Child of vice

Сидя в гостиной, Карлхайнц собирался рассказать важную новость. Несмотря на его извечно спокойный вид, внутри сейчас все было вверх дном. Устало прикрыв глаза, вампир ожидал сыновей, которые явно не торопились предстать пред ним, ибо подобные встречи приносили мало приятного. Вскоре в комнате появились все до единого. Братья Сакамаки с некой скукой в гнилых душах ожидали его слов. Однако, сам бессмертный не спешил начать разговор; он внимательно осмотрел каждого, как-то по-доброму улыбаясь, обнажая острые, как лезвия, клыки. — Вы так изменились… повзрослели, — тяжело вздохнул вампир, откидываясь на мягкую спинку кресла, обитую дорогим бархатом. — Ты же ведь не об этом пришел поговорить? — Рейдзи поправил очки, присаживаясь на софу. — Давай без вольностей, ты ведь никогда не являешься просто так. — Ох, уж эта твоя принципиальность, Рейдзи… Да, смысла тянуть нет. Между вампирами и охотниками был заключен мир, но, как всем известно, его нарушали обе стороны, и поэтому было принято новое соглашение, по которому ты, Шу, будешь должен жениться на дочери главного охотника. Парень резко перевёл взгляд на своего отца, полный некого непонимания. Синие, словно бездна океана, глаза готовы были прожечь в нем дыру, но спокойствие взяло верх. Никогда ему не было дела до людей, однако, сама ситуация заинтересовала его. — Но ты же ведь знаешь… она смертная. А все люди для нас — пища, и эта девчонка — не исключение, — вампир с полным безразличием взглянул на Карлхайнца. — Мне все равно, что будет с ней, мы найдем, как замести следы, главное, чтобы она родила дитя — символ мира между охотниками и вампирами. — А не проще ли избавиться ото всех охотников? Аято показательно сложил руки на груди, усмешкой глядя на нерадивого папашу, всем своим видом показывая, что ему тут не рады. Правда, сам Тоуго к таким «теплым» приемам давно привык, поэтому просто проигнорировал поставленный вопрос. В этот момент самолюбие третьего сына было задето, как никогда, но, грубо сжав кулаки, он покинул комнату, дабы не видеть этого гада. Как же ему хотелось разорвать его на куски, и представления о гниющей плоти отца, утопающей в собственной крови, лелеяли воображение вампира, вызывая садистскую улыбку на его бледном лице. Разговор подошел к своему концу, и сам его зачинщик поспешил удалиться из особняка по своим, более важным делам. Однако, это наоборот обрадовало братьев, ибо одно его присутствие оскверняло дух помещения, заставляя бессмертных через силу терпеть нахождение Карлхайнца в поместье.

***

— Я не собираюсь выходить замуж за этого кровососа! Мы — враги — так было, так будет, и так есть! — дочь взглянула с ненавистью в поблекшие от старости глаза отца-охотника. — Мари, пойми же, это перемирие выгодно нам! Начнись война, от нашего клана и следа не останется, а ребенок, которого ты родишь — путь к миру между обеими сторонами. Тем более, условия для нас самые выгодные. Отец обнял дочь, зарываясь морщинистой рукой в светлые волосы, по-детски мягкие и шелковистые, с приятным ароматом свежести. Он не хотел отпускать свое дитя, но таковы были условия соглашения, и против всего мира ему не пойти. В мутно-зеленых радужках отражалась нескрываемая печаль, и вскоре на глазах бедняжки навернулись горькие слезы. Они ручьями стекали по нежной мраморной коже, оставляя мокрые дорожки. Мари не могла поверить в такую несправедливость судьбы. Теперь она станет сосудом для твари, которых было принято убивать. Она родит порочного младенца, что якобы будет держать их союз… Отступив на шаг назад, девушка смиренно опустила голову, обещая отцу, что станет хорошей матерью для этого ребенка и не подведет свой клан. Она сделает это не ради себя, а для благополучия других, она пожертвует собой, чтобы спасти близких. В этот вечер было по-особенному холодно… Не столько физически, сколько душевно. Упоительный треск очага в камине никак не помогал Мари расслабиться перед предстоящим событием, лишь одинокая луна, среди эдакого темно-синего полотна, могла услышать ее тяжкий вой души, будто жалкой псины перед смертью. Однако, она теперь и есть эта псина, идущая в лапы старухи с косой, и вряд ли можно что-либо изменить. Раритетный граммофон с легким постукиванием наигрывал мелодию, записанную на пластинке. Нежная приятная музыка лелеяла слух, заставляя немного успокоиться и погрузиться в сладкую истому. Девушка знала, что никогда не сможет полюбить вампира, знала, что скорее сдохнет последней сукой за свои взгляды, чем отдастся грязному чувству. О да, любовь, с виду такая светлая и непорочная, в руках этих монстров казалась ей самой скверной, в своем явственном обличье. Смотря на догорающие дрова, охотница не находила себе места. В глазах лишь ненависть и отчаянье пред собственной судьбой; Мари канула в пучину мыслей, и лишь спасительный маяк, выражающийся в мягком голосе отца, смог вывести ее из черноты. — Не мучай ты так себя, — близкая сердцу рука легла на хрупкое плечо в знак поддержки. Да, наверное, этого сейчас и не хватало девчушке — родных прикосновений. — Не хочу я детей от этих гадов… не хочу. Они — монстры, нам никогда не было с ними по пути. Не понимаю… Как совет мог согласиться на то, чтобы вампиры продолжали убивать жертвенных невест? — по щеке вновь покатилась слеза, а горло стянула неприятная сухость. — Это вынужденная мера. Нельзя обойтись без жертв на пути к миру. Эти сироты и без того обречены на одиночество в вечном молении Богу, а так — они принесут пользу. Зато мы спасаем остальных людей. — Неправда! — девушка вскочила с места. — Вампиры по-прежнему могут пить кровь невинных! И никто этим чудовищам и возразить не посмеет. — Они не имеют права их убивать, — попытался заверить дочку отец. Но все равно он понимал, что условия были невыгодными, а сделать ничего не мог… никто не мог. Люди никогда не смогут противиться бессмертным. — Однако страх, что поселят эти твари в сердцах смертных не улетучится и будет ходить по пятам до самой кончины. Мы, как жалкие крысы, будем загнаны в угол, мы все свое существование будем терпеть нескончаемые издевательства. Старик осел на близстоящее кресло, скрывая руками морщинистое лицо, отражающее нескончаемую горечь. Скупая слеза пробежала по шершавой коже, каплей падая с подбородка. Он корил себя за беспомощность, ненавидел за то, что собственную дочь отдал в руки вампиров, будто ненужную вещь. Сердце неприятно закололо, а потухшие глаза с нарастающей обидой на свою жалкую сущность взглянули на дочку. Она ведь этого не заслужила, она была достойна лучшего, но ему пришлось выбрать в пользу большинства, совершенно позабыв о кровных узах. Девушка пала на колени, заливаясь плачем, беря теплые ладони отца в свои, трепетно осыпая их поцелуями. Нельзя! Нельзя тратить отпущенное время на обиды: нужно насладиться им вдоволь. Крепко обнимая охотника, она в руках сжимала старый вязанный свитер, пропахший близким ее сердцу запахом. Будучи еще малюткой она училась рукоделию, и в подарок своему отцу с трепетом внутри связала ему вещь, которую в последствии папа стал называть «любимой». Но объятия прекратились: пора было спать, ибо следующим же вечером с заходом солнца, начиналась эта гадкая церемония, где будут присутствовать только самые важные гости. И слава Всевышнему, в которого Мари не верила, бракосочетание будет скромным, ибо искры в глаза она пускать никому не хотела, тем более зная, некто, кто станет ее мужем — дитя тьмы. Крадучись по мягкому ковру, девушка дошла до своей комнатушки, с тихим упоением проводя в ней последнюю ночь. Шепотом прощаясь с этими стенами, что согревали ее на протяжении всего взросления. Ведь именно здесь были ее первые слезы и первый смех, здесь она чувствовала себя настоящей, живой, и беззаботной… Но все это уйдет, треснет, будто зеркало… забудется напрочь. С этими мыслями Мари погрузилась в дрему, нарушаемую каждым шорохом, чувствуя неприятных холод, мурашками проходящий по телу. — Этим вы, люди, и слабы… Не можете отпустить то, чем дорожите, — прорезал бархатистый голос ночную тишину.