More than this

\\***//

      — Хэй, — хриплый голос в трубке, теплотой по перепонкам, — ты помнишь, что мы завтра уезжаем?       Он, конечно же, помнит! Как вообще можно забыть о предстоящих днях каторги в компании совершенно незнакомых ему людей, один из которых заведомо раздражает его до зубного скрежета.       — Сэм? — не волнение и не раздражение, просто опять эта усталость в голосе. — Передумал?       — Нет, — не спешит заверить, выдавливая из себя через несколько глубоких вздохов, слышимых в трубке. Каллен хорошо умеет держать себя в руках, Самсон не умеет практически совершенно. — Но всё ещё не в восторге от этого, ты знаешь.       Каллен опять вздыхает. Это почему-то раздражает.       — Что, надоело меня спрашивать и упрашивать? — кислая усмешка на таком же лице, искривляющая линию губ до ещё большей непривлекательности.       — Я не упрашиваю тебя, — твёрже, чем обычно. У них была сложная неделя, которая последовала аккурат за той, где были татуировки и долгий, почти что нежный секс — как раз такой, что претит Самсоновой швальной натуре. — Просто…       И вновь вздох, ещё глубже, тяжестью своей, будто давя Самсона в испытываемой им усталости.       — Ладно, — искажённый звук, — забудь! Завезу тебе карту, а там, как знаешь!       Гудки в трубке. Они не прощаются, никогда не прощаются, даже в моменты, когда за окном цветут цветочки, а внутри не так смердит, и с головой почти всё в порядке. У Каллена в порядке. Самсон в это пока не вписывается.       Минуты тянутся, как сопли из носа — долго и раздражающе. Ему бы поесть чего да пожирнее, чтоб на пустой желудок и вырвало сразу, желательно на фотку Тревельяна в том уёбском журнале для бигудюшных тёток и девок сопливых.       Снова сопли, Самсон! Ты повторяешься.       Заболеть бы не мешало, и не то чтобы он не пробовал, вот только его изгаженный организм почему-то совсем даже не сдал после бака ледяной водицы. Нет, Самсон, конечно же, не мазохист настолько, но бак-то его ни о чём не спрашивал — особенно о времени, когда ему сдохнуть. Горячая вода теперь только из чайника на плите да в ведре маленьком, к слову сказать, даже не ржавом, отполированном почти что, так что хоть смотри на себя некрасивого.       Палец меж губ, языком слизывая кровь, сочащуюся из оторванной заусенки. Заусенца, тупица! Плевать ему, один хрен — гадко. Во рту металлически-кисло. Сплюнуть бы да потом занозы из-под ногтей и пальцев вытаскивать, после того, как пол отдраит, потому как чистюлей стал с таким-то парнем.       Парень… Создатель, как сопливо!       Диван скрепит и тужится под его весом, верно, разродится когда внутренностями своими, жаль, что не диваном новым, маленьким таким и удобным, чтобы спина после лёжки на нём не болела и на котором хорошо бы тра… Впрочем, ему и так неплохо везде имеется.       Полчаса проходят заметно и нервно. У Самсона на губах крошки печенек, тех самых, что в форме члена, уродского такого, сам же лепил, слепок со своего делал! Резко вдыхает в порыве смеха, но крошка залетает не туда, поэтому он закашливается до слёз в глазах и красноты там же, отхаркивается потом, но не сплёвывает. Полы-то мыть не охота.       Книга — открытая, но даже не начатая, лежит ровно посередине столика. Она небольшая, но плотная — какой-то роман третьесортный. Ладони захлопывают, а пальцы цепляются за обложку. «Мечи и щиты» — как по-рыцарски. «Это подарок» — вспоминает не сразу, да и похрен теперь уж. У Каллена в тот день руки были горячие, внутри Самсона так вообще обжигали. Самсон прикусывает губу, больно, почти до крови, но не удерживает стона. Каллен давно не брал его грубо. Каллен, вообще ведь, не грубый.       Самсону нравится тявкать, нарываясь на многое, а Каллену нравится вытирать ему чёрные сопли.       Сорок шесть с половиной минут. Половицы под ступнями. Занозы не штурмуют его пальцевую крепость.       Звук подъезжающей машины как спусковой сигнал к подлетанию к двери. Он не запинается даже за вздыбленный коврик. Дверь открывает медленно, но ёжится сразу от подувшего ветра, проходящего прямо по рёбрам.       Каллен глушит мотор, выходит из машины почти сразу, только без всякой спешки. На нём светлые джинсы, серый пуловер и какая-то охренительно дорогая обувь. Других не носит же — неудобно. Самсон в который раз задаётся вопросом о том, почему внимание своё всегда на шмотьё Калленовское обращает, а потом со своим сравнивает. Ах, ну да — это же ещё одна его любимая форма ментального мазохизма.       Каллен останавливается в метре от Самсона, не говоря ему ничего, только почти что осуждающе поджимает губы, когда Самсон резко втягивает воздух от очередного холодного прикосновения к своим рёбрам. Самсон тянет кривую приветственную улыбку, такую неестественную, что у самого сводит скулы и горчит на языке. Каллен на это лишь качает головой, но взгляда не отводит, как это бывало раньше, протягивает Самсону листок бумаги, достаточно большой для предполагаемой карты. Самсон кривыми своими пальцами его сминает, но какая к демонам разница, в каком состоянии он чертения некоего Быка разбирать потом будет. Самсон уже было запихивает себе этот листок в самое укромное место на спадающих джинсах — ага, прямо к заднице, как Каллен решает его на этом интересном деле остановить своим спокойным:       — Не посмотришь даже?       И не то чтобы Самсон там во всём Каллена слушается, но листок от задницы отводит, разворачивает перед собой, не порвав даже и тут же попёрхивается смешочком, когда видит изображённые художества.       — Это что? — скалится растянуто. — Ты меня так образно на хуй отправляешь?       Каллен в лице меняется тут же, выхватывает из рук Самсона недо-карту, смотрит на неё с мгновенье, и глаза его расширяются, когда линии дорожные складываются в ладненький такой член с пририсованными для пущей реальной наглядности венками.       — Это…       Самсон видит, как у Каллена румянец по щекам расплывается, и от этого что-то внутри сжимается.        — Прости, — отводит взгляд всё же, — я не посмотрел её сразу. Бык, он — шутник тот ещё, такое вот, — указав на сжатый в пальцах листок, — любит и подумал, должно быть, что забавно выйдет.       — Оно так и вышло! — не скрывая кривой улыбки. — Не загоняйся особо.       Каллен морщится, слыша последние слова Самсона. Самсон знает, как тот не любит такие вот выражения, но делать с собой и со своей манерой выражаться ничего не собирается. Он смотрит на Каллена всё с той же кривой улыбкой, а Каллен предпочитает взглядом забор недавно покрашенный оглаживать, даже тогда, когда резонно замечает, что недо-карта, вроде, читаема, и если Самсон не передумает к ним приехать, то может по ней место найти, или, по крайней мере, позвонить Каллену, чтобы его встретили. Самсон на последнее предложение лишь кривится больше, говоря, что он не барышня златоволосая какая, не в обиду Каллену будет сказано, и в местностях неплохо разбирается, да и изображённое место знает, где находится, хоть и не бывал там никогда. Каллен лишь кивает, вновь сжав губы.       Очередной порыв ветра заставляет Самсона резко втянуть ноздрями воздух. А Каллен трясёт головой, будто опомнившись, бросает взгляд на поджатые Самсоновы ступни, после возвращая его к лицу Самсона. Самсон не ожидает этого, замирает на мгновение, которое Каллен разрушает, обхватив его за шею и притягивая к себе резко, оставляет Самсону поцелуй с прикушенной губой и стукнутыми зубами, но не отстраняется, соприкасаясь лбами, а произносит:       — Я хочу видеть тебя там с нами, — выдыхая горячий воздух на влажные губы.       — Желания не всег… — Самсон начинает, но остановлен ладонью, закрывшей ему рот.       — Давай, Самсон, — пальцем по скуле. — Я хочу, — твёрдость слов и губ у самого уха, — показать Максвеллу, что у него нет и шанса.       Самсон бы подавился воздухом после услышанного, будь его рот открыт, а так лишь смотрит на Каллена широко открытыми глазами. Но Каллен больше не смотрит на него, убирает ладонь и без промедления разворачивается, подходя к машине, и только, сев в неё, проводит по застывшей фигуре Самсона взглядом. Самсону кажется, что он ослышался или вообще заглючил, да и гул в голове не подтверждает реальности. Он механически следит за тем, как Каллен трогается с места, вжикнув колёсами. Самсон остаётся стоять на пороге, даже когда машина полностью скрывается из вида.       Порыв ветра, возвращающий Самсона в чувства. Он не ёжится больше, когда улыбка расползается по лицу, не крася его совершенно. Это улыбка всё также кривая, но теперь почти оскальная, не сулящая ничего хорошего — особенно одному златозадому уёбку.       

***

      Вечер проходит ещё гаже. Самсон сидит на диванной стонущей скрипучке, укутавшись в плед и вперив взгляд в экран ноутбука, на котором на лупе стоит ролик про лам — альпак, если быть точным. Казённый вай-фай не казённый больше, а у Денама из сохранёнок лишь ролики про животных. Альпаки милые, и Самсон ничего против них не имеет, но после пятнадцати просмотров и трёх кружек чая вся милота куда-то испаряется. Самсону бы перестать прокрастинировать и отправиться покидать в рюкзак нужных вещей из того списка, что Каллен ему любезно смс-кой скинул, но Самсон в общем-то не барышня какая долго собирающаяся, поэтому ему и завтра полчаса хватит на сборы.       Крышка ноута захлопнута после очередного просмотра. Самсон встаёт, поджимая пальцы. Холодильник манит двумя банками Корса, но Самсон обещал себе не пить перед поездкой больше, поэтому крышка так и остаётся закрытой.       Потолок в его комнате шершавый и серый с паутиной трещин. Впрочем, настоящая паутина на нём тоже имеется. Самсон лежит на кровати — матраце на поддонах — такое блаженство. Плед нереально мягкий, согревающий и пахнет ромашками — кондиционером, конечно, но суть, что не морозной свежестью. Самсон закрывает глаза, считая альпак в поле. На двадцать шестой он засыпает.       Утро не доброе, и макдак не поможет. Растворимый кофе даже для Самсона полнейшая дрянь, но варить другой не умеет. На дне чашки листья вчерашней заварки, по его разумению, ещё годные на одну кружку. Вода горячая, обжигает язык, после растирающий по зубам листья.       Сборы занимают двадцать две минуты — он не считал, просто, когда за толстовкой лез, об часы стукнулся и потом ещё раз об них же, когда мультиключ в кладовку завалился. Самсон не знает, зачем ему мультиключ, но тот ведь маленький, места не занимает почти и вдруг пригодится.       На улице заметно теплее, но кожанку с перчатками Самсон, конечно же, надевает. Дом можно и не запирать, но Самсон всё-таки делает это, засовывая ключ в дырку порога. Порыв ветра перебирает на удивление всегда мягкие, но сегодня ещё и чистые волосы. Семь шагов и удобность сиденья. У Денамовского ДрагСтара нет багажника, а в седельной сумке какая-то жутко нужная лабуда, поэтому рюкзак оставлен висеть на плечах.       На часах 10.31 a.m., когда Самсон заводит мотор и трогается с места. Шум двигателя и свист ветра в ушах — лучшие из звуков за последнее время, не считая голоса — голоса одного определённого представителя семейства Резерфорд. Хотя, нет. Определённо, не лучше его стонов. Самсон улыбается своим воспоминаниям. Дорога не кажется длинной, когда в кайф. Два с половиной часа пролетают быстро и без какой-либо усталости. Самсону, оказывается, не нужна больше карта. Он доезжает до нужного места, лишь один раз увидев его расположение.       Это место сложно найти. Но это всё-таки специально отведённый для лесного отдыха участок. Самсон подъезжая, видит серебристый приземистый и чёрный задранный красующиеся зады машин. Усмешка после понимания, что это за машины. Генезис и Дискавери. Ну, кто бы сомневался в том, что друзья у Каллена деньги жопой жрут.       У Самсона внутренности решают подавить из себя гниль и подтолкнуть её к самому горлу, чтобы Самсон, либо выблевал всё, разом облегчив себе состояние, либо, чтобы держал всё внутри до момента, пока сможет проделать тоже самое только на лицо одного конкретного человека, облегчив себе состояние сразу на несколько дней вперёд, но и попрощавшись с малейшим шансом быть принятым друзьями Каллена.       Блядь, и зачем он только на это подвязался?       Самсон припарковывает байк в паре метров от стоящих машин, чтобы отгородить его от возможного падания на дорогущие бока, а себя от возможного падения лицом в грязь после неудачных па. Глубокий вздох и ладони скользящие по лицу, а затем волосам. Самсону нужно ещё несколько минут на то, чтобы собраться.       Его шаги хорошо слышимые, так ему кажется, даже несмотря на гром голосов. Одного конкретного голоса, если точнее, обладатель которого ему совершенно не знаком. Самсон ловит себя на желании лишь одного — чтобы Каллен уже был на месте, в противном случае он совершенно не знает, как будет знакомиться и разговаривать со всеми этими людьми. Особенно с одним конкретным му…человеком.       Остаётся пара метров. Каллена он так и не видит. Широченная спина одного из присутствующих вообще мало способствует обзору на кого-либо. Самсон делает ещё один шаг, и под его ступнёй ломается ветка, хрустит так, что обладатель гористых плеч тут же поворачивается к нему. Самсон видит, как тот открывает рот, намереваясь сказать что-то, но остановлен громким и таким родным:       — Самсон!       У Самсона в груди жмёт, когда видит Каллена, идущего к нему. Каллен останавливается в полуметре с сияющей улыбкой. Самсон не может на неё ответить так, чтобы вышло не криво и кисло. Самсон стоит, даже сейчас не зная, что делать или куда себя деть. Но Каллен всё решает за него — обнимает крепко, шепча на ухо непонятное «Спасибо» и добавляя ласкающе-согревающее «Я рад». Самсон сжимает между пальцами ткань зелёной куртки и позволяет себе вздохнуть ни с чем несравнимый запах — ромашек и желанного тела.       Каллен отстраняется, но никуда не отходит, берёт Самсона за руку, ощутимо сжимая пальцы. А Самсон не знает сейчас, что ему после этого жеста больше хочется сделать — оставить мокрый след поцелуя на затылке или с шипением выдернуть руку. Впрочем, выдернуть бы всё равно не получилось. Каллен держит его крепко, будто опасаясь, что сбежит сейчас или, угадывая его стрёмные мысли.       Рука у Каллена горячая. Самсон благодарен. Рука служит отличным для него якорем, когда, наконец, видит вживую перед собой того, кто так вымораживает. Каллен не представляет Тревельяна сразу, хотя, можно подумать, тот вообще в представлении нуждается. Нет. Каллен начинает с этого огромного и непомерного мужика — «Это Бык. Просто Бык без всего прочего».       — Ну, здравствуй, Бык! — Самсон протягивает в жесте приветствия руку. Бык вызывает у него хорошие чувства. — Отлично рисуешь!       Мощную фигуру сотрясает гром смеха. Бык хватает Самсонову руку, пожимая её так, что Самсон начинает сомневаться в целостности пястных костей. Но Бык, кажется, не замечает своей силы, скалится открыто, улыбаясь ещё и одним открытым глазом, когда говорит:       — Я вообще отличный, чтоб ты знал, Сэмми!       Самсону не сдержать усмешки на это фамильярное «Сэмми» и не сдержать бы ответа какого клацающего, но Каллен, как чувствует, сжимает его пальцы, сильно, но поддерживающе. Самсон замечает то, как Бык проходится по нему взглядом, выдавая непонятную улыбку, когда видит их с Калленом руки. Каллен не замечает этого взгляда вовсе, продолжая знакомство и называя следующее имя: «Это Дориан». Самсон тут же переводит взгляд на «это Дориан», чуть не подавившись воздухом. Экая птичка! Царский павлин, собственной персоной. А какая осанка и выправка, манера держать себя и, ну конечно, напомаженность. Самсон интересуется про себя тут же, не забыл ли милок косметичку свою где да пилочку и завивку для усиков? Самсон желчный, он знает, но птицы такого полёта обычно надменны и пренебрежительны, фыркать любят, скрываясь в шатрах шёлковых, а Самсон ведь псина сарайная, с птицами не водится такими и часто на них тявкает.       — Дориан Павус, — почти величаво тянет павлинец. И Самсону не сдержаться в этот раз, он слегка наклоняет голову в намёке на поклон, рукой, будто снимая шляпу:       — Моё почтение, месье Павус!       Его голос не исходится ядом и не язвителен даже, но сарказм так и плещет. Но Дориан, вроде, и не задет вовсе, судя по появившейся на губах снисходительной улыбке. А вот Бык, напротив, усмехается громко, а затем совершенно неожиданно для Самсона обхватывает Дориана за плечо, притягивая к себе и смачно целуя в щёку.       — Месье Павус! Как мне нравится! — не прекращая смеяться. — Сыграем в виконта и доставщика винных бочек в ваши погреба, месьё Павус, а?       Самсону кажется, или он только что услышал предложение ролевухи? А, нет, не кажется — румянец, заливший Калленовы щёки тому хорошее подтверждение. Самсон вновь обращает взгляд на Дориана, видя его попытки не кривится сильно, но, несмотря на внешнее отрицание, Дориан отодвигаться-то не спешит. И дело тут даже не в силе Быка, а скорее уж, в нежелании Дориана терять ощутимый (о, Самсон просто уверен в этом) жар, исходящий от Быка. У Самсона вопрос просится с языка о том, не любит ли Дориан верховые скачки, но он прикусывает себе язык вовремя, понимая, что не должен демонстрировать свою сволочную натуру. Он ведь сам хотел начать когда-нибудь немного меняться. Сегодня день для этого вполне подходящий.       Каллен так и не справляется с румянцем, но переходит к представлению следующего своего друга. «Варрик». Варрик — низкий и коренастый, и он почему-то сразу располагает к себе. Варрик стоит на достаточном от них расстоянии и занят чем-то смутно напоминающим строгание по полену, он не подходит пожать Самсону руку, но приветливо салютует ему, представляясь и говоря, что он полностью к услугам Самсона, ежели в таких нужда будет. У Самсона улыбка непроизволно ползёт по губам, после приветствий, но тут же с них слетает, когда глаза натыкаются на свободно сидящего Тревельяна, которому, кажется, абсолютно похрен на всё это знакомство. Каллен крепче сжимает Самсоновы пальцы, когда говорит:       — Максвелл Тревельян, человек, благодаря которому мы все и познакомились!       Все — это без Самсона, потому как, к его огромному счастью, к знакомству Самсона с Калленом Тревельян не имеет абсолютно никакого отношения. Самсон знает, в глубине души он, наверное, знает, что восхищение Каллена, хорошо скрываемое, но всё равно ощутимое — это просто восхищение Максвеллом как человеком и хорошим другом. Но Самсон до глубин никогда не докапывает, поэтому у него скрипят зубы и сводит челюсть, когда встречается с Тревельяном взглядами.       А он улыбается. Этот сучоныш улыбается ему своей идеальной белозубой совершенностью. Он даже не ленив настолько, что встаёт с бревна, на котором восседал до этого, подходит к ним и тянет Самсону руку. Самсону кажется, что у него от напряжения рука в кости треснет раньше, чем он её до пожатия доведёт. Но то ему только кажется. Они пожимают друг другу руки, и Самсон даже не накапывает на него своей желчью, произнося слова приветствия. Тревельян всё так же улыбается, скользит по Каллену и Самсону взглядом и даже никак не реагирует на положение их рук.       Выдох Каллена, когда Тревельян возвращается на своё тронное полено, кажется, только глухой не услышал. Каллен отпускает руку Самсона и с улыбкой начинает рассказывать ему о том, что нужно сделать. Самсон слушает внимательно, стараясь, не замечать так и скользящих по нему взглядов, а ещё не обращать внимания на кажущимся холодным ветер, иголками впивающийся в его пальцы, бывшие в руке Каллена и больше не согреваемые её теплом.       Звук колёс подъезжающей машины для Самсона, занятого подготовкой костра, становится неожиданностью. Однако, судя по счастливым репликам присутствующим, неожиданностью приезд очередных кого-то совершенно не является. Самсон поднимает голову от веток, чтобы увидеть остановившегося Дефендера, из которого, спустя какое-то время выходит очень хорошо знакомая ему фигура.       — Хоук, дружище! — это Варрик, сразу же идущий навстречу. Самсон даже с расстояния видит, как Хоук улыбается, наклонившись обнять подошедшего к нему Варрика. Они обнимаются недолго, но крепко — именно так, как делают только настоящие друзья. Лучшие друзья, если совсем уж начистоту.       Варрик указывает Хоуку последовать за ним, но Хоук останавливает его жестом ладони. А, спустя мгновение, открывается пассажирская дверь, выпуская из машины мужчину, многим меньше и морально слабее Хоука, мужчину, который, несмотря на всё дерьмо в своей жизни, смог справится со всем и начать всё с добротного чистого листа, встав на путь истинный, мужчину, который мог бы стать для Самсона неплохим примером, и, благодаря своевременной помощи которого Самсон продолжает жить, мужчину с хвостиком светлых волос и в светло-зелёной куртке, отделанной по плечам мехом — Андерса Хоука.       У Самсона внутри всё скручивается в тугой узел от двойственности ощущений — он рад, тому, что так неплохо знакомые ему люди проведут с ними отдых, но и в ужасе от того, что эти самые люди о нём знают, и от того какие самые мерзкие его стороны, когда-то им открылись. Самсон знает, Хоук жёсткий, ехидный, часто невыносимый, но он всепрощающий, хотя, вернее, сказать всепринимающий. Хоук сумел простить человека, который когда-то буквально взорвал всё, что между ними было к чертям собачим, и Хоук сумел когда-то закрыть глаза на убивающее Самсона и многих других пристрастие к самому дерьмовому наркотику в мире, разглядев (по его словам) за парами лириума то хорошее, что Самсон сам в себе уже хрен знает сколько не видел. До сих пор не видит, хоть Хоук и Каллен твердят ему обратное.       Хоук замечает его не сразу, только после того, как стойко выдерживает тиски каждого здесь присутствующего. Он подходит к Самсону, скрывая в своей извечной бороде непонятное выражение. Ни слова между ними, но приветствие во взглядах. Взгляд Хоука пытливый в первую минуту, не бывает другим в первые минуты встреч. Самсон должен выдержать этот взгляд, он знает, как бы ни хотелось отвести его сейчас, а когда-то плюнуть Хоуку прямо в лицо, ему нужно пройти эту проверку. Они не враги, никогда ими не были, но и друзьями так и не стали — слишком разные, слишком похожие в своей борьбе против всего мира. Хоук моргает, спустя какое-то время, будто решив для себя что-то, хлопает Самсона по плечу, а потом абсолютно по-детски щёлкает его по носу. Самсон не может сдержать болезненное «Ай!», а Хоук не может при этом широко не улыбнуться.       — Не буду спрашивать, как ты, — у Хоука голос низкий и хриплый, но больше не суровый для Самсона. — Вижу, что многим и многим лучше. И, полагаю, в первую очередь благодаря одному блондинистому чуду. И я сейчас не об Андерсе говорю!       — Ты знал о нас, — Самсон не звучит удивлённым, но он всегда забывает об осведомлённости Хоука по многим вещам.       — Как видишь, даже спасать его не ринулся! — улыбка кончиками губ, когда поворачивается, обращая свой взгляд на разговаривающих Дориана и Андерса. — Как бы они там сейчас не начали свою извечную песню о правах ущемлённых, — подмечает с выдохом. — Знаешь, я всё думал, что же на него так повлияло.       Самсон непонимающе смотрит на Хоука после этой фразы. Хоук замечает его взгляд и поясняет:       — На Каллена, он стал открытее, радостнее, — прищёлкнув пальцами. — Чтобы ты не думал, Самсон, — серьёзностью в голосе, — но ты многое и, поверь мне, дорогое и любимое в его жизни.       У Самсона кисло во рту становится, и свербеть в носу начинает. Ненавистное слово, хоть и сказанное в другой форме ржавым гвоздём заходит под рёбра. Хоук не знает об его такой реакции или, наоборот, знает слишком хорошо.       — Ты должен принять это, как и то, что каким бы дерьмом ты сам себе не казался, он, и только он сможет открыть тебе глаза на хорошее, — рука на плечо, сжимая. — Ты здесь не просто так, Самсон. Ты уже часть его жизни и очень важная часть, а этот совместный с нами отдых должен показать тебе это.       — Он говорил с тобой об этом? — Самсону не сдержать вопроса, как и волнения в нём.       — Выговорился когда-то, — пальцами по бороде, — напился в тот день просто вдрызг, а потом изливал мне свою душу. Хорошо, что Максвелл тогда не в конторе был, а то…       — Ты же знаешь, как я к нему отношусь, — жёсткостью сквозь зубы. — Идеальный Максвелл и третьесортный Самсон…       Ему хочется сплюнуть, но Хоук разворачивает его к себе лицом, ткнув ему в лоб пальцем.       — Вбей уже в свою дурную голову, что Максвелл не больше ему, чем просто друг, — каждое слово, сопроводив стучанием пальца. — Можешь поверить взгляду со стороны того, кто этих двоих хоть и не так долго, но благодаря собственным усилиям и способствованию болтливости Варрика, очень уж хорошо знает.       Самсон хочет открыть рот и сказать очередную хрень неприятия, но Хоук качает головой, прерывая всяческие попытки, убирает ото лба палец, отходя на шаг назад, и абсолютно неожиданно улыбается.       — Когда-нибудь до тебя это дойдёт, как когда-то было и с ещё большими тупицами и упрямцами, — качнув головой. — Но, а сегодня, просто расслабься и отдыхай, мы ведь для этого здесь собрались, а не для оценивая того, насколько ты ему не подходишь!        Хоук вновь направляет ему улыбку, впрочем, конечно же, не ожидая ответной. Он прекрасно знает, что у Самсона хорошо лишь оскалы выходят. Самсон стоит, задумавшись, так и не вернувшись к подготовке костра. Ему и тошно и зудяще-сладко от слов Хоука, который в принципе мог бы и не говорить ему ничего утверждающего, мог бы не говорить с ним вообще, ограничившись приветствием и справлением о самочувствии. Но Хоук не такой, он не просто мимо проходящий, он тот, кто оставляет большой такой и заметный след в твоей жизни, потому что он никогда не бывает безучастным к чему бы то ни было вокруг него происходящему. Как оказывается позже делают и все друзья Каллена.       Варрик подходит к нему вторым, помогая с дровами. Он ни о чём конкретно не говорит, но шутит постоянно, рассказывая какой-нибудь смешной случай из их с Калленом дружбы. Впрочем, он успевает рассказать всего о трёх. Самсону нравится Варрик, это не обманчивое чувство, потому как ему всегда сложно сходится с людьми, ведь многих просто блевать от него тянет. Но Варрик на взгляд первый, да и последующий абсолютно не таким является. У Самсона уже сводит скулы о того, как сильно ему хочется засмеяться — заржать в голос в компании Тетраса, но он сдерживает эти порывы, почему-то впервые боясь показаться неуместным.       Спустя какое-то время Самсон вдруг резко ловит себя на желании покурить, причём желание это становится нестерпимым, когда озвучено вслух. Варрик предлагает обратиться к Быку да сделать это по-тихому, потому как Дориан не одобряет. Самсон благодарит Варрика за наводку, при этом даже умудрившись не особо шокировать его своим оскалом, а после подходит к Быку, который, на Самсоново счастье, сейчас далеко от Дориана стоит. У Быка разве что глаз не загорается, когда слышит предложение Самсона, он заговорщицки ему подмигивает, указав пальцем куда-то себе за спину, затем басит о том, что они с Самсоном пойдут поищут хворосту, а после говорит Самсону следовать за ним на безопасное от места дислокации Дориана расстояние.       Безопасное расстояние подразумевает под собой примерно один намотанный километр, и останавливаются они на этом расстоянии только потому, что Самсон совсем не спортняша, и курить-то очень хочется. Бык соглашается с его аргументами, добавляя в качестве «боли», тот факт, что им придётся ещё и поболее намотать, чтобы его благоверный не учуял запаха, который по предположению Быка должен выветриться, пока они территорию шагами мерить будут. Самсон на это лишь согласно кивает, ведь что подделать, и уже готов нащупать в кармане кожанки пачку неизменного Страйка, да только ничего в итоге не нащупывает, только хлопает себя по лбу, вспомнив, что оставив её в рюкзаке. Самсон не любитель стрелять чужие сигареты, но раз такая ситуация. Бык скалится многим шире и многим приятнее Самсона, не глядя протягивает ему пачку, выуженную из заднего кармана штанов. У Самсона глазные мышцы крепкие, они-то и яблоки на месте, когда он видит что за сигареты протягивает ему Бык. Бык смотрит на красно-чёрную пачку, Бык хлопает себя по лбу, и быстрым движением заменяет её на привычную бело-красную. Самсон когда закуривает не очень-то любимые им (из-за цены в основном, хоть и Страйки заметно подорожали) Мальборо и, спустя пару выдохов, невзначай интересуется у Быка о том, как он вообще дошёл до того, что вишнёвым Джарумом балуется. Бык на это лишь новый гром смеха по фигуре посылает, привалившись к дереву и даже совсем не закашлявшись после неправильно сделанной затяжки. Бык говорит Самсону доверительно (хотя, наверно, это и не секрет вовсе), что Джарумом-то Дориан грешит, когда у него дни кризисные наступают — семейный бизнес, стрессовые расстройства и прочее, но в обычные дни Дориан, прямо говоря, за малейший сигаретный флёр на расстоянии от себя меньшим пяти метров грозится найденными или купленными специально для такого наказания сигаретами прожечь курящему Быку штаны на причинном месте, впрочем, как и поджечь это причинное место тоже. Но Бык-то не промах и всегда с собой улику таскает, чтобы в случае чего Дориану её предъявить, и не то чтобы он думал о том, что это его спасёт от гнева и негодования Дориана, но пусть уж лучше будет. Улыбка на губах Самсона понимающей некуда, хоть Каллен и не говорит ничего, но Самсон-то прекрасно видит неодобрительно поджатые губы, каждый раз, как он выкуривает больше, чем стоило бы и хотелось.       Самсон привык курить быстро и иногда по несколько за раз, но в этот раз он курит иначе, но заметив усмехающийся взгляд Быка, решает, правда, не загонятся, расслабиться, принять всё как есть. Самсон приваливается к дереву, уперевшись в ствол ступней, прикрывает глаза, а потом быстро докуривает. Он решает не тушить сигарету привычным способом. Сейчас ботинок более хорошее средство тушения. Бык поступает также, а потом неожиданно приобнимает Самсона за плечи, говоря ему, что он всё правильно решил, никто здесь не собирается искать в нём изъяны, пусть Самсон будет таким, какой он есть — неидеальным и прочее дерьмовое, они все с изъянами, даже его обожаемый Дориан. А потом добавляет уже тише и серьёзнее то, что Каллен выбрал Самсона за что-то и не просто ради траха, что Самсону пора бы в их коллектив вливаться, и Бык рад, что он, наконец, решился это сделать. Самсон так и замирает, не зная, что сказать или сделать, а Бык наклоняется к нему, будто так было бы неслышно, и говорит внезапно грозным голосом, что Самсону лучше Каллена не обижать, чтобы он не напивался из-за него больше, и на сердце у него пляски не устраивать, потому что иначе Бык собственноножно попляшет у Самсона да на том месте, откуда многие проблемы всегда начинаются. И Самсону бы не по себе должно стать от этого, но Бык смеётся после, а у Самсона щиплет где-то там под рёбрами от понимания того, как он в друзьях Каллена ошибался.        Они ходят по лесу в течение, наверно, минут двадцати, или даже больше, действительно собирая хворост и сухие ветки потолще. Самсону сложно сказать пахнет ли от них куревом, потому как он настолько привык к этому запаху, что часто его и не замечает вовсе, поэтому придя обратно, они первым делом подходят к некурящему Каллену, чтобы тот оценил шансы на прожигание в Быке дырок. Каллен смеётся на это предложение, доверительно сообщая Быку, что Дориан, по его предположению, должен сегодня в стрессе небывалом пребывать от того, что его в «дикие земли» вытащили, где даже в туалет нормально не сходишь, а стресс, как им обоим известно, Дориан обычно излюбленными способами устраняет, и в данном месте лишь два известных Каллену способа ему доступны, так что, возможно, Дориан и сам сейчас отойдёт «искать хворосту». Бык на этот раз, когда смеётся, даже голову запрокидывает, а потом, немного успокоившись, сообщает, что лучше он Дориана другим способом от стресса избавит. Самсон пытается скрыть своё любопытство об этом другои способе, но Бык замечает его выражение лица и абсолютно не стесняясь, удовлетворяет его любопытство, говоря, что заменит Дориану никотиновую палочку палочкой-то побольше, потвёрже и пососательней. Самсон давится воздухом, понимая сразу, что за палочку имеет в виду Бык, и что за палочку он Дориану введёт при случае. Самсон смотрит на Каллена у которого щёки просто пылают. Бык вновь заходится хохотом, хлопая Самсона и Каллена по плечам, после чего удаляется, присвистывая. Но Самсон не замечает этого. Самсон смотрит на Каллена с ясным желанием поцеловать его сейчас, настолько тот выглядит милым и таким притягательным. Самсон делает шаг, но остановлен окликнувшим его Варриком. Он пожимает плечами и отворачивается от Каллена, задвигая свои желания подальше, когда идёт к Варрику, заканчивать, наконец, с костром.       Андерс не подходит к Самсону четвёртым. Самсон подходит к нему сам, когда нужно помочь в нанизывании мяса. Вернее, помогать-то не нужно, просто так ему хочется сделать. Андерс приветствует его мягкой улыбкой на лице и лёгким румянцем при принятии поздравлений с официальным вступлением в семейство Хоуков. Они стоят в молчании несколько минут, а потом Андерс спрашивает, как Самсон себя чувствует. Самсон прикусывает губу, после глубоко выдыхая. Он не смотрит на Андерса, когда говорит о том, что сейчас уже лучше, но иногда срывается. Андерс не спрашивает как часто, а Самсон не уточняет, когда последний раз обжигал рот и внутренности красной дрянью. Они заканчивают с мясом, откладывая готовые шампуры в сторону. Андерс протягивает ему бумажное полотенце, и они вытирают руки. Чужая ладонь поверх предплечья не заставляет Самсона чувствовать себя грязным, таким, к которому нельзя прикасаться, ибо потонешь в слизи и гнили, как это бывало с ним раньше. Каллен долго и больно для них обоих отучал его от это чувства, возникающего лишь к людям, которые нравились Самсону и которых он не мог позволить себе изгваздать в своей смерди. Андерс знал об этой проблеме. Андерс обнимает его тепло и поддерживающе. Самсон с искренней благодарностью обнимает его в ответ. Самсон видит одобряющую улыбку Хоука, когда подходит к нему с шампурами.       Тревельян единственный кто не говорит с Самсоном. Самсон единственный, кто старается не пересекаться с Тревельяном.       Спустя какое-то время они разводят костёр, приготавливают мясо и садятся за стол. Варрик и Бык развлекают их своими рассказами, в правдивость которых верится плохо, но интересными и смешными настолько, что все за столом, собственно, срать хотели на эту правдивость. Удивительно, но они не пьют совершенно. Оказывается, заранее условились об этом. Самсон думает, что это Каллен условился для всех, чтобы не ввергать Самсона в соблазн и… не позволить друзьям увидеть то, каким невыносимым и мерзким он становится, когда выпьет лишнего. Ещё более сволочным и каплющим, чем, будучи в трезвой кондиции.       Самсон старается не смотреть на Тревельна, вообще не замечатьего, сосредоточившись на других голосах и ладони Каллена, что держит. Самсон отчётливо понимает, спустя какое-то время, что ему нравится слушать, нравится проводить время в компании Калленовых друзей. Ненависть к Тревельяну никуда и не делась, но сейчас отодвинута на задний план, потому как за весь день тот, к огромному удивлению Самсона, не предпринял ни одной попытки подкатывания и лапанья его Каллена. Самсону бы убедиться уже в том, что ему твердят теперь многие, но он ничего не может подделать с раздражением и сжиманием челюсти до зубного скрежета, что Тревельян в нём вызывает. Но сегодня как-то весь его нагатив меньше, хоть и говорит Тревельян много, да и в рассказах каждого здесь присутствующих так или иначе упоминается его совсем не скромная, даже кричащая по мнению Самсона, персона, которая в жизни ещё больше сияет, и, увы, совсем не дешёвым блеском.       Они сидят у костра, сытые и довольные, наслаждаясь свежим воздухом и хорошей компанией. Разговор плавно перетекает к обсуждению боевых коней, и Самсон даже позволяет себе поинтересоваться, зачем было ехать на трёх машинах, с Хоуком-то все понятно, но вот Генезис совсем ведь для леса не подходит. Самсон на это замечание сразу же неодобрительный взгляд одного конкретного обладателя этой самой машины получает, который тут же доносит до него информацию о том, что в машину Максвелла они палатки и прочее загрузили, а Дориан в тесноте сидеть не привык (это в Дискавери-то тесно!), и потом, он хоть Максвеллу и доверяет более чем, но манера езды того оставляет желать лучшего, а трясти свой драгоценный зад на Быка байке, вот уж увольте! Самсон вполне принимает такую причину и даже готов сменить тему, но Бык с заметным звуком втыкает крутимую им до этого палку в землю, широченно улыбается и басит о том, что зад у Дориана, действительно, драгоценность! Бык бы, дай ему кто такую возможность, слепок бы с него сделал и целовал бы ежеминутно, потому как Дориан свой-то натуральный, в непереносном значении слова, зад целовать ему часто не даёт, отнекивается, в недотрогу играет, отчего Бык, временами, очень страдает, а тут бы у него собственный златый зад был бы, да в личном всегда и в любое время пользовании. Бык ещё что-то сказать хочет, но замечает лицо Дориана не сулящее ему ничего хорошего, и тут же вскидывает ладони в открытом примирительном жесте. Дориан на это лишь поджимает губы, но потом качает головой, мол «Что с него взять», и даже позволяет Быку притянуть себя поближе, вытерпев очередной смачный поцелуй и громогласный смех в ухо.       Самсон понимает вдруг, что сидит и улыбается, даже не отвращающее для других, потому как в этот раз открыто и честно. Каллен тоже замечает его улыбку, крепче сжимает руку и кладёт голову Самсону на плечо, верно, не задумываясь о том, как Самсон отреагирует на такое явное проявление происходящего между ними. А у Самсона щипать в носу начинает о того, насколько такое действие неожиданно приятно.       Установка палаток не занимает много времени, потому как Бык и Хоук профессионалы в этом, да и Каллен, оказывается, тоже. Палаток четыре и все двухместные. Самсон прекрасно понимает, что это значит.       Хоук и Андерс уходят спать первыми. Тревельян уходит следующим, попросив при этом Быка и Дориана, в особенности Дориана, не спалить в этот раз палатку. Самсон даже не удивлён этому, но удивлён другому — своей улыбке на дружескую для Быка и Дориана просьбу-подколку Тревельяна. Дориан держит лицо, но спустя час или около того его начинает клонить в сон и он практически засыпает, но подхвачен Быком на руки, несмотря на все моментальные, но мнимые протесты, и унесён в палатку. Самсону так и не удаётся понять, как Быку так виртуозно удалось с неспокойным Дорианом на руках всё это проделать. До них ещё какое-то время доносятся эмоциональные возмущения Дориана и смех Быка, которые в один момент резко прекращаются. Самсон готов поспорить на то, что пару раз до него долетают приглушенные стоны. Впрочем, он, конечно же, тут же старается переключить с них внимание.       Самсон увлечён разговором с Варриком настолько, что не сразу замечает посапывание Каллена у себя на плече. Варрик улыбается на эту картину, а потом предлагает Самсону последовать примеру Быка с Дорианом, что касается донесения до палатки, конечно же, хоть и не уверен в том, что Самсон Каллена поднять сможет. Самсон и не сможет, но благодарит Варрика за то, что тот вызвался прибрать здесь всё и костёр затушить, а ещё за то, что тот сейчас уходит проверить как там их железные кони.       Самсону не хочется будить Каллена, но иначе никак. Он кладёт ладонь на тёплую щёку, ощущая гладкость извечной щетины. Каллен неосознанно трётся щекой о ладонь, утыкается Самсону в шею, вдыхая его запах. Самсон смотрит на Каллена, когда тот отстраняется — вид у Каллена сонный, оттого слишком мягкий и рассеянный слегка. Самсону не сдержаться — он обхватывает пальцами самый идеальный в его понимании подбородок, слегка приподнимает, наклоняется, проводит языком по нижней особо чувственной губе, заставляя тем самым Каллена приоткрыть рот и выдохнуть горячее дыхание. Каллен тянется за поцелуем, но Самсон лишь обхватывает полноту нижней губы зубами, слегка прикусывая и оттягивая, затем зализывая мнимые следы. У Каллена сбивается дыхание. Самсон не бывает нежным, как и его поцелуи, лишь иногда, как сейчас полные неги и чего-то, в чём он никогда не признается.       Самсон отстраняется, борясь с желанием спуститься поцелуями-укусами ниже по линии шеи. Он встаёт, потянув Каллена за руку, помогая ему подняться. Их палатка самая крайняя и Самсон не знает, чья стоит рядом. Каллен идёт вперёд, после того, как Самсон понимает, что ему не мешало бы отлить — ночными вылазками кости морозить потом не доставит. Самсон справляет нужду и заходит в палатку. Каллен спит, укрывшись пледом, отогнув приглашающе его кончик. Самсон, в который раз, чувствует взмахи тех самых в животе и у сердца. Кожанка и кэты сброшены в углу. Самсон ложится, укрываясь пледом.       Самсон улыбается Каллену в предплечье, когда притянут его же руками к горячему телу. Каллен целует Самсона в макушку — сейчас ведь лежит выше — и шепчет «Спокойной ночи». Самсон желает ему того же, предполагая, ощущая даже, что такой ночь и будет, ведь день был хорошим. Самсон засыпая, слышит тихое: «Я так счастлив». Самсон впервые понимает, что он сейчас тоже.

***