Москва сегодня солнечна из-за тебя

      Так называемый поцелуй длился недолго, через несколько этажей над парнями уже стояли камеры и вдохновленный своей короткометражкой Руслан. Дима так и продолжал стоять столбом, он, как будто ожидал этого от Юлика, как будто прочитал все мысли еще тогда, когда они были в его квартире.       Онешко отпрянул от злого бездушного критика и удивленно посмотрел ему в глаза, зеленые как трава глаза, которые никогда не смотрели на него так, как сейчас. Лифт резко остановился и Юлий встал рядом со своим предметом обожания, наклонив голову и закрыв глаза, Дима же оперся плечом о стенку лифта и ждал его открытия.       Руслан нажал кнопку вызова и опустил камеру вниз. Съемки подходили к концу. Счастливейший Руслан наспех собирал оборудование и так активно обсуждал будущий видео - шедевр, что чуть не утащил штатив Юлика. — Короче, я там еще кое-что досниму и отправлю тебе, — Тушенцов ткнул пальцем в Онешко, зашнуровывая кроссовки, — все, ребят, удачи вам, — поулыбавшись еще чуток, парень вышел в подъезд, с грохотом захлопнув двери.       Хозяин квартиры тяжело — тяжело вздохнул, прислонившись лбом к стене. После его необдуманного поступка в лифте прошло чуть более получаса и самое страшное было на поверхности, до ужаса пугая и заставляя в тысячный раз проклясть самого себя: Дима не ударил его, не заорал, а просто промолчал. Нет, он, конечно, знатно приохренел от внезапных порывах «скучающего Юлика», но продолжал только изредка кивать на редкие реплики Тушенцова, а Онешко и не замечал вовсе. Как и сейчас критик питерской тучей бродил по квартире, собирая немногочисленные вещи, хотя обещал остаться на ночь, сославшись на дорогие-предорогие гостиницы в «вашей засранной Москве».       Дверь закрылась, обдав Юлика холодным и пропитанным дешевыми сигаретами вперемешку с кошачьей мочой дыханием подъезда. Лиза, попрощавшись с гостями, скрылась в теплом свете кухни домывать кружки, а скетчер, тряся в руках пачку дорогого никотина, упер на балкон. Говорить не хотелось, организм требовал такого нужного сейчас медленного яда, окутывая назойливые мысли в туман из немного сладковатого дыма.       Вдох — выдох. Дыши, Москва, твои улицы уже давным-давно пропитались чем-то дорогим, пафосным, собирая в углах старых переулках окурки, выброшенных из черного джипа. Травись, любимая всеми столица и медленно убивай своих жителей, посильнее сыпясь в глаза дорожной пылью. Очередная затяжка и выдох в безоблачное небо. Вдалеке взвыла сирена, зашуршали шины по сухому асфальту.       Может, Дима все же был прав, назвав Юлика конченным педиком, впервые увидев его ярко-рыжие волосы, правильно выразился про его татуировку, пожелав скорейшего спидорака, на что получил лишь искреннюю улыбку в монитор и облако удушающего дыма. Дима просил его не ехать в Москву — Юлик не слушал, молча съезжая из съемной квартиры и солнечно улыбаясь, говоря: «да я на чуть-чуть, потом вернусь, обещаю».       Месяц, два, три… картавый голос в трубку, приглушенный сильной усталостью, тихий смех в скайпе и заспанные зеленые глаза, скрытые отросшими волосами. Что-то еще тогда связывало солнечного мальчика из Ульяновска и не по возрасту взрослого Диму, со всеми его морщинами и старым пиджаком. Не человек — образ, да и только. Дмитрий Ларин — тот, что всегда устраивал скандалы, смело проговаривая заученный текст, бросая излюбленное «мразь» не в порыве злости, истерики, а спокойно, с упоением проговаривая каждую букву, будто выплевывая ее в невидимого врага, словно ядом.       Но Юлик еще во время первой встречи понял, что этот злой, немного пугающий Ларин живет там, у камеры, а тут, без холодного объектива, он просто Дима, любезно встречающих его у вокзала.       Мальчик рос, сияя редкими питерскими лучами в карих глазах. Критик наблюдал, невольно улыбаясь. Криво так, как умел. Но дети имеют способность делать ошибки. Упустишь один проступок, вовремя не оттащив за капюшон, как понимаешь, что больше не увидишь солнце в глазах напротив.       Мальчик рос, продолжая пропитываться чертовой столицей, поддаваясь ее соблазнам, надеясь на прощение. И прощал же, идиот. Только осуждающе качал головой сквозь окошко скайпа.       Москва — дрянь, Юлик, она меняет людей, и тебя изменила, смывая ульяновского мальчика редкими, обжигающими дождями. Очередная шалость в лифте — взрослые сигареты помогают успокоить нервы, заставляя кашлять дымом и молча ненавидеть себя.       Одна ошибка и он, возможно, уже навсегда потерял своего лучшего друга. Лиза что-то мурлыкала, пробираясь сквозь никотиновую дымку. Последний выдох особенно долгий, плевок в столичные дворы и богатые дома, в самое сердце Москвы, погубившей такой полюбившийся Санкт-Петербург и его хмурого жителя заодно.       Но мы все совершает ошибки, ожидая прощения, так ведь?       Юлик взял в руки оставшуюся пачку сигарет и накинув на себя ту самую чёрную куртку в которой снимали видео выбежал на лестничную клетку. Елизавета ничего не спросив захлопнула за ним дверь, похоже, они оба к друг другу охолодели, хотя Юлику, если честно, было плевать. Парень вызвал лифт и когда тот пришёл, нажал кнопку первого этажа. Воспоминания, не такие давние, нахлынули сразу же: Дима, разговор, поцелуй… Как же Онешко пожалел о нем, сотый раз проклиная себя.       Лифт остановился, скетчер спокойно прошёл до тяжелой железной двери и упёрся в неё руками. — Почему нельзя вернуть время вспять? — он вышел и повернув голову увидел что рядом у стены стоит Ларин и смотрит в свой телефон. Дверь захлопнулась, будто отрезая пути к отступлению, Юлик глубоко вздохнул и обойдя Диму встал рядом, нервно закуривая. — Все хорошо. — Ларин даже не оторвался от экрана телефона. — Да. — голос дрожал, сердце заколотило пятьсот ударов в минуту, руки упали в холодный пот и начали трястись как у эпилептика. Тогда в лифте поцеловать Диму казалось до жути гениальной идеей, а сейчас за это стыдно, стыдно даже появляться ему на глаза, стыдно теперь даже быть рядом с ним.       Неловкое молчание со стороны критика, тихие надрывистые выдохи тяжелого для легких едкого дыма со стороны Юлика. Заговорить о чем-то даже не значительном стало равно самоубийству, медленной пытке. — Ты обижаешься? — сказал Онешко, опустив свой взгляд вниз.       Казалось бы, такую простую фразу, что, видимо, крутилась на языке у Онешко с того самого дня (хотя не прошло более суток) тот сказал, отчаявшись. Чем-то напоминавший маленького мальчика, разбившего любимую кружку отца — подавленный голос, огромные карие глаза поблескивали в предрассветных сумерках. Вздох. Дима, будто не услышав, продолжал смотреть куда-то далеко-далеко, надеясь найти достойный ответ за огромными многоэтажками столицы, иногда поднимая взгляд на хмурые облака, подкрашенные солнечным светом.       Дыхание тяжелое, ситуация казалась напряженнее с каждой секундой молчания, ударяясь в голове мысленным таймером. Было неимоверно холодно, только вот от этого никак не спасало пальто и теплый, слегка покалывающий шею, шарф. Мороз бил где-то в теле, пробивая ознобом в кончиках пальцем. — Прости, это случайность. «Случайность? Ты сам себя слышишь-то, идиот?» — подумал парень, стиснув зубы от собственной слабости. — Я не думал о том, что делал, ты для меня всегда был чем-то… Чем-то недоступным. Мы дружили, но я все равно чувствовал какой-то холод с твоей стороны. Ты все равно давал мне тебя обнимать, давал прикасаться к тебе. — скетчер протёр свои глаза руками, моля несуществующего Бога, что бы его монолог с молчащим Лариным не казался уж слишком глупым и ванильным. — Я не знаю почему, но меня тянет к тебе, мне хочется быть причиной твоей улыбки. Я хочу быть рядом с тобой. — Юлик подошёл на шаг ближе, еле отрывая ноги от асфальта. — Я люблю тебя. — Когда следующие? — Дима все пропустил мимо ушей. — Что? — Съемки, когда ассоциации? — Через несколько дней. — Все понятно, — Ларин положил свой телефон к карман и повернулся так чтобы его лицо и лицо Юлия были напротив друг друга.       На них плавно упали лучи солнца пробившиеся сквозь темные облака и осветили растрепанные волосы, придавая им несколько волшебное, теплое золотое сияние. — Москва сегодня солнечна из-за тебя, — сказал полушепотом Онешко, сощурившись на долгожданное светило. Дима незаметно улыбнулся. Осторожно, уголками рта, но очень искренне, будто пытаясь успокоить волнующегося парнишку. — Иди сюда, Юлий, — выдавая легкий смешок, мужчина откидывает все предрассудки, взял того за воротник, притягивая ближе, а затем поцеловал, хотя это скорее было просто прикосновение.       Юлик опешил, заморгал, думая, что снова уснул и это его предрассветное сновидения, но все было слишком реальным: тепло долгожданного майского солнца, легкие касания чужих губ и добрый, немножко усталый взгляд темно-зеленых глаз, проглядывающийся сквозь ресницы. Даже старая соседка с первого этажа что-то горланила им, возмущенно махая руками, а потом, поняв что ее возгласы не слышны двум «конченным гомикам», ушла, на прощание захлопнув дверь балкона.       Даже прежде злобная Москва слегка улыбалась своим счастливым детям, сонно сползая туманом к земле, давая новую порцию свежего воздуха. Юлик прерывисто засопел, уткнувшись в воротник пальто, до сих пор немного влажного от холодного Питера или ему так просто казалось… Руки Димы покоились где-то сзади, за спиной, прижимая ближе, не желая отпускать своего ульяновского Юлика с самыми солнечными глазами. А тот просто был счастлив, мысленно клянясь, что больше не будет портить такой желанный воздух едким запахом дорогих сигарет.