Круглосуточно

Сехун не отвечает на звонки, и Чунмёну неловко и обидно. Он едва не заблудился в незнакомом районе и теперь стоит у двери чужой квартиры, не зная, ждут ли его там. Ждет ли его Сехун. Чунмён закусывает губу, топчется на месте и то протягивает руку к дверному звонку, то опускает ее, сжимая ладонь в кулак. Он еще раз проверяет телефон, но ни пропущенных вызовов, ни сообщений нет. Чунмён вздыхает и решается: жмет на кнопку звонка резко и недолго, словно от этого будет не так горько, если Сехун ему не откроет. Но Сехун распахивает дверь почти сразу. Хватает Чунмёна в охапку и втягивает в маленькую прихожую, ставит его куда-то под вешалку, заглядывает в лицо. У Сехуна глаза провинившегося щенка, и Чунмён фыркает, снимает со спины рюкзак и дергает молнию на куртке. - Прости-прости-прости, - тараторит Сехун, пытаясь помочь ему раздеться. Но своей суетливой горячностью он только мешает, поэтому Чунмён мягко отталкивает его и раздевается сам. И только повесив куртку на вешалку и поставив кроссовки на полку, он разворачивается к Сехуну, воинственно складывает руки на груди и хочет потребовать объяснений, но так ничего и не говорит. Потому что стоящий напротив Сехун – удивительный. У него растрепанные волосы, припухшие после долгого сна глаза и широкие плечи под тонкой футболкой. Чунмён впервые видит его таким: не аккуратным и завернутым в строгую рубашку, как полагается продавцу, а домашним и настоящим. Живым. - Прости, - просит Сехун снова. – Я проснулся минут десять назад, и когда понял, что проспал, хотел тебе позвонить, но испугался. Сидел, как дурак, с телефоном в руках и смотрел на одиннадцать пропущенных. Мне очень стыдно, правда! Не сердись. - Я уже не сержусь, - Чунмён касается его запястья. – Все нормально. Сехун улыбается несмело и перехватывает его ладонь, подносит к своему лицу и робко трется об нее щекой. Чунмён краснеет, высвобождает руку и щиплет Сехуна за нос. Сехун морщится и клацает зубами в опасной близости от Чунмёновых пальцев, а тот дует губы и щиплет его еще раз, но уже – за бок, а потом пытается за живот, но оказывается, что у Сехуна не за что уцепиться. - Ого, - завистливо вздыхает Чунмён и тычет пальцем в напряженный пресс. – Хочу так же. - Потягаешь магазинные коробки, понаклоняешься вдоль полок годик, и будет так же, - смеется Сехун. Чунмён бормочет что-то неразборчивое, дергая его за край футболки. Когда очередной дерг получается особенно сильным, футболка выскальзывает из пальцев и подскакивает вверх, на мгновение обнажая светлую кожу. - Ой, - выдыхает Чунмён. - Ой, - повторяет он, когда Сехун притягивает его совсем близко. Рука на талии смущает Чунмёна и делает счастливым одновременно. Он заглядывает Сехуну в лицо, и едва удерживает третий «ой», потому что алые щеки выдают и Сехуново смущение. Словно в подтверждение его догадки, Сехун шепчет: - На самом деле я очень нерешительный. Мне сложно сделать первый шаг, но… между нами уже не осталось места, и если ты привстанешь на цыпочки… Чунмён тянется вверх так поспешно, что Сехуну приходится хихикать уже в поцелуй, который получается смазанным и неловким. А потом они просто стоят и смотрят друг на друга. И Чунмён, который видел полсотни дорам и всегда плевался на таких романтичных моментах, совсем не чувствует себя глупо. Он думает, что это из-за Сехуна: рядом с ним даже самое странное кажется правильным. За все двадцать два года своей жизни Чунмён впервые почувствовал такую безграничную симпатию к кому-то, такое невыносимое желание довериться и доверять, а еще – не просто взять чужого тепла, но отдать взамен гораздо больше. Может, всего себя. Без остатка. И теперь каждый его день, как и Сехун, - удивительный. Чунмён утыкается Сехуну в грудь и бездумно гладит его шею кончиками пальцев. Это тоже – впервые, но безумно приятно. Чунмён движется наощупь, наугад, методом проб и ошибок, полагаясь на интуицию, потому что у него еще нет опыта быть с кем-то, любить кого-то и встречаться как самая настоящая парочка, пусть тайно и осторожно. Но Сехун готов помогать, и для Чунмёна его готовность перевешивает все страхи и сомнения. Он легко тянет Сехуна за волосы на затылке и напоминает, зачем пришел: «английский», потому что ему кажется, что они могут простоять так целую вечность. Не то чтобы Чунмён против, но в вечность можно уместить еще кучу интересных и полезных дел. И сначала необходимо начать с дел полезных, а потом… Чунмён улыбается своим мыслям, трется носом о футболку Сехуна и, судя по тому, как тот крепче прижимает его к себе, - делает все правильно. - Английский, - вздыхает уже Сехун. Он отпускает Чунмёна нехотя, но тут же берет его за руку и тянет в квартиру. Квартира оказывается маленькой: две комнаты и кухня. Светлые стены, минимум мебели, вытертое дерево пола – все гораздо скромнее того, к чему привык Чунмён в собственном доме. Он осматривается с вежливым любопытством, Сехун стоит рядом и наблюдает за ним, а потом начинает тихо: - Скромно, но… - Мне нравится, - быстро говорит Чунмён и улыбается. – У тебя очень чисто. Сехун улыбается в ответ и пожимает плечами. - Здесь, - он обводит рукой комнату, в которой они стоят, - спит отец, когда приезжает. Он работает вдоль побережья. Ну, знаешь, помогает в портах или на судах... Как придется в общем. Раньше у нас тут стоял телевизор, но он сломался, а новые такие дорогие. Да и времени его смотреть у меня особо нет, сам понимаешь. Чунмён понимает, и ему становится стыдно. Не за Сехуна, а за себя: он раньше почти не задумывался о том, как живут те его сверстники, у которых нет обеспеченных родителей, оплаченной наперед учебы в колледже и престижного рабочего места в перспективе. Теперь Чунмён видит все своими глазами, и не знает, что сказать, потому что уверен, что Сехуну не нужны ни слова жалости, ни слова утешения. Они прозвучат нелепо и обидно, а обидеть Сехуна – это самое глупое, что он может себе позволить. - Покажешь мне свою комнату? – просит Чунмён. Сехун кивает и ведет его дальше. Комната у него совсем маленькая, в ней стоят только большой шкаф и письменный стол. - Тут я занимаюсь и сплю, - Сехун приваливается к дверному косяку плечом, а Чунмён замечает тетради на его столе и спрашивает: - Можно? - Можно. Чунмён открывает наугад первую и смешно морщит нос. Математика. Его самый страшный кошмар. - Все это ты решал? – бормочет он, водя пальцами по ровным рядам цифр. - Ну а кто еще? – Сехун смеется. – Мне нравится математика. В ней есть система. А вот английский… совсем не мое. Теперь он морщит нос, а Чунмён горячо возмущается: - В любом языке тоже есть система! Просто в каждом своя. Я тебя научу! - Я не сомневаюсь, - Сехун подходит к нему в три быстрых шага и обнимает со спины. Чунмён роняет тетрадку на стол и замирает. Надо бы вывернуться из крепких рук, посмотреть строго (пусть и снизу вверх) и заставить принести из прихожей рюкзак с учебниками, чтобы начать первое занятие, но Сехун гладит пояс его джинсов и шумно дышит в макушку так, что никаких сил не хватит отказаться от этого прямо сейчас. Чунмён только выдает беспомощное: - Ну и кто тут нерешительный? Сехун смеется совсем по-мальчишески и тискает Мёна за бока. Чунмён легко хлопает его по рукам, и готов поддержать шутливую возню, но живот Сехуна считает, что наступил самый подходящий момент дать о себе знать громким урчанием. - Ох, - Чунмён поворачивается к Сехуну лицом. – Ты же встал недавно. И тебе надо поесть. - Давай сначала английский, а потом – завтрак? - Нет, - Чунмён решает быть непреклонным. – На пустой желудок заниматься бесполезно, будешь думать не о произношении, а о еде. Так что веди меня в кухню, только сначала захвати мой рюкзак из прихожей. - Хорошо-хорошо, - Сехун улыбается губами, глазами, всем собой, - ты очень грозный сейчас. Но почему мне совсем не страшно? - Дурак, - Чунмён смущенно опускает глаза. * Кухня в Сехуновой квартире тоже маленькая и чистая. Чунмён трогает пальцем пружинку-усик пластмассовой бабочки на холодильнике. Бусина на конце усика стукает о блестящую поверхность двери, и Чунмён, не удержавшись, трогает снова. Это совсем по-детски, но завораживает. - Твой рюкзак, - Сехун, подавив смешок, трогает задумавшегося Чунмёна за локоть. - Спасибо, - Чунмён поворачивается, сбрасывая наваждение. Забирает рюкзак и достает из него плотно обмотанный полиэтиленовой пленкой сверток. - Вот, - он протягивает его Сехуну, - я купил его специально для тебя. - Это мясо, - добавляет он, увидев замешательство Сехуна, - ну, для самгёпсаля. На завтрак, наверное, слишком, но один разок можно ведь? Тебе нравится самгёпсаль? Я просто не знал, что взять, и… Сехун закусывает губу и ковыряет пальцем отставший край пленки. Хмурится и говорит: - Спасибо, но у меня нет гриля, чтобы его приготовить. - О, - Чунмён теряется и нервно дергает молнию на рюкзаке. – Я не подумал… Прости. - Тебе не за что извиняться, - Сехун улыбается только уголком рта. – У меня есть сковородка. Получится не совсем то, но тоже неплохо. Он старается говорить весело, но Чунмён видит, что глаза у него не улыбаются, и от этого сжимается сердце. Неуютная тишина, повисшая в кухне, становится между ними стеной. Чунмён чувствует ее почти физически и ему тошно, неловко, паршиво. Он редко совершает ошибки, и признаваться себе в том, что не подумал лишний раз и сделал глупость – мучительно. Чунмён хотел порадовать Сехуна чем-нибудь вкусным и вспомнил о любимом блюде своей семьи, но забыл, что Сехун – это подработка в круглосуточном магазине, квартира в дешевом районе и отец, который постоянно в разъездах. Чунмён думает так и тут же готов надавать себе пощечин, потому что – нет. Нет, нет, нет. Его Сехун – это родинка на шее, потрясающая улыбка и теплые объятия. И ничего больше не имеет значения. Из них двоих - только Чунмён такой нелепый, нечуткий и недогадливый. Внутренняя борьба и разочарование в самом себе отражаются на его лице. Он шевелит беззвучно губами, ругая себя, и не замечает, как Сехун смотрит на него – затаив дыхание. - Ты меня удивляешь, - говорит он Чунмёну. Чунмён вздрагивает и роняет рюкзак. Хочет сказать, что удивительный - Сехун, хочет покаяться в чем-то, попросить за что-то прощение, расписаться в собственной никчемности, но губы накрывает широкая ладонь. - Не усложняй, - серьезно просит Сехун. – Не думай, что обижаешь меня, если ведешь себя так, как привык. Мы выросли в разных условиях, и между нами неизбежно будет возникать куча вот таких дурацких моментов. Но, черт, я готов с этим мириться, потому что ты мне нравишься. Очень нравишься, Чунмён, и меня тоже напрягает вся эта неловкость. Я не могу контролировать свои эмоции, но среди них правда нет обиды. Ни на тебя, ни на жизнь, которой я живу. Давай просто справляться с глупыми ситуациями вместе. Окей? Чунмён кивает, отводит его руку и выпаливает: - Ты мне тоже нравишься! Они уже говорили друг другу эти слова, но Чунмён до сих пор не привыкнет к тому, как сладко от них становится во рту. Сехун смеется и спрашивает лукаво: - А что-то еще из моей трогательной речи ты запомнил? - Да, - Чунмён проводит пальцем по крышке стола, - и я буду стараться. Ну… справляться. - Тогда мне доставать сковородку? - Доставай. * Сехун ловко орудует у плиты и выкладывает дымящиеся кусочки на большую тарелку, а Чунмён вдыхает аппетитный мясной дух и совсем не прочь позавтракать за компанию, хотя с утра плотно поел. Они едят молча, только иногда Сехун протягивает Чунмёну особенно сочное мясо на своих палочках, но Мён только качает головой, улыбается и сжимает губы. Он не строит из себя недотрогу и не дразнит: его правда смущает принимать пищу из чужих рук, даже если, по большому счету, руки Сехуна - самые родные в мире. Чунмёну кажутся слишком интимными подобные вещи, гораздо интимнее объятий и поцелуев. И Сехун понимает, сдается, но все равно хитро блестит глазами, и взгляд его обещает, что накормить Чунмёна с рук – это лишь дело времени. Чунмён думает так же, но ни за что не признается. После завтрака они возвращаются в комнату Сехуна. Сехун садится за стол, а Чунмён – на подоконник, потому что стул всего один и «ты студент, Сехун, держи спину прямо». Начинается их первое занятие, во время которого Чунмён объясняет Сехуну все о наречиях в английском языке. «Места, времени, меры и степени, образа действия» - послушно повторяет Сехун, водя по страницам учебника карандашом. Чунмён слушает и кивает, потом долго рассказывает в каких случаях нужно употреблять каждый вид наречий, приводит примеры и дает небольшие упражнения. Он чувствует себя неожиданно уверенно, что ему безумно нравится. Правильно выполненное Сехуном задание воспринимается Чунмёном как их общая победа. Он думает, что однажды будет очень гордиться своим студентом, и сделает все, чтобы этот день наступил как можно раньше. Спустя полтора часа Сехун устает и начинает вздыхать. Сперва – совсем тихо, но потом – чаще и шумнее. Чунмён замечает и спрашивает: - Устал? - Уста-а-а-л, - согласно тянет Сехун. – Давай на сегодня все? Пожалуйста. - Ну, хорошо. Напиши тогда еще парочку предложений. В разных временах и с разными наречиями, и тогда все. - Правда? - Правда, - обещает Чунмён. Сехун кидает на него быстрый взгляд, садится прямее, задумчиво покусывает кончик ручки, а потом улыбается и пишет старательно. Закончив, он вырывает листок из тетради, складывает его и протягивает Чунмёну. Тот сводит брови и спрашивает: - Это что? - Это мои предложения, - Сехун смотрит на него хитрыми глазами, и когда Чунмён хочет развернуть лист, останавливает его: - Нет. Дома посмотришь. - Но так нечестно, - возмущается Чунмён. – Я должен проверить сейчас. - Всё честно, - Сехун хватает его за голую щиколотку, трогательно торчащую из вздернувшейся штанины. – Ты сказал написать, я и написал. Так что занятие можно считать оконченным. - Но… - снова начинает Чунмён. - Если будешь спорить и обижаться, я стащу тебя с подоконника. Чунмён больше ничего не говорит и сердито отворачивается. Тогда Сехун выполняет угрозу и стаскивает его в свои объятия, которым совершенно не получается противиться, поэтому Чунмён засовывает записку в карман и обнимает в ответ. - Когда у тебя следующий выходной? – спрашивает он Сехуна, бездумно водя пальцами по его спине. - Не знаю. Всегда по-разному. В этот раз повезло, что он выпал на воскресенье, но чаще он среди недели. У тебя получится приходить в будни? - Вряд ли, - честно признается Чунмён. – Поэтому обещай, что и без меня будешь усердно заниматься. Обещаешь? - Обещаю. И знаешь, я такой нерешительный, а между нами снова не осталось места, и если ты привста- Второй за день поцелуй получается и жарче, и дольше. * Чунмён уходит от Сехуна, хотя больше всего на свете хотел бы остаться еще (но часы неумолимо отмеряют три после полудня, а он обещал маме не задерживаться у друга). Они прощаются недолго, без топтания в прихожей и отчаянных объятий, но каждый взгляд – обжигает, и каждое слово – проверяет на прочность. Сехун хочет проводить, но Чунмён отказывается. Он знает, что завтра Сехуну на работу, что поэтому он проспал сегодня – с его графиком ночь часто меняется местами с днем. Чунмён знает все это и будет учиться понимать. В конце концов, Сехун ему поможет. И уже дома, лежа в кровати, Чунмён с замиранием сердца разворачивает записку, внутри которой – маленькое чудо: Ты нравился мне вчера. Ты нравишься мне сегодня. Ты будешь нравиться мне завтра и всегда. Чунмён думает, что Сехун – тот, кто будет заставлять его улыбаться, даже если слезы подступают к глазам. А Чунмёну действительно хочется плакать, потому что он отчетливо понимает: теперь на нем большая ответственность. Не только за свое сердце, но и за сердце Сехуна, за их отношения и за то, к чему они приведут. От этого становится страшно. Но Чунмён не плачет.