Недостающий экземпляр

      Джон тяжело дышал, поправляя рюкзак за спиной: сегодня был его очередной десятикилометровый пробег в полной амуниции для поддержания хорошей физической формы. Хотя это и не входило в его обязательную программу подготовки, но он усилием воли два раза в неделю заставлял себя выползать из комфортного кресла в медицинском кабинете и присоединяться к тренировкам личного состава.       А сейчас марш-бросок по пересеченной местности был особенно кстати: чтобы, наконец, выкинуть из головы все лишние мысли, оставляя место только для контроля над дыханием и равномерностью шага. Остальные бегуны ощущали то же самое, преодолевая затяжной подъем, поэтому никто не отвлекался на пустые разговоры. Даже лейтенант Прайс, обычный компаньон Уотсона по пятничному покеру, знавший тысячу и один анекдот про пограничников и бессчетное множество их на другие темы, и не закрывавший в обычное время рта, сосредоточенно бежал рядом, не произнося ни слова. Но когда тренировочный маршрут вывел их к скале, так похожей на ту, на которой днем произошла до сих пор будоражащая воображение странная сцена, Джон на мгновение отвлекся хрустом серых камней под рифленой подошвой высоких берц, вспомнив точно такой же звук под проваливающимся в пропасть Холмсом. А потом и все за этим последовавшее...       Дыхание непроизвольно сбилось, заставив зачастить шаг, чтобы не отстать от группы. «Ведь ничего серьезного на самом деле и не произошло! Как приехал, так и уедет, и хватит об этом думать», – зло сплюнул Джон, как можно быстрее нагоняя свое упущенное место в строю, чтобы больше, железным усилием воли упорядочив выбивавшиеся из обычной колеи мысли, до конца тренировки не отвлекаться.       Через час, когда группа вернулась на базу, небо, с утра не баловавшее солнцем, затянуло окончательно. Похоже, приближался дождь, а, может, и настоящий ливень. Во всяком случае, предгрозовая духота и сгустившиеся лилово-серые тучи не позволяли надеяться на тихий спокойный вечер. Джон с облегчением сбросил с плеч куртку, оставаясь в одной липнувшей к телу футболке и мечтая побыстрее принять душ. Сил на что-то другое уже не было.       Но тут рядом оказался неизвестно как здесь очутившийся лейтенант Картрайт. Сегодня днем он уже приходил на перевязку, но доктор, погруженный в свои мысли, быстро совершил все необходимые процедуры, не поддавшись на ведение отвлеченных разговоров. Вероятно, Генри мог счесть себя обиженным таким невниманием, но Джону было не до того. Сейчас лейтенант снова был поблизости, бросал короткие взгляды то куда-то за спину Уотсона, то на его широкие напряженные плечи, и явно чего-то ожидал. – Какие-то проблемы с ногой? – спросил Джон, подходя чуть ближе, чтобы, наконец, прервать эту нелепую игру в переглядывание. – Нет, с ней все в порядке, спасибо, – тут же обрадованно сообщил Картрайт, вроде бы не продолжая разговор, но и в сторону не отходя. – А что тогда? – устало вздохнул Джон, понимая, что, если не взять инициативу на себя, это будет тянуться вечно. – Я просто хотел узнать, будете ли вы участвовать в сегодняшнем концерте? – спросил Генри, покрываясь едва заметным румянцем. – Вы же играете в оркестре. – Нет, сегодня в программе концерт Вивальди, а партии кларнета там нет, – с облегчением сообщил Джон. – Пусть капитан Маклахен со своей скрипкой отдувается. – А вы хотя бы придете послушать? – с некоторым разочарованием в голосе спросил Генри. – Не знаю, возможно. После ужина решу.       Джон готов был что угодно пообещать, лишь бы его сейчас оставили в покое. Однако являться на сборище любителей музыки (осознавших свое увлечение только при настоятельном убеждении полковника Гилгуда) хотелось не очень, особенно после того, как он вызывающе упомянул это мероприятие перед Холмсом, поэтому он с особенно озабоченным видом наклонился над рюкзаком, делая вид, что ему срочно необходимо что-то там найти.       Картрайт, нервно сглотнув, слегка отодвинулся от увлеченно разбирающего вещи доктора. Лейтенант еще не набрался или просто не дорос до той степени наглости, когда не обращают внимание на отсутствие встречного интереса, упрямо настаивая на своем. Поэтому потоптавшись рядом еще пару минут и так и не дождавшись конкретного обещания или какой-либо новой реплики, он все-таки ушел.       Однако пока Джон и остальные парни возились во дворе, разбирая и раскладывая свое снаряжение, у доктора опять возникло невнятное ощущение, что за ним наблюдают. Но Генри рядом не было, другие занимались своими делами. «Странно, – подумал он, – Эдак у меня паранойя скоро разовьется». Но Уотсон все же отошел чуть в сторону и незаметно огляделся, оценивая обстановку. Вроде ничего необычного. А потом на мгновение ему почудилось в одном из окон на втором этаже с утра не дающее покоя лицо с черными глазами, которое, впрочем, тут же исчезло. Но это было невозможно. Там находился кабинет полковника Гилгуда, Джон хорошо знал эти заросли фикусов на подоконнике, которыми часами любовался во время бесконечных планерок и оперативок, так любимых армейским руководством. Сам же полковник на крыльце главного корпуса сейчас что-то энергично выговаривал начальнику отдела снабжения, а в свою святую святых он бы никого не допустил, тем более без личного пригляда.       Джон чертыхнулся. Все достигнутое с таким трудом умиротворение слетело за несколько секунд. Холмс как будто преследовал его, если не лично, то в неподдающихся контролю мыслях. Но если попытаться не обращать внимания на выверты подсознания и не отступать от простого и понятного плана: душ – ужин – отбой, то, может, всё еще и сможет вернуться в норму... ***       Как оказалось, решить гораздо проще, чем сделать. Хотя все необходимые пункты были выполнены в самые сжатые сроки, и Джон, отказавшись после ужина от дружеского приглашения (в виде альтернативы классической музыке), посмотреть в кинозале какой-то американский боевик про гонщиков (или угонщиков, он не очень-то прислушивался), сразу же отправился к себе, заснуть ему там не удалось.       Дождь все-таки пошел. Не такой сильный, как можно было ожидать, но мерно и успокаивающе стучащий по металлическому подоконнику. Но даже это не помогало. Несмотря на недавние физические упражнения и пропитанный озоном свежий воздух, наполнявший комнату, Джон ворочался на кровати, вновь и вновь перебирая в памяти события прошедшего дня.       Давно ли он стал таким высокоморальным, чтобы презирать одноразовые интрижки? Ведь мог бы согласиться и тогда не мучился бы сейчас бесплодными фантазиями. И плевать, с какой целью было сделано то откровенное предложение, главное – он заполучил бы этого испытывавшего его выдержку мужчину, и, возможно, сразу бы избавился от искушающего наваждения.       Пока Уотсон старательно уверял себя, что на самом деле он не терпит подобных наглецов, и не так уж Холмс привлекателен, как кажется с первого взгляда, и ничего путного у них все равно бы не вышло, он добился лишь того, что думал об этом всё больше. Дерзкие слова Холмса не давали покоя, как предательский комариный укус, который в первые мгновенья почти не чувствуется, а потом начинает нестерпимо зудеть и чесаться.       От одного только воспоминания о горящих черных глазах и теплом дыхании непозволительно близко от шеи, ломило в паху и мурашки пробегали вдоль напряженной спины. Давно уже его тело не выкидывало таких фокусов, свойственных лишь пылкой и необузданной молодости, и Джон уже и не знал, на самом ли деле хочет избавиться от таких мыслей или, наоборот, расслабиться и смаковать их и дальше.       Но тут, прервав начинавшие становиться всё более возбуждающими фантазии, в комнату тихо постучали. Будучи на взводе, от неожиданности Джон практически подскочил над кроватью. «Кого это могло принести в такое время?» – сердито подумал он, с неохотой натягивая рубашку и подходя к двери.       На пороге стоял Генри Картрайт. Выглядел он каким-то по-детски взлохмаченным и иррационально-несчастным: – Джон? Можно мне войти?       Меньше всего Джону сейчас хотелось выслушивать жалобы или, того хуже, романтические излияния. Терпение и выдержка, одни из главных достоинств капитана Уотсона, катастрофически быстро подходили к концу, коварно украденные беззастенчивым столичным гостем. – Генри, может не сегодня? Я очень устал, – как можно спокойнее ответил Джон. – Заходи утром, обо всем и поговорим. – Но это очень важно! Можно сейчас? – Боюсь, молодой человек, вам все же придется уйти. Как раз сейчас у нас с доктором Уотсоном намечен важный конфиденциальный разговор, – в это мгновение Холмс, бесшумно, как, вероятно, двигались японские ниндзя или дальневосточные тигры, появился за спиной Картрайта. И в который уже раз это неожиданное вторжение прервало так и не начавшийся разговор. Помяни дьявола…       У Джона на мгновение перехватило дыхание: Холмс, одетый не в костюм, а в простую белую рубашку и джинсы, выглядел еще более привлекательным, чем обычно. Но его раздражающая высокомерно-презрительная манера поведения никуда не делась. Джон сморгнул, стараясь прогнать сексуальное наваждение и больше думать головой, а не прочими, неуместными сейчас частями тела: – Мистер Холмс? Уверен, что и рабочие вопросы могут подождать до завтра, – заявил он, явно демонстрируя нежелание вести какие бы то ни было разговоры. – Вы же знаете, как у нас, в армии, чтят дисциплину и распорядок дня.       Картрайт, почувствовав поддержку, тоже не спешил уходить. К тому же, он пришел первым и вообще был здесь своим, сослуживцем, а не каким-то штабным чужаком. Поэтому он придвинулся к Джону ближе, почти касаясь того плечом, и словно демонстрируя этим свою избранность: – Доктор Уотсон занят. – Вопрос о фактах сексуальных домогательств на военных базах английских войск не терпит отлагательств, – безапелляционно парировал инспектор, бросая подозрительный прищуренный взгляд на стоявшего слишком близко от Джона Картрайта.       Лейтенант вспыхнул и, пробормотав что-то невнятное, быстро отступил на пару шагов. – Джон, мне подождать? – в последней попытке выиграть, спросил он. – Не стоит. Спокойной ночи, молодой человек, сладких снов. И не заплутайте в здешних длинных коридорах, – теперь уже откровенно издевательски заявил Холмс. – Не нужно мне указывать! До завтра, Джон, – уязвленный Генри развернулся и опрометью рванул в другую сторону. – До завтра, – озадаченно бросил ему вслед Уотсон. Он с каким-то отстраненным любопытством наблюдал за этой глупой стычкой. Возможно, ему стоило вмешаться и осадить зарвавшегося Холмса, но что-то заставляло подождать дальнейшего развития событий. Он не хотел признаваться себе, но новая встреча его заинтриговала и обрадовала, даже несмотря на по-прежнему вызывающее поведение Холмса. – Ладно, а вот мой вопрос действительно чрезвычайно срочный, – пока доктор предавался критическому самоанализу, тот, не дожидаясь приглашения, ужом проскользнул внутрь комнаты.       Джон глубоко вздохнул, готовясь отражать наверняка неминуемо последующий вызов: – И какие именно домогательства нам нужно обсудить? – Не торопись, скоро все узнаешь.       Джон сердито нахмурил брови. Он не любил все эти полунамеки и игру словами, к тому же как-то незаметно они перешли на ты, и теперь беседа выглядела куда более коварно интимной. – Я сейчас не в настроении разгадывать шарады или прочую чепуху. Вопросами морального облика военнослужащих занимается совершенно другое отделение, ты к ним никакого отношения не имеешь. И не стоит морочить мне голову. – Ну хорошо, – неожиданно покладисто согласился Холмс. – Естественно, меня не интересуют такие вопросы. Почти. Но этот парень тебе буквально проходу не дает. – За себя, когда нужно, я и сам могу постоять, – резко парировал доктор. – А что ты привязался к бедному Картрайту? Теперь он спать не будет, терзаясь от беспокойства. – Он еще должен мне спасибо сказать, – Холмс вальяжно расселся на стуле, закинув ногу на ногу. – Спасаю мальчишку от разбитого сердца. Зря он вокруг тебя крутится.       Джон не смог сдержать усмешки: – Надо же, какое благородство. А за свое, значит, не беспокоишься? Раз сам пришел. – Ну, у меня-то его нет. Но кое-чего другого в достатке. Точно не пожалеешь, – Холмс высунул язык и показательно пошло облизнул порозовевшие губы. – Скажи лучше, что тебе на самом деле от меня нужно? – с неожиданно одолевшим его стремлением к выяснению истины спросил Уотсон. – Ведь дело же не в скуке или внезапно вспыхнувшей страсти. Это какой-то план или спор?       Холмс задумчиво покачал головой: – А ты можешь быть сообразителен, доктор, но до гениальных прозрений тебе, конечно, далеко. Но в одном ты все-таки прав, скука – это у других, а я просто хочу получить и всегда получаю то, что мне понравилось. И о чем другие могут только бесплодно мечтать. Например, тебя…       Разговор соскальзывал во все более рискованное русло. Джон тоже был не железным, и если один раз ему удалось проявить благоразумие и отказаться от самим желаемого соблазнения, то теперь он за себя не ручался. А в комнате, казалось, накалился даже воздух, и от одного вскользь брошенного необдуманного слова мог взорваться фейерверком с трудом сдерживаемого напряжения. – Прагматично и прямолинейно. Но это все только твои желания. Не замечал, чтобы я сам выражал какой-то интерес, – стараясь хотя бы выглядеть спокойным, с несговорчивым отрицанием ответил Джон. – Ты так считаешь? Гранитный Джонни – парень-кремень? Да ты же обо мне с самого утра думаешь, переживаешь, что отказался, – не допускающим возражений тоном заявил Холмс. – Но кто-то более умный и свободный из нас – хотя тут нет сомнений, кто – должен проявить разум и перестать отрицать очевидное.       Но Джон не хотел поддаваться на такое откровенное манипулирование. Одно дело переспать, лично добившись желанной цели обаянием и напором, и совсем другое – самому упасть перезрелым яблоком прямо в руки более успешному ловеласу. – Но что-то я не вижу здесь умников, а только зарвавшихся самовлюбленных нахалов, – саркастически поджав губы, ответил он. – Ай-яй-яй. Как нелюбезно. Но, в таком случае, может быть, тебя больше возбуждают угрозы? Буумс! Иди ко мне, или все здесь взлетит на воздух, – Холмс театрально взмахнул руками и пристально вгляделся в прищуренные глаза Уотсона. – Опасность, риск и адреналин, не так ли, добрый доктор? Это тебя заводит? Так вдруг я все здесь только что заминировал, чтобы удовлетворить эти твои запросы? – Взрывов я и так насмотрелся. Достаточно. Больше не прокатит, – не понимая, с какой степенью серьезности была сказана последняя фраза, на всякий случай категорично отказался Джон. – И хватит, наконец, говорить глупости и паясничать. – Тогда, может, и кое-кому стоит прекратить ломаться?       Джон гневно рыкнул. Его выдержка балансировала на тончайшем острие силы воли, в любую минуту готовая рассыпаться под напором чужого и своего вожделения. Вероятно, всё это было только ради собственной гордости и упрямства, но это было его личное упрямство, и он хотел победить. Поэтому, пока еще не поздно, нужно было вышвырнуть Холмса из комнаты, дать понять, что совсем не заинтересован, что не думал часами о нежной шее и наверняка потрясающе сладких губах. Пусть даже потом придется месяцами жалеть об упущенной возможности, маясь от скуки и однообразия гарнизонной жизни. – Ничего не получится. И лучше уходи, пока я силой не выставил тебя за дверь.       Холмс лукаво вздохнул, будто бы смиряясь с проигрышем, и невинно произнес: – Как жаль… Тебя и твои пуританские заблуждения. Может, тогда мне попробовать разыскать Картрайта и объяснить ему, что все его мечты о крепком мужском… кхм… плече напрасны. И наш доблестный доктор блюдет, черт, как его… Целибат! Но, в конце концов, не Джоном Уотсоном единым. Это он уж должен понимать. А я запросто могу помочь ему найти тебе замену, и получше…       Холмс с наигранным энтузиазмом встал со стула и направился в сторону двери.       И последняя фраза стала как бы спусковым крючком, запустившим последовавшую за тем лавину безумия. Хотя, стоит признаться, предохранитель снял сам Джон еще утром, бросившийся на продуваемый северным ветром обрыв, чтобы удержать на краю этого несомненно заразного сумасшедшего. – Какая же ты невозможная сволочь! – почти прорычал Уотсон, в несколько шагов преодолевая разделявшее их расстояние.       И он уже сам не заметил, как оказался рядом, прижимая к двери горячее упругое тело и почти вгрызаясь в сводящий с ума рот. Только бы не дать себе опомниться, подумать, что же он творит, ужаснуться и отшатнуться. Но Холмс и не думал сопротивляться или возмущаться. Не уступая инициативы, он не менее Джона участвовал в этом безумном поцелуе, в котором не было ни капли нежности, а только копившаяся страсть и жажда победы в негласном поединке. – Ну, наконец-то! – только и пробормотал он между судорожными попытками дышать. – Некоторые соображают непозволительно долго! – Черт, Шерлок! Я и сейчас не думаю, что это сколько-нибудь здравая идея… – Заткнись, – Холмс впился зубами в нижнюю губу Джона, больно прикусывая тонкую кожицу почти до крови. – Никаких имен, доктор. Никаких рассуждений. Никаких обязательств. Не сейчас…       И Уотсон согласился со всеми этими анархистскими принципами, откинув последние, сдающиеся под напором чего-то намного большего, чем простое сексуальное желание, сомнения, и впервые за долгое время почувствовав себя полностью живым и абсолютно свободным. ***       Джон открыл глаза. В постели он, ожидаемо, оказался один, но воспоминания о произошедшем тут же хлынули со всех сторон полноводным потоком. Этой ночью сдержанность и недоверие с одной стороны, и колкости и насмешки с другой, превратились в общую безудержную страсть, а грань между болью и удовольствием стала почти неразличимой, находясь в эпицентре борьбы между жаждой подчинения и желанием обладания.       На секунду ему показалось, что все это могло быть просто слишком правдоподобным сном, но собственное тело тут же подтвердило всё случившееся ломотой и приятной, в последнее время подзабытой, истомой полного удовлетворения. И мятой постелью со сбившейся куда-то к стене простыней, никогда за последние несколько лет не оказывавшейся в таком состоянии у аккуратного и ответственного доктора Уотсона.       Джон откинул одеяло и направился в ванную. Мимоходом кинув взгляд на небольшое зеркало, висящее над раковиной, он замер, изощренно матерясь сквозь зубы. Шею украшал вызывающий багрово-синий засос…       Холмс ушел часа в три ночи, без малейшего стеснения выбравшись из кровати и сохраняя поразительную грациозность даже голым и растрепанным, выуживая на четвереньках из-под тумбочки неизвестно как там оказавшуюся рубашку. Неторопливо одевшись, он осторожно выглянул в окно, удовлетворенно констатировав окончание дождя, а потом подошел к Джону, сквозь полуприкрытые веки чутко наблюдавшему за своим ночным гостем (в принципе, чтобы не смущать, хотя вряд ли подобное ощущение вообще было тому известно). – Я не разочарован, – прошептал Холмс так, словно это являлось высшей степенью похвалы. – Ну, тогда я спокоен, – иронично хмыкнул Джон. – А то бы точно ни спать, ни есть больше не смог.       Холмс сердито стрельнул глазами, а потом вдруг внезапно наклонился и вгрызся зубами в открытую незащищенную шею, словно напоследок вознамерившись если и не полностью поглотить, то хотя бы заклеймить свою добычу. Доктор среагировал моментально, отпихивая от себя словно бы оголодавшего хищника и блокируя его на достаточном расстоянии, но было уже поздно. Под кожей отчетливо ощущался разгоравшийся пожар багровой отметины. – С ума сошел! – прошипел Уотсон, крепче перехватывая тонкие запястья. – Что ты творишь? – На память от меня, Джонни, и чтобы другим неповадно было, – как ни в чем не бывало, пояснил Холмс. – А то этот твой лейтенант уж очень часто рядом крутится. «Что это у вас, доктор, тоже боевое ранение?» – дразнящим писклявым голосом изобразил он. – «Какая интересная форма…» – Ну это уже переходит все границы, – Джон потер горящий след. – При чем тут Картрайт? Что он тебе покоя не дает? Неужели ревность?       Холмс презрительно сморщился, будто испытывая физический дискомфорт от абсурдности подобного предположения. – Ты уж лучше спи, а то совсем голова не варит, – хмыкнул он. – Завтра, думаю, особо не придется. – Уж как-нибудь сам разберусь, что мне делать, – Джон не придал особого значения этой сомнительной заботе, из принципа желая скорее проявить упрямство, чем согласиться с командованием Холмса. Но едва за тем беззвучно закрылась дверь, как он, не сдержавшись, зевнул, а через пару минут уже спал крепким сном.       И вот сейчас Уотсон хмуро наблюдал на себе материальное подтверждение отвратительной холмсовской мстительности. То, что теперь неделю придется ходить в водолазке или с наглухо застегнутым воротником, не вызывало сомнений. И при этом, возможно, еще терпеть насмешки или, наоборот, полное игнорирование виновника данного неудобства. Хотя Джон даже не знал, когда его нежданный ночной гость уезжает. Выяснить такие подробности вчера оказалось сложно (на самом-то деле, они вообще почти не разговаривали, если не считать стоны и рычание «Быстрее! Еще! Ну давай же!» полноценной беседой), а сейчас, даже появись возможность поговорить, такие вопросы уже казались ему неловкими и неуместными.       Но, может быть, так оно и к лучшему. Закончить все это восхитительным и сумасшедшим воспоминанием, а не скомканными обещаниями перезвонить или встретиться позднее.       Но несмотря на все эти беспокойные мысли, Джон не собирался долго переживать. За окном только рассветало, но он уже ощущал себя бодрым и отдохнувшим, готовым немедленно приступить хоть к подвигам, хоть к рутинной работе. Он провел одну из лучших (а может быть, и лучшую) ночь за последние н-дцать лет и не собирался впадать в уныние из-за того, что, скорее всего, для его партнера это было разовым, с так и не выясненной истинной целью, приключением. Просто тогда и ему самому стоит так же ко всему отнестись – и равновесие будет восстановлено.       Джон, вполне довольный принятым решением, оделся и вышел из комнаты. Полностью приведя в порядок не только тело, но и мысли, он чувствовал себя вполне способным вновь встретиться с Холмсом лицом к лицу и, если понадобится, спокойно кивнуть, как и полагается малознакомым людям.       Он уже направлялся в столовую, предвкушая ранний завтрак в тишине и спокойствии (основной состав собирался только к восьми), когда почти столкнулся с налетевшим на него бледным полковником Гилгудом. – Что произошло? – обеспокоенно поинтересовался Уотсон. Ему ещё никогда не приходилось видеть холеного и перманентно довольного собой командира в таком расстроенном состоянии. – Уотсон? – полковник, похоже, даже не сразу сообразил, кто перед ним. – Срочно ко мне! Хотя нет, мой кабинет необходимо опечатать, соберемся в приемной. Или нет, она тоже не охранялась. Тогда лучше у вас. Ведь вы не пускаете к себе в кабинет никого постороннего и всегда запираете его на ночь?       Гилгуд с подозрительностью и поспешностью одновременно требовал ответа и говорил сам. – Да, всегда запираю, – все еще пребывая в недоумении, подтвердил Джон. – Но в чем все-таки дело? – А дело в обмане, подлоге, краже и даже государственной измене, –прошипел Гилгуд. – И какая несправедливость, что все это произошло именно у нас, на нашей образцово функционирующей базе!       Пока полковник, по-прежнему ничего толком не объясняя, созывал срочное совещание, в коридоре из-за его противоречивых приказов возникала некоторая суета. Но судя по тому, что официальный сигнал тревоги не подавался, непосредственной угрозы жизни личному составу не было, и ситуация была не столь катастрофической. Джон понял, что от командира сейчас трудно добиться чего-нибудь вразумительного, поэтому, увидев в конце коридора о чем-то нервно спорящих знакомых офицеров, сразу же направился к ним. – Что тут все же случилось? – тихо спросил он оказавшегося ближе капитана Маклиффена, едва тот закончил разговор.       Капитан подозрительно огляделся, будто опасаясь внезапного нападения, а потом, подцепив доктора за локоть, оттащил в сторону. – Это пока ещё тайна, разглашать её категорически запрещено, но, думаю, долго она таковой не продержится. Поэтому скоро все равно всё узнаешь. Плохо дело, Уотсон… – Так в чем, в конце концов, дело? – не выдержал Джон. Он со всё возрастающим беспокойством пытался хоть от кого-то получить конкретную информацию, а не намеки и эмоции. – У нас с базы украдена новейшая разработка вертолета-невидимки, – обреченно произнес Маклиффен.       Джон в удивлении приподнял бровь: – Но откуда он у нас вообще взялся, чтобы быть украденным? –переспросил он. – До ближайших испытаний несколько месяцев, технику точно еще не завозили. – Ну это ты так думаешь, – раздраженно буркнул Маклиффен. – Кое-что уже было. – Но ангары пусты, там сейчас склад стройматериалов для ремонта спортивной площадки. Сам видел, – продолжал допытываться Уотсон. – Где тогда был вертолет? – Всё-таки наша служба безопасности тоже знает свое дело. И места для хранения, и всё, что там находится, были засекречены по высшему, красному, уровню допуска. Никто не должен был вообще знать, что у нас здесь что-то и где-то есть. – Но кто-то всё же узнал… И как это произошло, кого подозревают? Уже есть какие-то идеи? – Джон почувствовал вскипающий в крови адреналин загадки и погони. – Выяснили бы кто, он был бы уже под арестом. – А как удалось вывезти целый вертолет, чтобы никто не заметил? Ведь обычно в доставке оборудования к месту взлета задействован минимум десяток человек. – Пока точно ничего не известно. В поле зрения постов охраны никто не попадался, транспорт тоже не замечен. Похоже, преступник действовал в одиночку и сам же на этом вертолете улетел.       Джон ошарашенно присвистнул. – На опытной модели? Прямо из ангара? И никто ничего не слышал. Ну да, он же невидимка…       Пока капитан развел руками, явно показывая свою неосведомленность по этому вопросу, раздался бешеный крик. – Холмс!!!! Придушу, разорву, четвертую мерзавца своими руками!       Все замерли, чуть ли не шарахнувшись в стороны от страшного в своем гневе полковника, и лишь Джон, услышав чересчур знакомое имя, остался на месте, а через пару секунд решился на вопрос: – Инспектор Холмс как-то причастен к нашей проблеме?       Резко поменявший свою недавнюю белую расцветку на пунцовую, Гилгуд хрипло, утрачивая всю недавнюю громогласность, словно стремительно теряющий водород воздушный шар, пробормотал: – Он потерял свой пропуск на месте преступления… Мы обыскали весь ангар и только что обнаружили это.       Уотсон молча смотрел на судорожно зажатый в кулаке полковника пропуск с улыбающимся с цветной фотографии красивым лицом. ***       Уже через час база была наводнена множеством суровых людей из спецслужб. Некоторых служащих, вероятно бывших в курсе происходящего, допрашивали, остальных попросили по возможности оставаться на своих обычных местах и не мешать расследованию. Комнату Холмса оперативно вскрыли, но не обнаружили там ничего, кроме кипы картонных папок с местными базовскими документами, которые он, якобы, и прибыл проверять. Никаких вещей самого лже-инспектора не нашлось, даже мусорное ведро под столом сияло стерильной чистотой и пустотой.       Однако теперь все встало на свои места. Как оказалось, параметры засекреченного, не обозначенного ни на одной карте бункера, в котором хранился опытный образец, открыто упоминались в накладных на стройматериалы и маршрутных листах строительной техники десятилетней давности, которые-то и затребовал лже-инспектор у отзывчивой и всегда готовой услужить Молли. А по тем данным уже ничего не стоило с помощью теоретических расчетов и некоторых полевых замеров обнаружить искомое.       Кабинет полковника Гилгуда действительно опечатали (как выяснилось, из его запертого сейфа тоже пропала важная секретная документация). Временная канцелярия была организована у Джона в медицинском кабинете, где два вновь прибывших офицера составляли список так пока и не найденных улик, капитан Маклиффен сверял по описи оставшиеся в кабинете подложного инспектора документы, а полковник уже третий раз начинал составлять рапорт, требуя от доктора подобрать наиболее подходящие эпитеты к словам «преступник», «согласно инструкции» и «проверка документов», чтобы описать произошедшее в минимально проблемовозникающем ключе и без ущерба для и так пошатнувшейся репутации. Но написав пару предложений, полковник останавливался, с ненавистью сминал лист бумаги и под неодобрительным взглядом Уотсона бросал прямо на пол.       Когда дошло до шестого варианта докладной, и дело наконец-то продвинулось с момента прибытия выдававшего себя за инспектора мошенника на десяток предложений дальше, в кабинет без стука вошел крайне неприятный тип в костюме и зонтом-тростью в руках. Судя по всему, штатский, но одним своим вымораживающим взглядом способный довести до нервного тика быстрее, чем отборная ругань самого высокого армейского чина. – Майкрофт Холмс, – оповестил он, не протягивая руки и обходясь без прочих приветственных формальностей, явно экономя время и просто констатируя факт. – Холмс? – чуть не поперхнулся Гилгуд. – Вы что, его родственник? – Не говорите ерунды, полковник! Вы до сих пор еще думаете, что это его настоящее имя? Он всего лишь преступник, прикрывающийся поддельным удостоверением. – Но почему именно Холмс? К чему такой риск? И документы же были в порядке, мы их все как полагается просмотрели. – Это к делу не относится, – прервал его Холмс настоящий. – Старая история. А многим из вас, возможно, нужно освежить начальные элементарные знания по проверке подлинности документов и идентификации личностей, прежде чем занимать ответственные посты, – спокойным тоном, от этого показавшимся еще более пугающим, произнес Майкрофт Холмс.       В кабинете повисла напряженная тишина. По какой причине, случайной или объективной, преступник взял фамилию правительственной шишки, уточнять больше никто не решился.       Холмс прошел вперед, без приглашения усаживаясь за письменный стол, до этого облюбованный полковником, и монотонно, будто в тысячный раз читал одну и ту же лекцию для нерадивых студентов, начал: – Этот человек известен как Джеймс Мориарти, но для своих преступлений он пользуется множеством имен и мастерски меняет внешность, хотя крайне редко действует лично. У нас целый департамент занят его поимкой. Ориентировки на него были высланы во все отделения полиции и секретных служб еще два года назад. А тут он был почти у нас в руках, на нашей территории, и вы дали ему уйти. И теперь, скорее всего, он за тысячи миль отсюда.       Каждое слово Холмса несло в себе и обвинение и фатальное разочарование в непроходимой глупости рода людского.       Джон, тихо сидящий у дальней стены кабинета, тут же почувствовал себя не просто сторонним наблюдателем изощренного преступления, а лично обманутым дураком. Он, который был от преступника так близко (куда уж ближе!), но ничего не заметил, не почувствовал подвоха, весь погруженный в свои переживания и замороченный ловким проходимцем. – Хорошо, что объект был застрахован, – между тем, продолжал Холмс, – Однако это не снимает с некоторых из вас обвинения в халатной недобросовестности. Следовательно, жду ото всех, причастных к этому делу, подробные объяснения в течение ближайших трех часов.       Уотсон как раз прикидывал, что и ему, вероятно, потребуется написать рапорт о вчерашнем происшествии, когда он проследил за так называемой «прогулкой» Мориарти, и как бы ему подать все это в наиболее близком к реальности, но без лишних, не относящихся к делу, подробностей, свете, как полковник выдернул его из размышлений: – А вы что всё ещё тут торчите, Уотсон? Можете быть свободны, – раздраженно прикрикнул он. – В этом деле нет ничего, что касалось бы ваших пробирок и притирок, это вопрос для лиц высшего уровня допуска.       Джон даже не стал обижаться на такое отношение. Возможно, так оно и лучше. Все равно он не владел информацией, которая могла бы оказать помощь в расследовании, а все произошедшее между ним и Мориарти лично, желательно, чтобы так никогда и не стало достоянием рапортов и отчетов. – Разрешите идти, – четко произнес Уотсон и под нетерпеливый взмах руки полковника покинул свой кабинет. ***       Вскоре, чтобы немного успокоиться и отвлечься, Джон решил разобраться в своей комнате, навести так ценимый им порядок, чтобы даже и полмыслью не касаться произошедшего, не чувствовать себя еще более использованным и обманутым, чем упустившие вора часовые или лишившийся неприкосновенности личного кабинета и сейфа полковник.       Он развесил одежду, еще раз перестелил и заправил постель, подравнял небольшое собрание медицинской литературы в книжном шкафу и уже приступил к не слишком им любимому процессу вытирания пыли, когда ему на глаза попался зеленый в веселенькую ромашку альбом гербария. А ведь он же со всеми этими событиями так и не пристроил на место с такими трудами добытую Картером толокнянку! Джон вытащил из кармана блокнот, где уже третий день подряд таскал ценный ботанический экземпляр. Но блокнот был пуст. Куда она могла подеваться? Уотсон два раза пролистнул все страницы, потом даже перевернул вверх ногами и потряс. И тут из книжечки выпал сложенный вчетверо листок. «Что-то потерял? Свой недостающий экземпляр?» – значилось там каллиграфическим почерком, который почему-то показался Джону издевательски-насмешливым. Хотя как почерк может иметь характер или настроение, он не представлял. – «Даю возможность попробовать это найти. И вернуть. Д.М. (Думай обо Мне)». И номер телефона внизу.       Всего три строчки текста и все разом перевернулось. В этом послании были и вызов, и приглашение к продолжению. Лиса, хотя и хитро скрылась с глаз, но не убежала слишком далеко, помахивая огненным хвостом, дразня и обжигая, и подбивая пуститься в погоню.       На мгновение Джон оказался перед дилеммой: сразу же доложить о находке командиру или сначала самому попробовать посмотреть в эти так и не выкинутые из памяти лживые темные глаза и насмешливо изогнутые губы. А потом он вспомнил о вечном раздражении полковника Гилгуда, высокомерном пренебрежении настоящего, но от этого не более приятного в общении Холмса, и выбор был сделан.       Раз записка предназначалась лично ему, он сам ей и воспользуется. Целый департамент секретной службы и один военный врач Джон Уотсон идут по следу величайшего мошенника королевства, пусть каждый своими методами. Неплохой способ доказать себе, что он не остался на обочине, а способен еще принять участие в забеге. А там еще можно будет посмотреть, кто окажется проворней и удачливее, и сможет поймать неуловимое.       К вечеру Джон без особых проблем подписал у страдающего попеременными приступами уныния и возмущения полковника Гилгуда заявление на первый за два с половиной года отпуск и сразу же отправился собирать вещи. Теперь в ближайшее время ему точно будет чем заняться, чтобы в жизни у него не осталось ничего недостающего.