханжеству, чтобы мы жили долго и счастливо.  Меня расстроил его тон, но он был отчасти прав. Конрад лжет, потому что я, прекрасно сознавая, кто он и что делает, жду от него, чтобы он вел себя как Мать Тереза. Если честно, я никогда не принимал его таким, как есть. Мне всегда хотелось изменить его или мир в соответствии со своими мечтами. Но это фантазии, и пора с ними расстаться. Я слишком взрослый, чтобы до сих пор верить в сказки.  Конрад долго наблюдал за мной и, думаю, почувствовал, что мой настрой изменился, потому что он снова заговорил со мной тем голосом, от которого у меня всегда мурашки шли по спине.  — Это наша последняя попытка. Больше никаких вторых шансов. Может быть, на этот раз мы лучше позаботимся о том, что имеем. Если кто-то из нас облажается, мы расстанемся. Навсегда.      — Навсегда? Это нелепо. Никто так не делает. — Навсегда, — подтвердил Конрад, и я знал, что он твердо решил. — Мы надеемся на способность друг друга прощать и топчем нашу любовь. Она — нечто драгоценное и редкое, но мы оба относимся к ней как к тряпке. Мы принимаем ее как должное, в то время как должны бережно взращивать ее. Меня поразило услышанное, но это было самое приятное, что он мне когда-либо говорил.  — Больше никогда никакого второго шанса? Даже если я всего лишь оставлю карандаши на постели?  — Не забывай их убирать, потому что если я найду их на своей стороне кровати, то выставлю тебя из спальни.  — Я выброшу твою обувь в помойку, если когда-нибудь снова наступлю на нее.  — Договорились, — ответил Конрад. — Я больше не буду скрывать от тебя информацию.  — А я не отберу твою работу, — я нервно улыбнулся. — И убью тебя, если ты когда-нибудь посмотришь на другого мужчину или женщину.  — Аналогично, — он тоже улыбнулся мне.  — Может быть, то, что ты говоришь, не так уж и безумно. Мы постоянно всё портим.      — Мы должны обращаться с нашей любовью бережнее, копить ее и не транжирить понапрасну, словно завтра не наступит.  Я улыбнулся шире и не мог не сказать: — Ты банкир, ты должен кое-что знать о накоплении.  — Я знаю всё, что нужно знать о накоплении. Одно драгоценное мгновение за другим...  Он так нежно поцеловал меня в лоб, что мое сердце растаяло и остатки горечи рассеялись.  — Если повезет, мы станем рачительными хранителями любви, — я поцеловал Конрада в губы и, поймав его дыхание, обмер от счастья.  — Это сделало бы меня счастливейшим человеком из живущих. Конец Июль, 2016 Примечания переводчика (1) Базель III, Базель IV — документы Базельского комитета по банковскому надзору, содержащие методические рекомендации в области банковского регулирования. (2) Tier I — норматив достаточности базового капитала банка. (3) Предполагаю, что Гунтрам имеет в виду, что золото — низкорисковый актив и поэтому их Tier I в любом случае будет хорошим. (4) Биржевой спекулянт — лицо, пытающееся предугадать колебание цен и стремящееся получить прибыль путем покупки или продажи биржевых контрактов. (5) Скальпинг (от англ. scalping — снимать скальп, срезать верхнюю часть), пипсовка — сленговое название одной из стратегий внутридневных спекулятивных операций на фондовом, валютном, товарном рынках, особенностью которой является закрытие сделки при достижении небольшой прибыли в несколько пунктов («пипсов»). Как правило, сделка при этом совершается в небольшой промежуток времени, типичной длительностью от нескольких минут в конце XX века до долей секунды в XXI веке.  (6) Марио Драги — председатель Европейского центрального банка в 2011—2019 гг.  (7) Битва при Вердене, также Верденская мясорубка — совокупность боевых действий немецких и французских войск во время Первой мировой войны на Западном фронте, проводившихся с 21 февраля по 18 декабря 1916 года. Одна из крупнейших и одна из самых кровопролитных военных операций в Первой мировой войне, вошедшая в историю как хрестоматийный пример войны на истощение (Википедия).