Child of vice

Лисса, избитая отцом, задыхалась в луже собственной крови, пытаясь ухватить глоток свежего воздуха, но легкие наполняла лишь сырость и гниль с металлическим привкусом. Девушка терпела все удары грязной подошвой дорогих туфлей, все удары кнутом, что буквально разрывали нежную плоть на части, и она, не в силах бороться, лишь молила неведомого божества о спасении. Шу обещал вернуться, когда дочь восстановится, и вот уже последние раны затягивались на теле. Вампирша лежала неподвижно, вздрагивая от каждого шороха, холод мурашками проходился по ее телу. Ей хотелось взвыть от боли, расплакаться, но вряд ли слезы смогут тронуть черствое сердце отца, не знающего жалости ни к кому. Глухие звуки шагов заставили бессмертную сжаться - до ее ушей донесся хриплый смех вампира. Одним грубым движением ноги он развернул хрупкое тельце к себе, смотря с упоением на мучения родной дочери. Его по-прежнему манил запах родной плоти, соблазнительные изгибы, маленькие кровоточащие раны и ссадины, она, словно статуя богини Ники: ее священную красоту не сможет изувечить даже самый страшный изъян. — Вставай, — отстраненно приказал Шу, заставляя девушку встать на ноги, что через невыносимую боль она и сделала. Ручонки затряслись от волнения, но вампирша покорно шла за отцом, ожидая его следующей «игры». Юноша прошел в какую-то комнату, где главным атрибутом была огромная кровать, занимающая место в середине комнаты. Толкнув Лиссу на шелковую простынь, парень направился к ящику, открыв который, он достал из него наручники и еще что-то неизвестное. По словам бессмертного, это оказался вибратор, и был он довольно-таки внушительных размеров. Видя этот предмет, девушка невольно задрожала, пытаясь сбежать из комнаты, но, пристегнув жертву наручниками к кровати, Шу заставил ее повиноваться. — Папочка, умоляю… не надо, — прошептала вампирша, смотря на отца, глазами, полными слез, что скатывались по слегка впалым щекам. — Оу, сладкая потаскушка еще надеется на милость мою… — мужская рука оказалась у головы бессмертной, заставляя ту невольно пискнуть от страха, в то время как вторая ласкала нежное тело ненавязчивыми прикосновениями. Спустившись к груди, юноша обхватил губами розовую бусинку, нежно обводя оную кончиком языка, слегка покусывая. Девушка выгнулась навстречу, чувствуя, как приятное тепло с некой волной возбуждения проходит по телу. Сжав в руках второе полушарие, Шу перекатывал набухший сосок между пальцами, слегка оттягивая его. От томящих ощущений с уст дочери срывались сладкие стоны, становясь неким бальзамом для слуха садиста. Раздвинув стройные ножки, вампир двумя пальцами вошел внутрь, ощущая нарастающее возбуждение вампирши, что упорно двигалась ему навстречу, позволяя полностью войти фалангам. Попытки высвободиться из наручников не увенчались успехом, зато это рвение к свободе нехило раззадорило тирана, что с упоением разрывал кожу острыми клыками. Шепча в сторону отца страшные проклятия, Лисса сама же делала себе хуже, но эта слепая вера в то, что возможно садист одумается, туманила ее рассудок, обязуя продолжать сквернословить. Грубая пощечина в один момент заставила заткнуться девушку, ощущая на месте удара неприятное жжение. Бессмертная невольно заплакала, отворачивая голову в сторону, дабы не видеть кровожадное лицо абьюзера, что с неким удовлетворением издевался над юным телом. Вампирша не смела более проронить ни слова, лишь тихо поскуливая от сильных ударов, заставляющих ее выгибаться. В руках нерадивого папаши оказался крупный вибратор, который в один момент уткнулся в лоно девушки. Почувствовав инородный предмет у сокровенного места, та нервно дернулась, пытаясь отпрянуть, но резким движением «игрушка» была введена внутрь. Лисса завопила во все горло, стирая заключенные в наручники запястья в кровь. Грубые толчки ранили стенки влагалища, разрывая тело изнутри, хотя вибратор входил не во всю длину, но этим тиран собирался воспользоваться позже. Проталкиваясь дальше, он жаждал ее слез, криков и стонов боли, что как раз таки срывались с её уст. Игрушка вдалбливалась в податливое тело, и Шу заметил, что на нем остаётся кровь, каплями окропляя постель. Ему нравилось смотреть на мучения дочери, на то, что она, словно подбитая собачонка, может лишь скулить. Последние крики вылетали в сторону тирана, как вампир сорвал с брюк ремень, вставляя его в рот бедняжке, а края наматывая на кулак, заводя его за спиной, отчего жертва плотских утех выгибалась сквозь стоны и слезы. Толчок… Инородный предмет вошел во всю длину, разрывая все внутри, когда Лисса прокусила сквозь нечеловеческий рык крокодиловую кожу, без сил откидываясь на постель. Слезы ручьями стекали по вискам, приводя девушку в состояние отчаянья. Черный шёлк впитал алую кровь, отражаясь темным зияющим пятном на простыни, но Шу быстро оделся и, освободив искалеченное тело от наручников, стал любоваться результатом. Дочь свернулась калачиком, шелестя засохшими губами неясные ему слова. Она — невинное дитя, которого он лишил всего: друзей, любви, счастья, семьи — абсолютно всего. Он насиловал её за самые жалкие провинности, такие как: первая любовь, он избивает её просто когда находится в не лучшем расположении духа, и она терпит, не смея ответить ему достойно. И он не жалеет, ведь это дитя той потаскухи. Лисса лежала на простыне, не понимая одного: за что? Каждый раз она терпела все его припадки, всю необоснованную ярость, выливающуюся в садизм и насилие. Она с самого детства не знала, что такое семья, надеясь хоть на минутку внимания кого-то из родителей, но мама неожиданно пропала, а отец, словно жалкий трус, прятался в замке, не желая брать на себя ответственность за собственных отпрысков. Стоило малышке заплакать, вместо слов поддержки она получала лишь скупое «заткнись» и хорошую порку, от которой тело горело будто в адском котле. И молчание, как отражение всех мук и страданий, что терпит дитя в ожидании лучшего. И, возможно, где-то в глубине души отец страдает вместе с ней от собственного гадства, но все это затуманивает маска эгоизма и равнодушия, в которую облачается бессмертный каждый раз. — Папочка, — прошептала Лисса, сглатывая слезы, — я… Я ужасная дочь, н-но я всегда хотела, чтобы ты хоть чуть-чуть гордился мною, — тяжелый выдох последовал за словами. — Я люблю т-тебя, папочка. — обнаженное тело содрогалось в тихих всхлипах, когда, повернувшись, Шу увидел светлую детскую улыбку на заплаканном лице. — Ты всего лишь потаскуха. Отец вышел за дверь, чувствуя, как некогда каменное сердце сжимается от тупой боли, и плач дочери делал ему лишь больнее, но опять та же глупая маска, то же чувство безразличия заставило его идти дальше и игнорировать растоптанные чувства собственного ребёнка.