Рыжина и кислота

      Всё происходящее казалось блядским сном.       Фред перемалывал в себе всё: потроха, кости и нервы. И получался ни фарш, ни кровавое месиво, а натуральное гнилье с копошащимися белыми личинками. Потому что домогаться несовершеннолетней было отвратительно – ведь он не был херовым педофилом или Флинтом, которому дай только возможность присунуть свой хер в любую более-менее симпатичную четырнадцатилетнюю вагину.       Конечно, вспоминать слизеринца в качестве примера было обобщающе – потому всяких ублюдков хватало и на других факультетах. Что было поделать: возраст согласия составлял 16 лет, а гормоны начинали бушевать немного раньше.       Вчера он был раздавлен и унижен, а она стояла перед ним, всё такая же лохматая, со шмыгающим носом и добрыми глазами. Объятия прошибли насквозь его, поэтому сдерживаться было невыносимо, как и зажимать её в том потайном коридоре.       Фред Уизли – заправский извращенец факультета Гриффиндора.       Просто охуеть можно.       А теперь он зажимал её в библиотеке после озарения, что она его просто избегает. С неконтролируемым румянцем и поджатыми губами. С размытыми пятнами чернил на руках и испуганной миной. Целый день Фред старался выловить Гермиону после уроков, на обеде или ужине. Только рядом постоянно попадалась Джинни, у которой глаза сверкали довольно, как у их семейной совы Стрелки, обожравшейся мясных объедков.       Осуждающий взгляд был у Джорджа, который чувствовал, как он задумывал какую-нибудь новую дрянь, из-за которой окажется в жопе. Грейнджер не была дрянью, но в жопе он оказался.       В непонятной срани из чувств и охуевания.       — Гормоны, — последнее слово чуть не подорвало его к херам василиска, и Фред чуть не задохнулся от образа ебущегося Маркуса Флинта. Заснуть сегодня ему точно не удастся.       — Что?       — Я говорю, что вчера это были гормоны, — тихий лепет теряется среди книжных стеллажей, Гермиона чуть ли не всхлипывала, отчаянно отгородившись от него каким-то древним зелёным фолиантом, — мы были расстроены, нуждались в утешении и просто оказались рядом.       Да она, блять, издевалась. Вроде, такая бравая, без лишнего шила в заднице, разумная. А тут идёт на попятную.       — Ты хоть понимаешь, какая херь вылетает из твоего рта? — а он же хотел извиниться. Но это треклятое слово «гормоны» взвинчивает всё внутри, завязывает узлом кишки, отчего его дерьмо перло наверх словами. Главное не заорать. Не сорваться и не дать выхода всему внутри творящемуся.       — Будто бы мы случайно столкнулись, — Уизли удивляется, как он выносит себя сам, как его выносят окружающие, потому что непрекращающийся поток дерьма просто брызжет фонтаном, — а я не бежал за тобой, а ты не оставалась там до утра. Гермиона, ты могла уйти. Или сказать мне. Я не такой болван, как…       Сравнений нет, и Фред не успевает придумать абсолютно ничего, как ответный поток кислоты ударил его в лицо – глаза Грейнджер были двумя вспышками пороха и подрывали его нахуй. Такие напряжённые, взвинченные и красивые.       — А ты мог остановиться, и всего этого непонятного дерьма не было бы между нами, — она цедила каждое слово через зубы, проедая ему гигантскую дыру в груди. Дышать было нечем, хотя проще было списать нехватку кислорода на духоту в библиотеке, — поэтому будь большим мальчиком и перестань перекладывать ответственность на меня!       Гермиона замерла в мгновенном приступе гнева, который пожрал весь её разум, оставляя после него жалкие тлевшие угольки. Фред Уизли оказывал на неё плохое влияние. Поэтому Грейнджер сказала то, что Уизли топил в себе все эти месяцы.       — У нас были моменты поддержки, которые произвели определенную химическую реакцию всяких гормонов, поэтому наш поцелуй был просто разрядкой. И я надеюсь, что мы всё выяснили.       Только, сука, не говори следующих слов.       — Поэтому давай ограничим все наши контакты, потому что я не знаю, как себя вести рядом с тобой, — выпалив, она оттолкнула его и попыталась протиснуться к общему проходу.       Спасибо Мерлина за то, что библиотека пользовалась популярностью только у Гермионы Грейнджер. Фред выдыхал и быстро схватил её за локоть, увлекая дальше, вглубь, к холодному каменному подоконнику. Конструктивный диалог с ней сейчас был бесполезен: Гермиона готова была вечность отмахиваться своими вычитанными и зазубренными фактами из магических и маггловских книг. Абстрактная дыра в грудине жгла, кислота испарялась и он, натянутая дрожащая жила, шёпотом выревел ей в лицо:       — Ты знаешь.       Пощечина упала на щёку раздирающей гранитной крошкой.       — Это называется симпатия, — обнять её, удерживать подальше от этого сранного прохода и молиться, чтобы мадам Пинс не пришла их невнятную возню. Ведь самый тихий звук превращается в адский грохот в библиотеке. Может, это работает и на чувствах?       Гермиона застыла. Глаза щипало, и сморгнуть слёзы не получалось. В горле кипел ком из ряда выстроенных предложений, разрушающих довод Фреда, который навис над ней своей обжигающей рыжиной и миллиардом веснушек, маниакальной серьёзностью во взгляде. Ей хотелось вернуться в сегодняшнее утро, с любопытной Джинни, отшучиваниями и переживаниями наедине.       — Я не знаю, — она так по-детски уперлась ему в грудь лбом, задышала не так часто, глубоко и расслабленно, — может быть.       Фред готов был принять на себя звание главного извращенца в Хогвартсе. Не смотря на 1 год разницы. Её «может быть» было сейчас для него всем – руки непроизвольно прижимали Гермиону к себе крепче, такую маленькую по сравнению с ним. Наверное, щекочущая нос копна волос Грейнджер составляла небольшую часть её роста.       Сегодня был важных вопросов.       — Это значит возможно?       Разрыв объятий заставлял его чувствовать слегка зависимым. Ожидание ответа поглотило его, вязало в рту неприятной сухостью – а Гермиона поправляла помявшуюся мантию и приглаживала волосы. И молчала. Секунд десять, которые растянулись на хрен знает сколько.       — Это значит, что библиотека закрывается, — и прошмыгнула мимо него, оставив с тошноворотным образом трахающегося Флинта и самоуничижениями.