May B

— Мне кажется, или твои критики как-то переоценили эту бурду? — громким шёпотом спрашивает Чонгук в почти пустом кинотеатре, где вовсю идёт какой-то не то мюзикл, не то драма о нереальной любви, а потом показательно зевает в ухо Намджуну. — Да я уже понял, что тебе фильмы с субтитрами не нравятся, хватит ныть. — Не в субтитрах дело, Намджун, — шипит он, неопределённо взмахнув рукой. — Просто где это видано, чтобы настолько невнятная лента была оценена на девятку, а? Девяточку! — Ну, допустим, не девять, а восемь и шесть. Но на самом деле ты прав, — хмыкает Намджун, качая головой на очередную песенку в кадре. — Я чувствую себя обманутым. Сюжет не уникальный, музыка не уникальна, даже актёрская игра могла бы быть получше ради настолько расхваленного фильма… Чонгук ёрзает в кресле, оглядываясь по сторонам: кроме них в зале сидит ещё несколько парочек и несколько одиночек, по-царски развалившихся на свободных рядах. Сзади нет ничего, и он наклоняется ближе к Намджуну, стараясь всё же следить за сюжетом одним глазом. — Сбежим? — шепчет он ему на ухо, но тот поворачивает голову слишком рано, и горячие полные губы проходятся по влажным губам Чонгука. Он в панике откидывается назад в кресло, ещё раз внимательно окидывая взглядом всех присутствующих в зале: вроде бы никто не подаёт признаков недовольства и камнями не бросается. Ложная тревога? Рука Намджуна осторожно пробирается к коленке Чонгука, а потом ненавязчиво берёт его руку, переплетаясь пальцами. Но ничего не происходит. Метеорит на их головы не падает, прожектор в лицо не светит с заводными криками: «Наконец мы их поймали на непотребстве!». Однако Чонгук чувствует, как вниз по виску стекает предательская капля пота. — Расслабься, — слышит он от Намджуна, а потом руку отпускают. В темноте ничего не видно, они вообще могут сползти со своих сидений вниз и заняться сексом, никто никогда не заметит и даже пальцем тыкать не будет. Но проклятая болезнь демонстрации отношений на публику делает своё дело. Одно дело — быть супертактильным с друзьями, с которыми точно понятно, что ты не планируешь ничего серьёзного и делаешь это исключительно потому, что тебе весело. И совершенно другое дело — держать за руку собственного соулмейта, которому безгранично доверяешь и совершенно не хочешь подставлять под удар. Это страшно. — Извини, всё не могу привыкнуть, — шепчет он, глядя на разворачивающуюся драму на экране. Ему немного стыдно за эту панику, ведь ничего же не случится, прояви он хотя бы немного больше публичной демонстрации чувств? В пределах разумного, понятное дело. Фильм, между делом, особо неловкую атмосферу не разгоняет, поэтому Чонгук мучительно подсматривает в карман, проверяя время, и вздыхает, понимая, что осталось целых двадцать минут до конца. Ещё раз виновато оглянувшись по сторонам, он словно незаметно кладёт свою руку на ногу Намджуну и осторожно поглаживает её, стараясь не отпускать взгляда с экрана. Какой интересный поворот сюжета. А главное — как драматично. Намджун неожиданным ласкам не противится, но как только загораются финальные титры, осторожно откладывает руку Чонгука на место и улыбается. — Спасибо, — говорит он, поднимаясь с кресла. Чонгук не совсем понимает за что. Но уточнять ему не хочется абсолютно. Вместо этого он лишь неопределённо хмыкает и засовывает руки в карманы джинсов. — Мама прилетит обратно только завтра после обеда. Не хочешь… затусить у меня? Ну, там, как всегда, игры, сериалы, книжки? Всё как всегда, за исключением того, что теперь он старается исследовать новый статус их отношений, негласно закрепившийся после памятного поцелуя на скале. И, на самом деле, он жутко нервничает, но старается не подавать виду. Мол, всё круто же, ничего такого я не предлагаю, серьёзно. Намджун на предложение кивает, доставая телефон. — Хорошо, я только маме сообщение отправлю. Она не очень любит, когда я шляюсь где попало без её ведома. — А я думал, ты — крутой мужик, который плевать хотел на своих предков. Намджун легко и заразительно смеётся, выходя из зала кинотеатра на улицу. — Конечно. Только когда мама не против, — поясняет он, вызывая у Чонгука улыбку на губах. Вот же маменькин сынок. — Тебе сколько лет, что ты до сих пор слушаешь мамочку, слюнтяй? — То, что я совершеннолетний, ещё не доказывает ничего! — Доказывает! — Нет! — Да! — Нет! Чонгуку сейчас очень комфортно в компании Намджуна. Он готов спорить с ним часами обо всём на Земле. Удивительно, но практически всегда в их спорах побеждает Намджун. Но что ещё удивительнее, Чонгук абсолютно не против такого исхода.

♦

Чонгук даже не успевает поставить на пол пакеты с купленной уличной едой для марафона какого-то сериала в жанре трэш, который предложил посмотреть Намджун по дороге домой, как тут же его нежно обнимают сзади, оставляя короткие, но очень меткие поцелуи на плечах и шее. Сперва ему хочется, по привычке, сжаться в его руках, вывернуться, отшутиться. Намджун очень умный, наверное, даже слишком умный — он сразу всё поймёт и больше не будет приставать. Однако Чонгук не чувствует ничего неприятного в такого рода прикосновениях. Это ново, немножко волнующе и любопытно. Интересно, как далеко может зайти Чонгук. Он выдыхает, полностью расслабляя мышцы в руках Намджуна, и тихонько улыбается, делая первые, очень неуверенные шажочки по новой поверхности. Ему приятно, очень приятно от щекочущих губ у себя на шее, так что он откидывает голову назад, позволяя губам целовать его кожу. — Намджун… — осторожно зовёт он его, прикрыв глаза от удовольствия. — Мне просто очень захотелось. Если ты ещё не гото… Вместе с этими словами хватка Намджуна слабеет, пока он вообще не отстраняется, смущённо глядя в пол. — Нет, всё в порядке, — улыбается помимо воли Чонгук. — Я хочу этого. Просто… Давай сперва поставим еду в холодильник? Намджун кивает, рассеянно глядя на него в ответ, и берёт в руки пакеты. Чонгуку просто жизненно необходимы эти двадцать секунд передышки, словно это может ему помочь. Он сам пригласил его к себе, полностью осознавая, чем они будут заниматься, поэтому отступать уже поздно, нужно было держать язык за зубами. Он проходит в свою комнату, на ходу сбрасывая с себя кеды, а потом нерешительно замирает у выключателя. Со светом или без? Или можно просто включить настольную лампу и сделать что-то вроде компромисса? Слишком много вопросов и слишком мало желания на них отвечать. Намджун появляется в дверях комнаты, как только Чонгук направляет настольную лампу вниз, и улыбается собственным мыслям. В тусклом рассеянном свете лицо Намджуна кажется не таким, как всегда: черты лица обостряются, а падающие тени даже придают ему немного таинственности. Чонгуку не кажется, что он слишком спешит, но ему и в самом деле не терпится попробовать и эту сторону их отношений, поэтому он смело делает шаг навстречу и снимает с себя футболку, осторожно вешая её на спинку стула. Взгляд Намджуна всегда было сложно прочитать, но сейчас это кажется вообще бесполезным занятием. Он не уподобляется любовникам маминых романов, которые в порыве страсти рвут друг на дружке одежду в клочья, поэтому спокойно снимает с себя джинсы и стоит в одном нижнем белье, рассматривая, как Намджун делает то же самое, а потом мягко подходит, заключая в осторожные, пробные объятия. У него горячая кожа — настолько горячая, что в местах прикосновений Чонгук почти что чувствует ожоги. Ему хочется сказать что-то пошлое, оставить нелепый комментарий и свалить весь момент в шутку, пойти разогреть еду из холодильника и больше никогда не пытаться снова заниматься этим. Хочется неловко расхохотаться, проснуться посреди ночи и выдохнуть, потому что это оказалось всего лишь дурным сном, но нет. Намджун нежно прикасается к его губам кончиком носа, а потом ведёт подбородок выше, мазнув влажными губами по лицу Чонгука. Конечно, он хочет Намджуна, что за предательские мысли! Неловко дёрнув бедром вперёд, Чонгук наконец чувствует на себе напряжённый член и отходит на пару шагов, ощутив под коленкой мягкий материал покрывала. Он старается улыбнуться сквозь поцелуй и садится на кровать, мимоходом отмечая, как неловко смотрится стоячий член в трусах. Намджун качает головой и стягивает с себя нижнее бельё, поддерживая ствол рукой. Чонгук незаметно сглатывает, стараясь не поддаваться панике. Всё же нормально, все взрослые люди этим занимаются, и он тоже хочет попробовать это на вкус. Он нервно хихикает, представляя фразу наглядно. Нет, он пока не готов брать чужой пенис себе в рот, это же негигиенично! — Почему смеёшься? — шёпотом спрашивает Намджун, расставляя колени по бокам от Чонгука, а потом садится на него, обвивая шею руками. — Ничего, — быстро машет головой Чонгук, вытягиваясь в спине и целуя его губы с самым большим остервенением, на которое способен. Руки его несмело сжимают мягкие ягодицы Намджуна, так и не решаясь прикоснуться к напряжённому и хорошо покрасневшему члену. — Расслабься, Чонгук, это не экзамен, — тихонько воет Намджун, оттягивая затылок Чонгука назад за волосы. Удивительное ощущение, но ему даже приятно. Он ложится на кровать, стараясь бросить полный страсти и готовности взгляд в глаза. — Пожалуйста, сделай так ещё раз, — просит он, выгибаясь в спине. — Потом. Голос Намджуна звучит и правда успокаивающе. И если честно, Чонгук даже в восторге от него в роли доминирующего партнёра. Это кажется естественно и нормально. Всё, что они сейчас делают, — естественно и нормально. Даже эти короткие, влажные поцелуи, которые чувствует Чонгук на своей груди. Так и нужно. Но напускная уверенность в себе исчезает со скоростью света, как только пальцами Намджун обхватывает его член и начинает стягивать нижнее бельё. Чонгук тут же чувствует, как захлопывается обратно в панцирь, словно он — моллюск. Руками он старается прикрыть собственную наготу и отводит их очень неохотно под небольшим влиянием Намджуна. Просто он ещё не возбуждён, как Намджун. У того член почти что повод для зависти — красный, поблёскивающий у головки, весь такой напряжённый. У Чонгука пока не получается возбудиться даже наполовину, поэтому он виновато отворачивается к стене, пытаясь снова заставить себя расслабиться. — Я… — начинает он, боясь даже подумать, что он не может. Какой же будет позор, если внезапно он передумает после такого пройденного пути. — Там на тумбочке есть лосьон… Тот кивает, потянувшись к прикроватной тумбочке за тюбиком. Удивительно, но он даже не задаёт вопросов, что тюбик вообще там делает. Может, Намджун занимается тем же в минутки одиночества? Насколько вообще правильно хранить лосьон для тела на прикроватной тумбочке? — Чонгук, если ты и дальше будешь настолько зажатым, то мне проще будет пойти в ванную и отдрочить. Я не обижусь, серьёзно. — Нет, — мотает головой он и нерешительно раздвигает ноги перед Намджуном, при этом закусив краешек нижней губы. — Я хочу, понимаешь? Намджун качает головой и выдавливает немного средства себе на ладонь, массируя нежно полунапряжённый член. Чонгуку остаётся только глубоко дышать и стараться не думать вообще ни о чём. Так будет полезней для них двоих. Он изо всех сил старается выбросить из головы всё лишнее, но как только длинные и тонкие пальцы проходятся между его ягодиц, то громко вдыхает воздух и инстинктивно захлопывает колени. — Хорошо, я понял, — тихо шепчет Намджун в пустоту. Чонгук чувствует себя слишком виноватым в собственной закомплексованности. Он не хочет прерывать момент и тихонько молится, чтобы Намджун что-нибудь придумал с его нерешительностью. Он же умный, он всё может? И громко вдыхает воздух на полную грудь, когда вместо очередных попыток пробраться к самому сокровенному у Чонгука, он смазывает его бёдра, сводя их вместе, а потом толкается в них собственным членом. Это странно, неожиданно и… интересно. Чонгук даже улыбается, понимая, что ничего болезненного и ужасного в таком контакте нет. Все так делают, наверное. Намджун улыбается ему в ответ, удобно захватывая таз в руки, и делает второй неуверенный толчок. Головка смешно выглядывает между ног Чонгука, и эта предыдущая напряжённость, скачущая по всей комнате, куда-то улетучивается без остатка. Неправ был Намджун и вообще вся термодинамика. После нескольких фрикций полумёртвый член наливается кровью самостоятельно, и Чонгук уже сам тянется к себе руками, обхватывая его ладонью и сжимая в такт толчкам. Шершавые подушечки пальцев размазывают выделившуюся смазку по всему стволу. Ему приятно настолько, что он начинает двигать бёдрами вместе с Намджуном и даже позволяет себе слишком громко выдохнуть воздух, получив неожиданный поцелуй в коленную чашечку. Его позорно хватает на каких-то несколько коротких минут, после чего Чонгук чувствует на своих руках тёплую сперму и наконец откидывает голову назад, полностью и бездумно отдавая себя в руки Намджуна. Его тоже нельзя назвать уж прямо долгоиграющим, но чувство чужой жидкости на собственном теле приводит Чонгука в какое-то удивительное состояние естественной удовлетворённости. Словно всё наконец-то встало на свои места. Снова погрузиться в мир бесконечных мыслей Чонгуку не позволяет влезший на него Намджун, целуя его губы снова и снова. Чонгук хотел бы поговорить немного о том, что произошло, но ему слишком лень. Вместо этого он скатывается на край кровати и босыми ногами шлёпает к столу, где лежат сухие салфетки. Он быстро вытирает остатки спермы и крема, а потом натягивает обратно трусы. — Пошли смотреть твой сериал, — говорит он наконец.

♦

Его будит внезапный звук проворачивающегося в замке ключа, и Чонгук мгновенно просыпается, напряжённо вслушиваясь в пустоту. По телевизору нон-стоп крутится очередная серия из того сериала, на котором они оба благополучно уснули, а ещё Чонгук обнаруживает себя уютно устроившимся в руках Намджуна. Он дёргается назад, панически высвобождаясь из провокационных объятий, и откидывается на другой конец дивана. В коридор вкатывается чемодан, а затем слышатся шаги матери. Чонгук тихо выдыхает и замирает, старательно притворяясь спящим. Очень странно, что она решила вернуться посреди ночи. А ещё было бы совсем плохо, вернись она парой часов раньше. Картинка обнажённого Намджуна тут же вскакивает перед глазами, и теперь Чонгуку становится стыдно за свою зажатость. Наверное, им стоит попробовать ещё раз, но на этот раз уже до конца и без компромиссов. Мать заходит в комнату достаточно тихо, но всё равно внезапно. У Чонгука чуть не останавливается сердце, когда звук от сериала резко прекращается. Она стоит некоторое время, не двигаясь, а потом вздыхает и приоткрывает окно. До ушей тут же долетают отголоски сверчков и цикад, а ещё по щеке ласково проходится прохладный свежий ветерок. Едва слышные шаги удаляются, а затем и вовсе затихают в глубине их квартиры. Чонгук нервно открывает глаза, оглядываясь по сторонам, и встречается с точно таким же перепуганным взглядом Намджуна с той стороны дивана. — Мы забыли проветрить комнату, — шепчет он, и Чонгуку сейчас очень сильно хочется выругаться. Ему остаётся лишь молиться, чтобы мама не связала странный запах с тем, чем они действительно здесь занимались.

♦

— Чон Чонгук, — говорит его мать другим погожим августовским воскресеньем, заходя в его комнату после громкого стука. Не то чтобы он спал, но в такой прекрасный ленивый день грешно скатываться с кровати раньше полудня. А сейчас… Он тихо стонет, проверяя время на мобильном телефоне. — В половину девятого? Мам, серьёзно? — Ну, пока ты спал, твой дружочек Намджун уже успел приехать в гости. Сегодня вы зачем-то едете в церковь. — Церковь? — тупо переспрашивает он, уже окончательно просыпаясь. Он садится на кровати, лениво протирая глаза, и посылает матери удивлённый взгляд. — Я разве крещёный? — Нет, — отвечает она, собирая с пола разбросанные вещи, а потом складывает их в корзину для грязного белья. — Отец хотел, чтобы ты сам решил, во что верить, годам к пятнадцати, а потом уже как-то не до этого было. Но ты можешь сходить в церковь, вдруг тебе понравится? Мама пожимает плечами, покидая комнату, а Чонгук наконец выползает из кровати, чтобы действительно обнаружить в гостиной спокойного как удав Намджуна. Он отрывается на секунду от телефона, тепло улыбаясь. — Проснись и пой, месса начнётся через полчаса, а я не хочу опаздывать. — Месса? — непонимающе склоняет голову в сторону Чонгук, поправляя ладонями торчащие во все стороны волосы после сна. — Да, Чонгук, в церкви проводятся воскресные мессы, ты разве не знал? — терпеливо отвечает Намджун. Чонгук обиженно фыркает и удаляется в ванную безо всяких объяснений. Он прекрасно знает, что такое месса, — он не настолько идиот, каким иногда кажется. Но он действительно не может понять, зачем нужна эта месса конкретно ему? Быстро водя по зубам щеткой, он наблюдает, как мать загружает в машинку грязные вещи, и хмурится, начиная наконец немножко понимать происходящее. Но с другой стороны, зачем тогда Намджуну уточнять, что они направляются с утра именно в церковь? Он мог точно так же сказать, что они идут на пляж, и, скорее всего, не соврёт. Тогда зачем? Он озвучивает этот вопрос вслух, бросив в его сторону подозрительный взгляд, когда они выходят на улицу, но тот только как-то странно хмыкает в ответ. — Зачем мне врать твоей матери, такой прекрасной женщине, которая безусловно любит тебя и терпит любые капризы? — Чонгук неприязненно поджимает губы, уже порываясь отвесить ему затрещину, как Намджун продолжает, всё так же странно улыбаясь. — Мы действительно идём в церковь, сегодня нас ждёт просто изумительная месса, ты будешь в восторге, я отвечаю. — А ты вообще разве веришь во что-то? Они не спеша прогуливаются по залитой утренним солнцем аллее. Август, конечно, хоть и сдаёт свои позиции июлю относительно температуры воздуха, но не настолько, чтобы можно было ходить в полдень без опаски за здоровье. — Конечно же нет. В мире существует несколько тысяч разнообразных религий, при этом каждая из них утверждает, что она — единственно верная. Если хотя бы одна была действительно правильной, представь, сколько людей сгорит в аду за свои жалкие попытки поклоняться собственным богам. Чонгук слушает его монолог и чувствует, как что-то в его голове не сходится. Как паззл на несколько тысяч кусочков, в котором нужно собрать только одну недостающую деталь, но тебе вместо неё предлагают что-то совсем не то. — Тогда зачем нам идти в церковь? Я вообще не религиозный человек, мне это неинтересно! — Мой новый знакомый Мин Юнги, с которым я познакомился в интернете, сегодня будет читать изумительную проповедь. Не важно, есть у тебя религия или нет, ты просто обязан его услышать. — Мин Юнги? — переспрашивает его Чонгук, переходя дорогу на зелёный свет. — Где-то я это имя уже слышал… Не могу вспомнить, где именно. — Ой, может, актёр-тёзка или музыкант какой-то. Их сейчас расплодилось как собак нерезаных, только успевай за всеми следить, — фыркает Намджун и рукой показывает на довольно непрезентабельную католическую церквушку. — Сюда. Чонгук хмурится, пытаясь вспомнить, при каких обстоятельствах раньше слышал это имя. Вряд ли это медийная личность, потому что отечественный шоу-бизнес его мало привлекает. Он предпочитает американскую сцену, хоть и не понимает ни черта из того, что они там поют. Хотя, может, действительно тёзка, мало ли. На пороге у церкви их встречает священник в рясе, а справа от него стоит щуплый паренёк с кислым выражением лица, одетый во всё черное. Они оба кланяются новоприбывшим и дают в руки по небольшому листку бумаги с криво отпечатанным текстом. — Молитвы, молитвы и речь от юного послушника? Это ради него ты меня сюда затащил? — тихо спрашивает Чонгук, занимая одну из последних скамей. Намджун кивает, радостно усмехнувшись себе в кулак, а потом посылает странный взгляд назад. — Речь просто огонь, я вчера в интернете читал черновик, — шепчет он в ответ, а потом резко затыкается, как только священник медленно проходится по рядам к алтарю. Все присутствующие в церкви встают, и Чонгук поднимается вслед за ними. До этого Чонгук никогда не был в церкви, поэтому имел весьма смутное представление об её устройстве, подчерпнутое из голливудских кинофильмов. Ну, поют там псалмы какие-то, иногда женятся, иногда исповедуются тому же священнику. Но чтобы на реальной мессе — нет, никогда. Люди вокруг поют молитву, отпечатанную на листке, но Намджун стоит молча, глядя на темноволосого юношу по имени Мин Юнги. Судя по всему, последний не знает его в лицо. Он лишь стоит с закрытыми глазами и тихонько бубнит себе под нос нужный текст. Что вообще происходит? Прихожане крестятся в конце, а потом рассаживаются по лавкам. Чонгук, в конце концов, решает просто не выделяться из толпы: люди поднимаются — и он за ними, люди присаживаются — и он тоже. Делать разные религиозные действия он не решается, всё так же внимательно вслушиваясь во всё, что происходит у алтаря. Священник читает очень длинную и скучную проповедь нараспев, и прихожане крестятся время от времени, кланяясь. Он совсем не понимает систему, но ему абсолютно не хочется вникать, потому что Намджун, сидящий в полуметре от него, точно так же встаёт и садится, как обезьянка, но не крестится, не поёт, не становится на колени. Всё, что хочет Чонгук в конкретную минуту, — это вернуться домой, доспать, а потом надавать Намджуну тумаков за то, что потащил в воскресную рань на такое бесполезное занятие. Люди снова встают, произнося очередную молитву, и у Чонгука нет никаких других вариантов, кроме как продолжить играть в эту бессмысленную игру, потому что мама растила его вежливым мальчиком, он не может взять и так просто покинуть церковь посреди священного действия. А потом в самый центр выходит Мин Юнги собственной персоной, и до Чонгука наконец доходит весь смысл этого фарса. — Мы читаем в Евангелии от Матфея, как Сам Иисус Христос напоминает людям, что «сотворивший в начале мужчину и женщину сотворил их». И сказал: «…будут два одной плотью». Мы видим, что Всевышним изначально были созданы два разнополых существа, о которых… Это даже смешно. Сложно представить: вчера Намджун поругался с Мин Юнги в интернете из-за проповеди о гомосексуализме?! Им обоим что, больше нечем было заняться? Между тем, юного служителя несёт дальше, находя новые и новые цитаты для обсуждения этого понятия. Они одновременно прыскают в ладони с Намджуном на аргумент «Создатель разделил нас на две разнополые половинки, чтобы только обретя собственное счастье, мы обрели возможность видеть больше». Да это же полный псевдонаучный идиотизм! Чонгуку уже хочется вскочить с лавки и врезать в лоб этому Мин Юнги, пока тот приводит всё более и более феерические доводы своей правоты. Две половинки были созданы разного пола. А они с Намджуном не существуют. Вот идиот! Назло Юнги, а также всему миру, Чонгук смело берёт руку Намджуна в свою и сжимает её настолько сильно, насколько может. Он не обращает внимания на странный взгляд от других послушников, стоящих по периметру зала, и отпускает руку только в самом конце этой странной проповеди. Они оба заливаются громким и обидным смехом, как только выходят из церкви, и сейчас Чонгук полностью рад, что Намджун пригласил его на эту маленькую шалость. Это действительно стоило тех нескольких утренних часов сна.

♦

Внезапно проснувшись посреди ночи, Чонгук недовольно стонет, открывая глаза. За окном ещё темно, даже не слышно никаких посторонних звуков. Ему снился странный, слишком абстрактный сон, после которого выныривать в реальный мир как-то особо неприятно. А ещё через полсекунды он осознаёт, что крепко сжимает собственный напряжённый член. Моргнув, он разжимает руку и внезапно выстреливает спермой в постель. Ну блин, теперь ему бельё менять, потому что на мокром спать бесит. Он вздыхает, но пока только отодвигается от мокрого пятна и хватает телефон, снимая блокировку на ходу. — Спишь? — вкрадчиво интересуется он в ответ на сонное «алло», произнесённое после очередного гудка. — Нет, с парашютом прыгаю, — хриплым голосом отвечает Намджун и громко зевает. — Надо что-то? — Ты мне всегда нужен, котик… — Паясничать посреди ночи звонишь? Чонгук дуется, но потом мотает головой и гаденько улыбается в трубку, поглядывая на немного темнеющее пятно на кровати. — Представь себе, что ты летишь в невесомости, ты не прилагаешь никаких усилий к полёту, всё происходит естественно, словно так и надо. Твоё тело окутывает одеяло из космической пыли, и тебе становится очень хорошо и тепло. Ты решаешь насладиться этой сладостной негой и полностью поддаёшься течению. Тело немного проворачивается, но так даже круче, потому что так ты чувствуешь, как тебя щекочет что-то мягкое и совсем ненавязчивое, словно шерсть щеночка. Представил? С той стороны доносится лишь непонятная возня, а потом спустя каких-то пару секунд Намджун недовольно кряхтит что-то издалека похожее на «угу». Чонгук улыбается, предвкушая результат. Где-то он читал, что у половинок часто бывают одинаковые сексуальные фантазии на, казалось бы, обычные вещи. И этот сон мог бы подтвердить или опровергнуть этот факт. — А теперь отпусти член. — Как… — начинает Намджун, а потом громко выдыхает в трубку со сдавленным стоном. — Сработало, — хихикает Чонгук, — теперь не мне одному простыни посреди ночи менять. На том конце только осуждающе молчат, так что Чонгук спешит объясниться за свою выходку. — Недавно исследования проводили, что соулмейты способны испытывать одинаковые сексуальные фантазии на расстоянии. И теперь я верю, что да, могут. — Ну охуеть теперь, Чонгук, — ругается Намджун, глубоко вздыхая. — Но я в трусах был, так что постель не пострадала. — Тебе же лучше, — весело отвечает он и бросает трубку. Шалость удалась. Но теперь ему действительно нужно убрать все следы своих ночных, не слишком эротических фантазий.

♦

— В новом семестре можно будет выбрать два свободных предмета, какие тебе нравятся, — говорит Чонгук, проходясь по рядам небольшого магазинчика. Намджун следует за ним хвостиком, собирая кое-какие продукты из списка в корзину. — Ну круто же, хоть где-то сможешь проявить свободу выбора, — хмыкает он, подходя к кассе. Чонгук кивает, забирая его корзинку, и выкладывает все продукты на ленту. — Ага, а выбор там что-то между высшей математикой на немецком и историей индонезийского искусства. Выбираешь просто между хорошим и прекрасным, — фыркает в ответ Чонгук, расплачиваясь за покупки. Они как могут упаковывают всё в пластиковые пакеты и выходят из магазина, как вдруг из дальнего угла спиной отталкивается от стены какой-то паренёк и вразвалочку подходит к ним. — Эй, а это разве не те педики с воскресенья? — насмешливо интересуется он, и у Чонгука холодеет в спине. Нет. Нет. — Похожи, — слышит он знакомый скрипучий голос Мин Юнги издалека. — Тебя не Ким Намджун зовут, урод? Он тычет пальцем в грудь Намджуну, а тот лишь неприязненно шлёпает его по руке. — В зеркало давно смотрелся? — парирует он, передавая Чонгуку свой пакет. — Единственный уродливый педик среди нас это ты. Юнги реплику игнорирует, внимательно рассматривая мрачного Чонгука. Тот уже порывается хорошенько начистить ему рожу, как видит предупредительный жест от Намджуна. Не надо. — А кто это делает с тобой милые гейские покупочки? Твоя принцесса? Или в вашей парочке это твоя роль? — интересуется он, словно ненароком пихнув Чонгука в плечо. Намджун всё ещё жестом просит его не делать резких движений. В висках вдруг начинает пульсировать, болезненно отзываясь в глазах. Цветная картинка перед глазами немножко мутнеет, но Чонгук пока ничего не говорит. — Это твоя роль, идиот, — отвечает Намджун, хмыкнув. — А дружочков у тебя шесть, по дням недели? Чтобы в выходной отдыхать жопой и читать говно-морали с разрешения батюшки? — Ты сука… — начинает Юнги, резко двигаясь вперёд на Намджуна. За их спиной Чонгук фиксирует патрульный автомобиль, приостановившийся у обочины. Это же замечают друзья Юнги, поэтому он с силой отпускает одежду Намджуна, отходя от него на пару метров. — Ты нарвался, педик. Проблемы я тебе гарантирую. Намджун на эти слова закатывает глаза, а потом показывает средний палец. — Вот сюда намотай мне свои проблемы, принцесса, — говорит он, а потом забирает один из пакетов у Чонгука и разворачивается восвояси. Первое время они идут молча, не оборачиваясь. Чонгук до сих пор не может поверить, что их вот так глупо раскрыли в той церквушке. Его тщательно охраняемую тайну, о которой не знает даже собственная мать, — они просто слили её малознакомым гомофобам! И вместо того чтобы сгладить конфликт, они обострили его ещё глубже. — Не забивай себе голову, — словно читает его мысли Намджун, подходя к дому Чонгука. — Они только на словах такие крутые, никаких проблем у тебя не будет. Боженьки побоятся. — Я бы не был в этом так уверен, — осторожно отвечает он, отпирая дверь квартиры ключом. — Если бы не патруль, они бы не постеснялись нам вломить… Намджун плавно закрывает входную дверь, а потом целует Чонгука быстро, но глубоко. Тот даже не успевает отреагировать, как Намджун уже сворачивает на кухню с полными пакетами провизии. — Никто ничего нам не сделает, они только кукарекать умеют, — закатывает он глаза, подавая продукты Чонгуку. — Лучше скажи, куда это всё рассовать, чтобы потом твоя мама меня не убила. Вот в смерть от её рук я верю куда охотнее. Он усмехается, изображая смерть на кухне от кухонного ножа, и Чонгук лишь качает головой на его выходку. — Она любит тебя больше, чем меня, какая смерть? Тебя даже не накажут, умник. Они оба смеются над ситуацией, весело сортируя продукты. Под влиянием умиротворённости Намджуна Чонгук и правда расслабляется, переставая думать об этой подозрительной компании. И правда, не будут же они брать грех на душу?

♦

Однако он жестоко ошибается, посчитав, что угрозы Юнги ломаного гроша не стоят, рассматривая огромную фразу «ты сдохнешь в аду, пидорас», выведенную на стене его дома чёрным баллончиком. Чонгук задумчиво почёсывает голову, рассматривая это произведение искусства, а потом фотографирует и заходит в дом. То есть они тогда проследили за Намджуном и Чонгуком, и теперь у него есть свой клуб преследователей. Славненько. Он достаёт телефон и быстро печатает сообщение. «Я теперь как популярная звездулька с телевизора» «У меня есть собственные сасэны» Телефон жужжит спустя жалких пару секунд, и Чонгук всерьёз думает, что Намджун ждал его сообщения. «Мне теперь нужно тебя называть как-то по-особенному?» «Оппа?» Чонгук закатывает глаза на последнее сообщение и вместо ответа присылает свежую фотографию неприличного слова на стене. Мать открывает дверь после долгого звонка, тихо на что-то сокрушаясь. — Что-то случилось? — тихо спрашивает Чонгук, проходя домой. Он стягивает с себя обувь у входа, а потом следует за матерью. Она качает головой, усаживаясь на диван, и массирует виски. — Просто достали уже эти вандалы. Написать неприличное слово краской — дело на пять минут, а вот кто потом его будет оттирать? И как вообще поймать этих хулиганов теперь? Намжун на сообщение не отвечает, так что Чонгук отбрасывает телефон на журнальный столик и садится возле матери, нежно её приобнимая. — Хулиганам невдомёк, что здесь обитают приличные люди, мама, — говорит он, поглаживая её по спине. Телефон вспыхивает новым сообщением, но Чонгук не хочет его читать при матери. Позже, потом. — И что вообще за мода писать такие слова, а? — продолжает она, вздыхая. — У нас же не наркопритон, откуда здесь взяться гомосекам? Чонгук с силой прикусывает губу, отводя глаза в пол. Да уж, действительно, откуда. В том, что эта надпись адресована исключительно ему, он не сомневается. Либо они просто перепутали его дом с домом Намджуна, но разницы на самом деле никакой. Они оба замешаны по самое горло в этой истории. И, наверное, зря Намджун вообще затеял эту клоунаду, думает Чонгук который раз, а потом посылает долгий взгляд на собственную маму. Наверное, лучше момента для этого он не найдёт никогда? И вроде ему только недавно говорили, что мать — единственный человек, который будет любить тебя безусловно? Но тогда почему на душе так неспокойно и снова хочется захлопнуться в свою раковину даже спустя тонны проделанной работы? Почему его решили преследовать именно сейчас? Почему всё сложилось так по-идиотски? — Мам, — нежно говорит он, поглаживая её по волосам. — У нас нет никакого наркопритона, и гомосеки не только… кхм… делают это за дозу. Слова даются ему очень тяжело. Ему очень сильно хочется сперва рассказать длинную лекцию о бисексуальности и шкале Кинси. Обо всём, через что он сам прошёл совсем недавно. Ему даже хочется рассказать о заниженном сексуальном голоде, но слова комом застревают в горле. Единственное, что ему с трудом удаётся, это проблеять невнятное: «Этот пидорас, о ком писали на стене хулиганы, — я», а потом он тяжело вздыхает и понимает, как слова сами обретают нужную для него форму. — Я не знаю, как так случилось, но твой младший сын Чон Чонгук встретил своего соулмейта в старшей школе. Это было очень тяжело, но мне пришлось смириться с тем, что я испытываю к нему симпатию… И что мне нравятся и парни, и девушки… Но ты же сама знаешь, что половинку ты не выбираешь, даже если она попадается с таким дефектом. Мать подозрительно молчит на все сказанные слова, только отрешённо глядя перед собой. Она играется с собственными пальцами, и от этого Чонгук начинает нервничать ещё больше. В панике он дёргается за телефоном, но резко подскакивает на месте от тихого голоса матери. — Это Намджун? — спрашивает она, не поднимая головы. Чонгук молча кивает, зная, что она всё равно поймёт его жест, даже не глядя. Ему сейчас страшно — намного страшнее, чем когда им угрожали Мин Юнги и его компания. Потому что тогда Намджун сказал, что всё будет в порядке, и у Чонгука нет причин ему не доверять. Решение полностью открыться матери не было спонтанным. Он шёл к этому с самого начала каникул, всё никак не решаясь признаться. Правда давит порой намного сильнее, чем ложь во спасение, но он просто не может врать единственному родителю — человеку, который будет всегда тебя любить. Или всё же в родительской любви есть свои рамки? — Я… догадывалась, — говорит наконец она, поднимая голову. На её лице не читаются ни злоба, ни раздражение. Только лёгкая грусть и всё та же бесконечная любовь к младшему сыну, пускай и такому непутёвому. — Я не знаю пока, как на это реагировать, Чонгук. У тебя действительно к нему… — Я не знаю, мама, — вздыхает Чонгук, крепко обнимая мать. Она колеблется несколько секунд, а потом нерешительно обнимает его в ответ. — Всё слишком запутанно, я не знаю. Он мне нравится, но… Вздыхая ещё раз, он всё же берёт в руки мобильный телефон и открывает входящее сообщение от Намджуна. «Большая проблема. Вечером принесу тебе пару баллончиков, закрасим эту красоту» Он коротко усмехается, показывая маме сообщение. Она горько улыбается и качает головой. — Ты слишком рано его нашёл, Чонгук. Проблем нахватаетесь по самое горло, серьёзно… Он согласен с ней на все сто по поводу проблем. А ещё его вроде не выгоняют из дома за это признание, так что его можно считать успешным. — Я знаю, мама. Но что я могу сделать сейчас?

♦

Летняя жара спадает почти так же неожиданно, как заканчиваются летние каникулы. Ещё вчера ты беззаботно бегал по скалам и кричал в восторге что-то нелепое, а уже сегодня снова нужно задумываться об оценках, о поступлении в престижный вуз, о будущем в целом. Кажется, Чонгуку хватит всех тех событий, которые он пережил вне школы, на несколько лет вперёд, а ведь его ещё ждёт самый худший период жизни, учитывая все эти неопределённые вопросы. — Я слышал, некоторые ученики даже сводили концы с жизнью, потому что набирали слабые баллы в осеннем тестировании, — говорит Чонгук, уютно ёрзая в объятиях Намджуна. Они оба лежат на его кровати, немного сонные, потому что идёт уже второй час ночи, но никто не сдаётся и не засыпает раньше времени. Потому что мама вернётся утром с ночной смены, а сейчас её нервировать лишний раз не хочется. Потому что ночью по улицам ходить небезопасно, особенно учитывая этого психа Юнги. Потому что Чонгук и правда начинает чувствовать что-то ужасное по отношению к Намджуну и не хочет с ним расставаться надолго. Потому что всё это жутко не вовремя и вообще нелепо. — Могу понять этих бедолаг, — отвечает Намджун, повернув голову в его сторону, а потом нежно целует его в макушку, тут же поправляя волосы. — Постоянное напряжение, давление со всех сторон, стресс… Неудивительно, что даже зная почти всё, ты будешь лажать на экзамене как никто другой. — Замкнутый круг, — кивает Чонгук, тихонько вздыхая. Он аккуратно водит пальцами по узору на футболке Намджуна, тихонько хмыкая что-то себе под нос. — Это из-за меня у тебя стресс? — усмехается Намджун, пропустив короткий смешок. Чонгук поднимает на него глаза, стараясь вложить во взгляд как можно больше сердитого осуждения, но быстро сдаётся под влиянием Намджуна и просто чмокает его. Тот подхватывает его губы, осторожно отвечая на поцелуй, но дальше не заходит, отстраняясь с лёгким чмоком. — Ты всё ещё хочешь в столицу поступать? — тихо задаёт он вопрос, украдкой втягивая губы внутрь, стараясь уловить на себе вкус Намджуна. Тот пожимает плечами и рукой проводит по спине Чонгука вниз. — Я хотел поступать в столицу, когда был совсем один. Весь такой красивый и сексуальный, — Чонгук громко фыркает на это предложение, но потом осекается. — Но сейчас и ежу понятно, что свою половинку я не упущу. Мне всё равно куда поступать, лишь бы здесь не оставаться, так что поеду туда же, куда и ты. Ты же на юг хотел? Чонгук кивает, громко при этом вздыхая. — На юг. Вроде как там самые лучшие технические специальности страны, так что мне подходит идеально. Он и подумать боится об их совместном будущем. Это же значит, что отныне Чонгук больше не сможет принимать решения только за себя. Теперь нужно всегда думать за двоих. Советоваться и делать всё вместе. Вместе делить радостные — и не очень — моменты. Вместе быть фактически всегда, потому что они — две половинки одного целого. Теперь они нашли друг друга и стали абсолютно неделимы. И это достаточно сильно пугает Чонгука. — Ну и отлично, — фыркает он. — Я хоть правильно смогу выполнять практические задания, потому что сейчас вижу шестнадцать миллионов цветов! Рука Намджуна осторожно проскальзывает под футболку Чонгука, а тот взволнованно вздрагивает, позволяя делать с собой всё, что заблагорассудится. — Я могу тебе помочь увидеть тот самый, шестнадцать миллионов первый, — тихо бормочет он, прижимая Чонгука ближе к себе, а потом мажет губами по его шее. — Если позволишь, конечно. Он думал об этой проблеме достаточно много. О том, что ему в целом-то и без секса хорошо. Однако он много раз натыкался на статьи, в которых утверждалось, что ради стойких и гармоничных отношений иногда нужно идти на компромиссы. Да и сексуальный голод можно разжечь после долгих прелюдий, так что это — исключительно психологический аспект их отношений. — Я… — начинает Чонгук, стараясь подобрать в голове нужные слова… — Я готовлю тебе сюрприз, Намджун… На мой день рождения. На самом деле, он сейчас отчаянно врёт, сам не зная почему. Может, потому, что нежные ласки Намджуна внезапно стали такими… близкими и требовательными? Может, он снова начинает комплексовать, потому что в первый раз у них полноценного секса не получилось? — Ты готовишь мне самый вкусный кусочек именинного торта? — тихо спрашивает Намджун, пробираясь ниже по телу Чонгука с поцелуями. Это звучит так пошло, что он почти сдаётся под натиском. Но что-то всё равно не позволяет разжаться до конца. — Самое сладкое на десерт, — усмехается Чонгук, осторожно отодвигаясь от ненавязчивых, нежных поцелуев на его теле. По каким-то причинам он ещё не готов к этому сегодня. — Осталось совсем немного ждать, котик. С этими словами он переворачивает Намджуна на спину, садясь сверху, а потом максимально медленно расстёгивает ему ширинку. — Дразнишься? — нервно спрашивает он, слегка приподнимая голову. На самом деле, нет. На самом деле Чонгук просто до жути боится слыть непрофессионалом. Он ещё никому никогда этого не делал, кроме себя. — Нет. Я просто, — поясняет Чонгук, стягивая его шорты и нижнее бельё до колен. Что именно «просто» он не уточняет. Вместо этого Чонгук тянется руками к лосьону у себя на тумбочке и щедро поливает им обнажённый возбуждённый член Намджуна. Ему хочется вставить пару дебильных шуточек по этому поводу, но, с другой стороны, атмосферу их близости разрушать тоже не хочется, так что он молча обхватывает его рукой в полукольцо и нежно размазывает всё по поверхности кожи, вылавливая тихие вздрагивания Намджуна в ночной тишине. Чонгук закрывает глаза, а потом двигает рукой смелее, словно дрочит самому себе, представляя, как между большим и указательным пальцем туда-сюда показывается розовая головка, обрамленная белым кремом. Он представляет, как Намджун выгибается в спине, издавая глухие стоны. Как он наощупь ищет подушку, чтобы никто из соседей ничего не заподозрил. Как бессильно его бёдра пытаются подстроиться под заданный ритм. Чонгук улыбается, открывая глаза и наблюдая всё наяву. Намджун очень податливый под его руками: глухо стонет в подушку, если он нажимает на головку чуть сильнее обычного, и неловко дёргает руками, стараясь накрыть чонгуковы. — Нет, — только отвечает он, ускоряя ритм. Ему нравится наблюдать за таким Намджуном, который не может контролировать ситуацию. Осознание этой безграничной власти подстёгивает к большему, так что он сжимает пальцы плотнее у основания, теперь надрачивая размашисто и чётко. Намджун громко дышит в подушку, и это — лучшая награда для ушей Чонгука. Ради этого момента он готов заниматься дрочкой вечно. На одном из особо нетерпеливых вдохов Чонгук рывком отбирает подушку у Намджуна и отшвыривает её в сторону, нашаривая одной из рук упаковку с салфетками. Он даже пикнуть не успевает, как Чонгук жестом фокусника накрывает член несколькими скомканными салфетками в ту же секунду, когда Намджун полностью расслабляется и кончает на выдохе. Чонгук осторожно вытирает член от спермы, а потом по-хозяйски складывает в нижнее бельё и шорты. — Тизер на день рождения? — наконец спрашивает Намджун, полностью восстановив дыхание. Чонгук небрежно пожимает плечами, мол, я и не так могу, а потом крепко вжимается в его бок, всё ещё мысленно переживая каждый момент предыдущей сцены. И теперь ему действительно становится страшно от того, что может случиться на его девятнадцатилетие.

♦

— Скажи мне, Чонгук, ты рад, что Тэхён наконец приезжает и в твоём окружении будет не только моя прекрасная рожа? — лениво спрашивает Намджун, сидя в позе лотоса на лавочке и подставляя лицо под открытые солнечные лучи. — Несомненно. Ты, конечно, клёвый, но уже конкретно достал, — в тон отвечает Чонгук, всматриваясь в площадку их автовокзала. Какой-то огромный зелёный автобус приезжает на самую ближайшую точку парковки и закрывает весь обзор. Чонгук горько вздыхает, но подвинуться на пару метров ему слишком лень, потому что так ему придётся сильно напрягаться, чтобы услышать, что там говорит Намджун за рокотом моторов. — Ты тоже уже достал, — просто отвечает тот, склоняя голову в сторону. — Кстати, как мама отнеслась к твоей бисексуальности? — Никак. Чонгук хмыкает, потому что лучше определения под её реакцию не найти. Ведь ничего не произошло — она не стала сокрушаться или выгонять его из дома, но, с другой стороны, Чонгук не слишком уверен, что она прямо с этого момента станет яростно поддерживать ЛГБТ-тематику и ходить на гей-парады. — Я думаю, она просто предпочитает делать вид, что это такая нелепая шутка. Мол, наиграюсь и стану нормальным, — поясняет он после паузы. — А что? Ты не открылся ещё своей матери? Намджун молчит слишком долго для обдумывания ответа. Чонгук наклоняет голову, чтобы бросить на него взгляд и перезадать вопрос, как он, наконец, заговаривает. — Знаешь, Чонгук, я тебе нереально завидую. У тебя очень хорошая мама, которая даже приняла тот факт, что у тебя — однополый соулмейт. Да, не всё так гладко, но она хотя бы не кричит, что ты ей больше не сын и не выгоняет тебя из дома… Чонгук моргает, не решаясь перебить его монолог. Он смотрит на его лицо и молча ждёт продолжения, чувствуя, как сжимается его сердце от того, насколько Намджун хмурится. — Со стороны может показаться, что я — богатенький папенькин сынок. Мы живём в благополучном квартале в шикарном доме, у меня есть несколько дорогих игрушек вроде скутера. Но это всё ширма. За ширмой скрывается семейная драма, о которой ты уже слышал, развод и холод со стороны обоих родителей. Я больше чем уверен, что мать меня терпит до выпуска только потому, что ей выплачивают немаленькие алименты. Как только мы с тобой в феврале выпустимся, она тут же выпнет меня на мороз. Весть о моём гомосексуализме может стать отличным поводом, чтобы от меня избавиться, поэтому я не хочу лишаться крыши над головой сейчас. Он тяжело сглатывает, рассматривая узор на тротуаре. Чонгук больно прикусывает губу, уже поднимая немного руку вверх, как снова слышит голос Намджуна. — И только попробуй меня сейчас пожалеть. Не будет у тебя потом соулмейта. — Я и не собирался, — фыркает Чонгук, демонстративно почёсывая кожу возле уха. — Кстати, как у тебя дела с той компанией из церкви? — Как я и думал, они только на словах все крутые графья, а на деле посдувались, как воздушные шарики, — гордо сообщает он, чуть ли не ладонью стуча себя по груди. — Плюнь и забудь, этот Мин Юнги даже в сети уже заткнулся на мои провокации, что уж говорить о… Он не успевает закончить фразу, потому что на вокзал прибывает красивый голубой шаттл из аэропорта, а потом из него вываливается радостный Тэхён, едва стоит открыться двери. Он больше не вызывающе малинового цвета — теперь он блондин с сильно отросшими корнями, которые, впрочем, придают ему ещё больше шарма. — Э-эй! — размахивает он руками, кидаясь на Намджуна. Тот подхватывает его, но потом тут же опускает обратно. — Ты отожрался за лето, что ли? — спрашивает он, недовольно оглядывая его тощие бока. — Совсем как кабан теперь, не прыгай больше на меня никогда. К ним подходит невысокая худенькая девушка с короткой стрижкой, в которой Чонгук узнает Чонён. Она слабо улыбается, да и в целом создаёт впечатление абсолютно положительного персонажа. Наверное, они с Тэхёном смогут создать гармоничную пару в будущем, если разберутся со своими проблемами. — Я — Чонгук, — протягивает он ей руку и чувствует крепкое рукопожатие. А она, оказывается, совсем не кисейная барышня. — Я в курсе, ты и твоя компания были нашей самой обсуждаемой темой на каникулах, — достаточно бойко отвечает она, и Чонгук переводит взгляд на Тэхёна. А у неё точно проблемы с мужским полом? — Но я рада с вами познакомиться, ребята. Тэхён радостно кивает, сгребая девушку в охапку. — Это — Чонён, моя самая лучшая подруга на свете и вообще крутой человек! — представляет он её, заставляя смущённо кивнуть. — А это — два раба, которые так рады нас видеть, что согласны нести наши сумки, дорогая. Намджун громко прыскает, но Чонён кивает, и он забирает у неё сумку. — Я помогаю только слабым, немощным и девушкам, но я не считаю девушек слабыми и немощными, — говорит он, представляясь, так что Тэхёну приходится брать свой собственный чемодан самому. — А что, если у меня коленочка болит? Ой-ой-ой! — Тэхён хватается за правую коленку, нарочито громко охая, так что Намджун лишь качает головой. — Тогда вызови себе такси. — А ты заплатишь? — Нет, конечно. Но ты сможешь попытаться расплатиться собственными крокодильими слезами. Чонгук идёт с автовокзала возле Чонён и лишь благосклонно усмехается на их забавную перепалку. Из всей его школьной компании, Тэхён — единственный, кто знает о нём и Намджуне. Так что его возвращения он ждал, пожалуй, больше всех остальных. Вот он, наверное, сможет понять все его страхи на себе.

♦

Первый осенний день Чонгук встречает с огромным размахом ещё с самой полуночи, когда ему прилетает сразу несколько уведомлений с одной соцсети, посвящённой микроблогам. Из любопытства он открывает вкладку «уведомления» и громко стонет, потому что в каждом посте закреплена его фотография и подпись: «С днём рождения, Чон Чонгук!» Он громко фыркает, глядя на все эти неудачные кадры себя с ужасных ракурсов, с ужасной причёской и ужасным выражением лица, и мысленно обещает прибить Момо, Сану, Чимина, Тэхёна, Хосока, Чонён и… И Намджуна, который умудрился выставить самую дурацкую его физиономию из всех. И, как назло, именно эту фотографию чаще всего репостят какие-то незнакомые пользователи, снабжая скабрезными комментариями. Чонгук глубоко вздыхает и мечтает удалиться из всех социальных сетей, но в дверь резко звонят, так что ему приходится отложить на время своё позорное бегство из интернета. Мама сейчас работает в ночную смену, так что он понятия не имеет, кто это может быть. В голове его быстро проносится предательская мысль, что Мин Юнги и его прихвостни быстро вычислили его адрес и пришли по душу, но эта история уже давным-давно прошла, словно досадный насморк. Он недоверчиво заглядывает в глазок, а потом радостно вопит, открывая дверь. — Что, не сразу узнал своего братишку? — спрашивают на пороге, и Чонгук радостно кидается на руки своего старшего брата. Вот это сюрприз, на самом деле! И мама наверняка знала о приезде любимого старшего брата, но молчала. — Я так по тебе скучал, ты даже представить не можешь, — горячо шепчет Чонгук ему в плечо и широко улыбается, ноздрями улавливая аромат его парфюма. Годы идут, но ничего не меняется. — Как же я могу пропустить братишкино девятнадцатилетие? Пришлось прогулять день в универе, но ты того стоишь, определённо. Прошло только пятнадцать минут с начала дня его рождения, но Чонгук уже чувствует, как этот день станет самым лучшим в его жизни. Просто потому, что всё кажется настолько гладким и идеальным, что ему даже нечего будет загадывать, задувая свечки в вечернем тортике.

♦

— Значит, ты всё же решил ответить на его чувства? — уточняет Тэхён, выходя из аптеки и отдавая трясущемуся Чонгуку пакет с большим зелёным крестом. — Здесь есть всё для первой брачной ночи: смазка на водной основе, латексные презервативы — я взял поплотнее, чтобы случайно внутри не пор… — Спасибо, — тихо перебивает его Чонгук, нервно складывая пакет в рюкзак. — Я понял, разберусь. Девятнадцать лет уже стукнуло. — Именно! — громко подхватывает Тэхён, хлопая его по плечу. — Девятнадцать лет, а мозгов как у подростка. Стесняется он в аптеку за презервативами зайти! Чонгук сдавленно шипит и агрессивно тычет Тэхёна в бок. — Ты тут ещё громче это пообсуждай, мало ли, вдруг кто-то не услышал! — Не услышал что? — орёт на всю глотку тот, заливаясь низким хохотом. — Ты такой забавный, когда нервничаешь, именинник, тебе никогда этого не говорили? — Да где-то уже было, — качает головой Чонгук, молниеносно реагируя на текстовое сообщение в телефоне. Ага, квартира по нужному адресу уже готова для принятия гостей, код от двери написан ниже. — О-о, ваше логово любви готово? — заглядывает Тэхён в телефон. — Пойдёте предаваться греховным утехам сразу после вечернего праздничного тортика? — Да пошёл ты, — слабо отвечает Чонгук, всё же улыбаясь на дурацкие шуточки гиперактивного Тэхёна. — Больше никогда не буду рассказывать тебе, что у меня происходит. — Ой, ну прост… Тэхён и дальше идёт, что-то вещая по дороге, а Чонгук спотыкается, хватаясь руками за голову. Он чувствует сильную пульсирующую боль в висках, а перед глазами только молнии летают на грязно-сером фоне. — Всё хорошо? — осторожно поглаживает его по плечу вернувшийся Тэхён, и Чонгук кивает, сильно вздрагивая. Нормальная картинка медленно возвращается к нему. — У тебя когда-то было такое, словно тебя очень больно ударили по голове, что аж искры из глаз полетели? — осторожно спрашивает он, прижимаясь к стене случайного дома, мимо которого они проходят. — Нет, — качает головой Тэхён, помогая Чонгуку выпрямиться, но тот уверенно идёт прямо сам, словно ему и не нужна помощь. — Может, тебе стоит обратиться к доктору? Я слышал, что это нервное, так что лучше всего проконсультироваться у врача. Это неплохая идея, на самом деле. Вполне возможно, что Чонгук обязательно воспользовался бы советом в ближайшем будущем, если бы не заметил, как сразу же за углом того дома компания из подозрительно знакомых подростков громко матерясь избивала прохожего. — Тэхён? — тихо зовёт его Чонгук, осторожно прячась за углом здания так, чтобы их не было заметно. — Нужно ли нам вызвать полицию или лучше позорно сбежать, как мокрым курицам? На самом деле, Чонгуку страшно. Одно дело — уличные драки по телевизору, когда добро всегда побеждает зло. И совсем другое дело — реальная жизнь, где у тебя есть все шансы пострадать намного сильнее из-за желания помочь бедолаге. — Я звоню в полицию, — кивает Тэхён, набирая номер на экране. Чонгук осторожно выглядывает из-за укрытия и чувствует, как у него отказывают коленки: среди подозрительно знакомой компании он видит Мин Юнги, а в теле, скрючившемся на полу, он узнаёт футболку его друга, его парня, его соулмейта. Его Ким Намджуна. — А говорил, что решил проблему, — тихо шепчет он, с силой сжимая пальцы на новый приступ головной боли. Тэхён тихо диктует адрес, куда должна приехать патрульная машина, а Чонгук тяжело дышит, пытаясь сдвинуть собственное тело хотя бы на миллиметр. Он не может просто так стоять в стороне, когда так избивают его Намджуна. — Держи рюкзак, — быстро говорит он Тэхёну и стягивает с себя чёрный рюкзак, а потом открыто появляется в проёме между двумя домами. — Что, только всемером на одного умные нападать? Только тёлочки так делают да пидорки вроде вас. Компания мгновенно поворачивается на его пафосную речь, и Чонгук больше не чувствует себя настолько уверенно: они все, за исключением самого Юнги, кажутся намного мощнее него и сильнее. Последний делает шаг вперёд и усмехается кончиками губ. — Ой, а что это у нас здесь? Подруженька нашего смелого гомосека? — ядовито спрашивает он, опасно приближаясь ближе. — Или это он — твоя подруженька? Кто кого любит пороть в задницу, а? Намджун лежит на полу, не подавая признаков жизни. Но зато теперь семеро отморозков обступили уже его, и спустя жалких пару секунд он чувствует слишком точный удар под дых от одного из парней. — Никогда, слышишь? Никогда не смей называть меня этим мерзким именем, иначе я и твои мозги превращу в кашу, — шипит Юнги, но Чонгук его уже не слышит. Ярость застилает глаза, так что он рвётся с кулаками на первого встречного, стараясь задеть как можно больше болезненных точек. Он лупит почти наугад, но постоянно попадает куда надо. Пока кто-то не подсекает его ноги, и Чонгук теряет равновесие, падая лицом на не слишком чистый пол между домами. По рёбрам проходятся тяжёлые ботинки прямо в место солнечного сплетения, и Чонгук отчаянно пытается вдохнуть хотя бы через рот, слыша на фоне спасительную полицейскую сирену. Или это у него уже глюки такие?

♦

Он слышит абсолютно всё: крики полиции, звуки скорой, даже, кажется, голос Юнги. Единственная проблема — у Чонгука абсолютно нет сил даже глаза открыть, не то что пошевелить конечностями. Он чувствует, как к нему подходит врач скорой помощи, поворачивает его на бок, словно большую тряпичную куклу, и суёт под нос что-то резко пахнущее. Он глухо стонет, показывая, что в сознании, врач деловито считает его пульс на запястье, а потом резко раскрывает веки, суя в глаза фонарики. Это почти приводит Чонгука в чувство, и он, недовольно жмурясь, садится на пол. — Живой! — радостно вопит Тэхён над ухом, яростно сжимая его в объятиях. — Я уж думал, совсем тебе плохо. Чонгук пытается сфокусировать взгляд, но перед глазами всё плывёт и хочется упасть поспать ещё немножко. — Нельзя терять сознание, — строго приказывает врач, и это помогает: Чонгук действительно моргает намного бодрее. Тэхён рядом прижимает что-то белое к своей скуле и тихо улыбается. Он пытается повернуть голову, выискивая взглядом Намджуна, как недовольно морщится, потому что это слишком больно. — Намджун… не пришёл в сознание, — отвечает на незаданный вопрос Тэхён, пока врач измеряет давление Чонгука. — Имя, дата рождения. — Чон Чонгук. Первое сентября, — хрипит Чонгук. — Что с Намджуном? — Боли? — перебивает врач, и Чонгук задирает футболку, пытаясь показать, где болит больше. — У меня всё тело болит, — слабо сообщает он, а потом встаёт с помощью Тэхёна. — Голова очень сильно. Но ходить могу вроде. Врач что-то записывает, качая головой, а потом ведёт его в карету скорой помощи. — Сперва пройдёшь диагностику, а уже потом будешь говорить с полицией, — заключает он, усаживая того вместе с Тэхёном. — Что вообще произошло? — спрашивает он, как только они трогаются с места. Вместо ответа Тэхён двигает повязку вниз, под которой краснеет огромная ссадина. — Ты был как Чак Норрис, даже круче! — горячо заверяет его тот, активно кивая, а потом шипит и снова прикладывает повязку к ссадине. — Если не ты, то Намджуна бы уже в пакете увезли, я серьёзно! Так отважно всем навалял! — Что с ним? — тихо перебивает Чонгук, хватаясь за голову из-за нового приступа боли. — Я точно не знаю, ты сам видел эту суматоху. Но что-то очень серьёзное, его так нежно положили на носилки. Перед глазами всё начинает плыть, и Чонгуку снова хочется отключиться. Он чувствует себя батарейкой, которая резко разрядилась до критически минимального значения. — Врачи запретили тебе спать, — тихонько толкает его в бок Тэхён, и он снова машет головой. Да, нельзя спать. — Позвони маме и брату и скажи, что вечеринки сегодня не будет, наверное. — Они в курсе и уже едут в больницу… Мне жаль, что это всё случилось в день рождения. Чонгук вздыхает и упрямо цепляется взглядом за собственные красные кеды, которые сейчас почему-то кажутся выцветшими — скорее, цвета шоколада. Это же не очень хороший признак, правда?

♦

Полное медицинское обследование он проходит быстро. Ему остаётся только пройти заключение врача, который и решит его дальнейшую судьбу. Тот сам подсаживается к нему на стульчик возле койки, предварительно попросив всех родных и Тэхёна выйти. — А теперь я хочу поговорить с тобой о серьёзных вещах. Полные результаты будут готовы завтра-послезавтра, но пока я могу сказать, что особых повреждений ты не получил. Чонгук важно кивает, растерянно глядя на врача. Единственное, что сейчас его интересует, — состояние Намджуна и почему он так резко теряет способность к различию цветов. — Но твой друг упоминал, что перед дракой у тебя был очень сильный приступ головной боли. Расскажи, пожалуйста, что ты почувствовал. — Я не совсем уверен, что испытывал это раньше. Такое чувство, словно меня ударили молотком здесь, — он показывает пальцем чуть дальше виска, а потом пожимает плечами, отчаянно кусая нижнюю губу. — И ещё с этого момента у меня цвета перед глазами стали тусклее, намного тусклее. — Давно встретил половинку? — кивает доктор, записывая что-то в бумагах, а потом достаёт маленький блокнотик из нагрудного кармана. — Где-то в апреле этого года, но мы долго пытались друг друга осознать, потому что у меня неправильный мейт. Это Ким Намджун, который вторая жертва. Врач моргает пару раз, а потом ставит какую-то пометку в листе Чонгука, открывая блокнот на одной из страниц. — Скажи мне свою группу крови. И что ты здесь видишь? — Вторая, шесть, — без запинки отвечает Чонгук, с лёгкостью различая светло-зелёную шестёрку из маленьких кружочков. — Хорошо. А здесь? — Двадцать четыре. Врач кивает, переворачивая лист, и теперь на картинке не видно ничего. — Треугольник? — неуверенно протягивает Чонгук, снова чувствуя легкий приступ боли. — Опять болит, доктор. — Это нормально. У тебя что-то вроде ломки на твою половинку. Не хватает его гормонов в голове, вот организм и подаёт тревожный сигнал. Он сейчас в реанимации, и до нашего с тобой разговора я бы не дал ему так много шансов выжить, не говоря уже о способности ходить. — Что с ним? Перелом позвоночника? — Били чем-то металлическим и, скорее всего, просто по дурости промахнулись, попав прямо между позвонков. Плюс ещё несколько внутренних гематом и черепно-мозговая травма, — кивает врач, продолжая что-то записывать в деле Чонгука. — Ты же совершеннолетний? Сможешь пожертвовать немного крови ради него? Чонгук кивает, нахмурив брови. — Конечно, мне нужно что-то подписать? — Да, тебе подготовят документы. У тебя же нет вич-инфекции или гепатита? — Чонгук качает головой, спрыгивая с койки. — Хорошо, завтра, если после заключения ты окажешься здоров, то с утра и возьмём. Сейчас к тебе зайдёт полиция, постарайся отвечать на их вопросы максимально честно, хорошо? — Хорошо, доктор. Когда я смогу увидеть Намджуна? Врач качает головой, осторожно направляя Чонгука в сторону коридора. — Не думаю, что на этой неделе. Нам бы его с того света вытащить, но как только его положение стабилизируется, мы тебе сообщим. Присутствие половинки рядом порой способно творить чудеса. Он кивает на все справедливые слова врача и как-то слишком плавно и спокойно направляется к женщине в полицейской форме, заполняющей протоколы. И это, наверное, худший день рождения в его жизни.

♦

На следующий день после дня его рождения зрение Чонгука становится только хуже. Ему безумно стыдно перед братом, который приехал ради него, а он заставил всю семью переживать за здоровье. Ещё ему очень хочется извиниться перед Тэхёном, который, по сути, просто хотел подружиться, а оказался втянутым во все эти проблемы. — Ерунда, — отмахивается он, расчесывая царапины на скуле. — Заживёт даже быстрее, чем на собаке. Чонён плюнет в рожу — и сразу же затянется. Чонгук усмехается его шутке и снова тоскливо смотрит на дверь. Стыдно признаться, но он всё ещё наивно надеется, что это — всего лишь запоздалый розыгрыш на день рождения. Что вот-вот в больнице погаснет свет, а потом из двери выскочит живой и невредимый Намджун с тортом в руках. Чонгук будет такой злой, что они все поиграли на его нервах, но счастливый, потому что это всё — неправда. Он всё ещё очень надеется. — Тебя допрашивала полиция? — спрашивает Чонгук, повернув к нему голову. Тэхён кивает несколько раз, скрещивая ноги под креслом. — Да, ещё когда нас только сюда привезли. Я сразу же всех опознал, — гордо сообщает он и широко улыбается. Чонгук смотрит на его кривляния с самым тоскливым выражением лица, а потом ещё раз вздыхает. — Меня тоже. Следователь сказал, что Юнги светит лет пять-шесть заключения, его прихвостням года два-три, потому что там многие даже школу не закончили… Но сильно сомневаюсь, что это хоть как-то сможет помочь Намджуну сейчас. — Ты тоже ему сейчас не поможешь никак, — кладёт руку ему на плечо Тэхён. — Лучше идём домой, ты наберёшься сил и, как только можно будет его посетить, сразу весь такой заряженный отдашь все свои гормоны на быстрое восстановление! — А что, если ему потребуется моя помощь сейчас? — неуверенно спрашивает Чонгук, хотя в глубине сознания всё же соглашается с каждым сказанным словом. Но он просто боится. Боится лечь спать и проснуться снова с ахроматопсией. — Всё, что можно было сделать, ты уже сделал. Кровь у вас одной группы, даже резус-фактор совпадает! Твои гормоны попадут ему в кровь, и он ещё бегать будет, вот увидишь. Он неуверенно соглашается, предпочитая думать точно так же. — Ему вставят в спину титановый штырь, какой там бегать, лишь бы в себя пришёл, — говорит он, но поднимается с кресла, неуверенно бредя в сторону выхода. — Обязательно придёт! У него же такой замечательный соулмейт, — кивает Тэхён, активно провожая его до двери. У Чонгука нет причин ему не доверять, но уже сколько раз действительность наотмашь била его по лицу? Он вздыхает ещё раз, добираясь домой, и валится на кровать в одежде, чувствуя бесконечную усталость во всём теле. А на следующий день он просыпается и воет, потому что в его глазах не осталось ни одной колбочки, отвечающей за цветность зрения.

♦

Чонгук всегда думал, что при травмах позвоночника больные должны лежать на животе, чтобы максимально уменьшить давление на спину, однако положение Намджуна его действительно удивляет: его тело, плотно закрытое корсетом, находится в немного подвешенном состоянии — видимо, чтобы поддерживать правильное положение позвоночника. На голове виднеется белая повязка, а сам он кажется таким бледным, что нервы Чонгука вот-вот не выдержат. — Он всё ещё не пришёл в сознание, — поясняет всё тот же врач, стоя возле Чонгука и заполняя какие-то бумаги в карте Намджуна. — Это уже четвёртый день… Ещё немного, и начнутся необратимые после… — Нет, — уверенно перебивает его Чонгук, делая шаг ближе к койке. Не будет никаких необратимых последствий. Он проснётся, и скоро всё будет хорошо. — Я оставлю вас наедине на какое-то время, — кивает врач, складывая карточку у тумбочки, и тактично покидает палату, оставляя их двоих. — Прости меня, — шепчет Чонгук, присаживаясь на стул напротив, и сжимает его руку. Мягкая и едва тёплая. В Намджуне сейчас действительно очень мало жизни. — Я такой бестолковый соулмейт, даже вылечить тебя не могу… Он прижимает ладонь к своему рту и целует его кожу несколько раз, словно пытаясь влить в неё хоть немного собственного здоровья. Почему весь удар достался Намджуну? — Так это ты — Чон Чонгук? — вдруг слышит он женский голос за спиной и сильно вздрагивает, оборачиваясь на источник звука. У самой двери стоит невысокая темноволосая женщина, возраст которой сложно сказать слёту. Где-то между тридцати и пятьюдесяти. Но между ней и Намджуном прослеживаются какие-то общие черты, так что Чонгук делает вывод, что это — его мать. Вот и познакомились, хоть и при настолько жутких обстоятельствах. — Здравствуйте, — вежливо кланяется он, сильно склоняя спину в пол. Женщина эта определённо за собой ухаживает и тратит немало денег на модные бренды и косметику. Что неудивительно, судя по прошлым рассказам Намджуна. — Это из-за тебя он впрягся в эти гомосексуальные игры? — надменно спрашивает она, и Чонгук крепко стискивает зубы, чтобы не нахамить в ответ. Взрослых нужно уважать, тем более таких взрослых, как она. — Мы не играем в гомосексуальные игры, — тихо говорит он, заставляя женщину громко расхохотаться, что даёт по голове Чонгука небольшими, но очень болезненными молоточками. — Мне всё равно, как это называется, — отрезает она и делает несколько шагов в их сторону. — Но это — целиком и полностью твоя вина, Чон Чонгук, не было бы тебя, он сидел бы в шоколаде… Он сжимает кулаки, но не позволяет себе даже сдвинуться с места. Терпение, спокойствие. — Я не спорю с этим, госпожа, — шипит он, закрывая глаза, словно решаясь на что-то отчаянное. — Но сейчас даже врачи признают, что я, как соулмейт, прикладываю максимум усилий хотя бы к тому, чтобы он просто пришёл в себя. В палате повисает тишина. Долгая, тягучая тишина. Тишина, в которой последние слова Чонгука эхом усиливаются втрое, заставляя его уже жалеть о сказанном. Затем он слышит стук каблуков и тихий шорох открывающейся двери. — Соулмейтов не существует, — говорит она уже намного тише, а потом закрывает дверь с той стороны. «Не существует, не существует, не существует» Тихо вздыхая, Чонгук снова садится на табуретку и вкладывает ладонь Намджуна между своих рук, словно согревая. Соулмейты существуют. И Чонгук даже способен сотворить настоящее чудо.

♦

Вообще, врачи не разрешают долгих посещений к коматозным больным, но ради Чонгука делают исключение. Он сидит возле него всю ночь, и за это время узнаёт, как правильно ставить капельницу, как убирать за больным и что делать, если он очнётся. Намджун приходит в себя через день после его добровольного дежурства. Не говорит что-то, как в дурацких фильмах, просто хрипит с закрытыми глазами. Чонгук, уже зная, что делать, смачивает его губы водой, давая немного попить, а потом бежит за медсестрой, тактично позволяя ей делать необходимые процедуры, удалившись за дверь. Это — отличная новость, пожалуй, лучшая за последнюю неделю этого сюрреалистического кошмара. Он вздыхает с облегчением, включая телефон. На него сыпется множество неотвеченных звонков и сообщений, из которых добрая половина — от собственной матери. Она переживает за него, понятное дело, может, даже больше всех остальных в этом мире, поэтому ей он отвечает в первую очередь. — Мама, всё хорошо, он пришёл в себя, — тихо говорит он, глядя прямо перед собой в стену. — Это замечательно, — слышит он облегчённый выдох в её голосе. — Тебе из полиции пришло несколько писем, я открою? — Давай. Он слышит в трубке звук разрезаемой бумаги, а потом мама снова подаёт голос. — Здесь прислали копии о мере пресечения обидчиков. Всем дали домашний арест до вынесения судебного приговора, кроме Мин Юнги. За него поручился бывший опекун, он же местный священник. А Намджуна ждут в полиции для дачи показаний. — Не уверен, что сегодня он сможет внятно разговаривать, — хмыкает Чонгук, — но, думаю, в ближайшее время всё наладится. — Ещё из школы звонили… Это больная тема для Чонгука. Занятия начались уже давно, но он просто не может позволить себе уйти дальше, чем на двадцать метров, от койки Намджуна, зная, что ему необходимо его присутствие. Чонгук натурально чувствует себя предателем, хотя ничего такого ещё сделать не успел. — Скажи, что я вернусь. Как только он сможет хотя бы разговаривать. — Что я ещё могу сказать? — вздыхает она на том конце, а Чонгук краем глаза замечает женщину, которую видел лишь однажды в палате Намджуна. — Что ты меня любишь. Я тоже люблю тебя, мама, — говорит он в трубку и замечает, как женщина немного дёргается, поравнявшись с ним в коридоре. — Он пришёл в себя. Занимается с медсестрой, — рапортует он, явно испытывая желание ядовито добавить «если вас это интересует, конечно», но прикусывает язык. Женщина нерешительно стоит возле двери, а потом делает пару шагов назад, разворачиваясь и быстро шагая прочь в другую сторону. — Позвони ещё Чимину, он за тебя очень переживает, — снова слышит он на том конце и кивает, почти не осознавая, что мама этого не увидит. — Хорошо. Положив трубку, он открывает список входящих сообщений, пролистывая море чатов от друзей, пока не открывает вкладку с Тэхёном. «Я вспомнил, кто такой Мин Юнги». «Вернее, мне помогли, но..» Дальше Чонгук жмёт по ссылкам, дожидаясь загрузки страницы. В это же время мать Намджуна возвращается с коридора и тихо садится возле него. От неё ощутимо тянет табаком, из-за чего он делает вывод, что она только что отходила покурить. — Как он? — тихо спрашивает она, тупо глядя перед собой. — Пришёл в сознание, сестра что-то делает с ним, — просто отвечает Чонгук, смотря на неё. По сравнению с их первой встречей, она больше не выглядит настолько надменной и уверенной в себе. Теперь возле него сидит очень взволнованная и уставшая женщина. Чонгук хочет задать ей много вопросов, но не решается, так же тупо глядя на её руки, нервно теребящие ремешок от сумки. Она вздыхает, а потом достаёт записную книжку, пишет в ней что-то, вырывает листок и протягивает ему. — Это мой номер телефона. Пожалуйста, звони, если что-то изменится в его состоянии… Я привезла его страховку и все документы, они у врача. И если тебе или ему что-то понадобится, то… — То я наберу, — кивает Чонгук, вертя в руках листок. Женщина кивает, а потом встаёт, шагая к выходу. — Спасибо, — говорит она тихо, а потом выходит из отделения, едва слышно стуча каблуками. Это странно. Очень странно, потому что Чонгук не совсем понимает, что только что произошло. Она испытывает за что-то вину? Из-за кого-то? Слишком много вопросов, и у него снова разыгрывается сильный приступ головной боли. Доктор говорит, что это хороший знак — это значит, что его организм отчаянно требует вернуть гормоны Намджуна, а сам Намджун борется, чтобы вынырнуть на поверхность. Как он уже объяснил, в его случае, кома — это реакция организма на полученные травмы. С каждым днём он либо становится всё крепче и крепче, чтобы проснуться, либо… Над вторым исходом Чонгук предпочитает не думать, зная, что врачи в целом-то склонны драматизировать. — Эй, Чон Чонгук, — слышит он голос медсестры и резко подпрыгивает на месте, испуганно на неё оглядываясь. — Да? Есть новости? — Замечательные новости! — улыбается она, прикрывая дверь палаты за своей спиной. — Он определённо был в сознании несколько минут, что можно рассматривать как огромный прогресс. Теперь у него состояние стабильно удовлетворительное, ещё немного, и переведём из интенсивной терапии. Сейчас он спит, поэтому не шуми. Ему понадобится восстановить очень много сил, чтобы организм смог хотя бы функционировать, как раньше. Чонгук кивает, благодаря медсестру, а потом тихо прокрадывается в его палату. Он чувствует очевидную разницу даже в атмосфере в палате: теперь она не депрессивно-тяжёлая, а более лёгкая, хоть и всё равно немного давящая из-за цвета больничных стен. Даже дышать становится намного проще и приятнее. Он долго всматривается в безмятежное спящее лицо Намджуна, нежно сжимая ладонь, а потом мозг словно парализует от осознания: у него же обалденно красивые розовые губы. Ему же не кажется, правда?

♦

Цвет возвращается к Чонгуку до смешного медленно: за неделю его глаз снова распознаёт лишь красный цвет и его оттенки. Намджун потихоньку приходит в себя, с каждым днём всё более и более принимая черты его родного Намджуна, которого он привык видеть за эти почти полгода их знакомства. Он даже шутит и улыбается, что всё самое страшное позади, но Чонгук говорил с врачом: позади только самая критическая точка. Дальше его ждёт очень долгий период восстановления, в который оба — и Чонгук, и мать Намджуна — должны проявить максимум заботы и усилий, чтобы хоть частично восстановить способность к хождению. Из-за фатального перелома позвоночника у Намджуна отказывает вся нижняя часть тела, и врач говорит, что шансов на восстановление очень мало, но нельзя сдаваться, в любом случае. Присутствие соулмейта способно творить чудеса, и в этом Чонгук теперь уверен на все сто процентов. Он всё так же игнорирует последний семестр школы, просиживая целыми днями у Намджуна. Мать заставляет хотя бы немного учиться, поэтому все его друзья поочерёдно таскаются в больницу с домашними заданиями. Чонгук и не против: это здорово помогает отвлечься и ему, и немного скучающему, всё в таком же подвешенном состоянии Намджуну. Все как-то удивительно спокойно воспринимают новость, что они оказались родственными душами. Момо даже признаётся, что думала об этом ещё с того момента, когда они резко подружились, после своего откровенного конфликта. Единственное, что его на этот момент беспокоит, так это Мин Юнги. По ссылкам, которые ему тогда переслал Тэхён, находится серия журналистских расследований пятилетней давности о громком деле одного педофила, который за взятки усыновлял детей из детских домов, а потом над ними издевался. Так уж вышло, что мальчик по имени Мин Юнги стал последней жертвой маньяка. Ему удалось оказать жёсткий отпор насильнику и с помощью правоохранительных органов педофила приговорили к пятнадцати годам заключения. Чонгук помнит это громкое дело, потому что его показывали даже по телевизору, а вся общественность гудела за то, что педофила наказали так мягко. И он помнит маленького пухлого мальчика Мин Юнги, выступавшего в качестве потерпевшего. Но разве это может быть один и тот же человек? Чонгук скорее готов поверить в то, что у Тэхёна слишком сильная тяга к мистификации совпадений, только полиция действительно подтверждает, что в прошлом Мин Юнги проходил по тому громкому делу в качестве потерпевшего. Теперь у Чонгука какое-то двоякое чувство. С одной стороны, он всё ещё горит желанием совершить самосуд, так как пять-шесть лет за человеческую жизнь кажется слишком мало. С другой стороны, Юнги и сам выступает сломанной жертвой психически больного извращенца. У него есть объективная причина ненавидеть всех гомосексуалов мира, и здесь нельзя поспорить. Втайне от Намджуна, пока тот принимает всех друзей одновременно, Чонгук всё же пользуется адресом, указанным в копии дела, которое он получил недавно по почте, и решительно стучится в нужную дверь. Хозяин открывает не сразу, но хотя бы открывает, что уже немаловажно. — Что, пришёл меня калечить за своего сладкого мальчика? — интересуется Юнги, стоя на пороге. В его голосе присутствует сарказм, а в глазах что-то вроде скрытой насмешки. Или это Чонгук уже придумывает лишнее? — Ты не слишком похож на человека, который боится самосуда, — отвечает он в тон, и Юнги даже усмехается. — К тому же станет ли Намджуну легче, если я сейчас тебя покалечу, а потом и сам попаду под следствие? — Твоя правда. Но ты заходи, раз пришёл. Кофе? Чонгук кивает и проходит в большой пустой дом, оглядываясь по сторонам. — Родители в магазине, малые в школе, я наслаждаюсь редкими минутами тишины и спокойствия в этом балагане, — поясняет Юнги, указывая путь к большой комнате со столом в центре. — Садись, сейчас всё принесу, разговор, я так понимаю, предстоит долгий. — У меня складывается впечатление, что ты его даже ждал, — громко говорит Чонгук, чтобы его точно услышали. Ему не отвечают, но через минуту приносят кипящий чайник, две чашки, банку растворимого кофе и небольшую пачку печенья. — Я не буду врать, я действительно ждал, — кивает Юнги, насыпая кофе в обе чашки. — Но я ждал тебя с пылающей задницей и ножом в руках, потому что я посмел пальцем тронуть твоего драгоценного ангела Ким Намджуна. — Я все ещё в состоянии хорошенько отхлестать твою рожу чем под руки попадётся. Чонгук внимательно наблюдает за его телодвижениями, а потом забирает чашку, благодарно кивая. И в каком-то месте всё же доля правды в его словах есть. Он бы действительно жаждал мести, если бы не был настолько растерян. — В мотивах дела было указано, что, по твоим словам, Намджун тебя спровоцировал на гомофобный выпад посредством едких диалогов в сети интернет, — начинает он свою речь тихо, делая паузы между словами и размышляя, как бы правильно сформулировать то, что ему нужно. — Но ты ведь послушник, церковный работник, вас разве там не учат смирению? — И ты туда же, — вздыхает Юнги, аккуратно присаживаясь за свободный стул, а потом осторожно отпивает глоток горячего кофе. — То, что я работаю в церкви, ещё ничего не доказывает. А Намджун твой словно специально мне пытался доказать, что моей религии вообще не существует. На основе моей первой, попрошу заметить, проповеди, которую вы чуть не превратили в балаган! Чонгук много размышляет над последовательной цепочкой событий, предшествующей его личной катастрофе. И раз за разом останавливается на одной и той же точке. Где он смело взял Намджуна за руку во время обличительного монолога по поводу однополой любви. И ему стыдно, просто безумно стыдно. И за себя, и за Намджуна. За то, что они влезли без разрешения на чужую территорию и нагадили там. — Мне очень жаль за то, что мы взялись за руки во время твоей речи, Мин Юнги. Тот кивает, громко прихлёбывая кофе. К печенью никто из них так и не прикасается, хотя у Чонгука, если честно, совершенно нет желания. — Это можно было сделать сразу. И никто бы не пострадал, — говорит он, и теперь Чонгук чувствует нотки сожаления уже в его голосе. — Я много думал над этой ситуацией. В тюрьму я не хочу, я и без того взял очень большой грех на душу от своей несдержанности. Единственное, что может сейчас хотя бы немного облегчить его боль — это своевременная помощь. Я чувствую себя виноватым, поэтому я решил перевести все накопления в семинарию на его восстановление. Я знаю, что это нелёгкий процесс, но это минимум, что я могу сделать. Если честно, у Чонгука даже слов не находится, чтобы как-то перебить или дополнить монолог Юнги. — Но почему? — только и удаётся выдавить из себя. — Потому что мы ещё молоды, Чонгук. Все совершают ошибки, и я искренне раскаиваюсь за свою. К тому же меня уже никогда не возьмут учиться с судимостью на руках, так что мне не жалко. За каждую ошибку ты платишь определённую цену. Кофе заканчивается как-то слишком быстро, как и время, отведённое для похода в гости к Юнги. Чонгук медленно встаёт из-за стола, всё так же размышляя над всеми мотивами поступков. — Если ты раскаиваешься, то приди к нему и попроси прощения. У друзей твоих тоже попроси прощения, потому что сейчас они страдают из-за твоих детских проблем… — Ты и это уже знаешь, — вздыхает Юнги, указывая рукой на дверь. — Я каждый день молюсь, что в один прекрасный день всё снова станет так же, как и было. — Кстати, — резко останавливается Чонгук, заглядывая в глаза Юнги. Вся та же скрытая насмешка и нотки сарказма. Только теперь это кажется маской. Настоящий он намного сложнее, чем каким он хочет показаться. — В твоей проповеди меня возмутило то, что половинки обязаны быть разнополыми, согласно Библии. Но ведь это совсем неправда. Намджун — живое тому подтверждение. Он разве не говорил? — Что? — глухо переспрашивает Юнги, и Чонгук улыбается от произведённого на него эффекта. Маска безразличия слетает всего за несколько секунд, предоставляя ему настоящего Юнги — запуганного и сломанного подростка со своими внутренними драконами, которых он всё ещё обязан победить. — Ты путаешь тёплое и мягкое, Мин Юнги. Половинки могут быть однополыми, и в этом нет ничего, что противоречило бы священописанию. Теперь ты об этом знаешь и, я надеюсь, больше никогда не совершишь подобных ошибок. Пока. С этими словами он выходит из их дома, направляясь к больнице с лёгкой душой.

♦

— Что ты здесь видишь? — спрашивает доктор Намджуна и показывает одну из своих картинок-тестов. — Девять. — А здесь? — Двенадцать. — А если здесь? — Здесь ничего. А должен? — Это относительное понятие. В зависимости от того, что является конечной целью, — хмыкает врач, и Чонгук усмехается со своего угла на их беседу. Вот уж два человека, которые нашли друг дружку. — Но в данном случае я могу сказать, что в твоём глазу синие колбочки пока неактивны. Красные и зелёные работают относительно корректно. — Это же хорошо? — улыбается Намджун, качнувши телом. — Я бы вообще отказался от оценочного суждения. Для одних видеть цвета — дар, для других — проклятье… — Вы сегодня настроены очень лирично, я смотрю, — замечает Намджун, позволяя измерить себе давление. — Ну, у моего любимого пациента, у которого вообще было мало шансов выкарабкаться, сегодня стабильное состояние в день своего рождения. Что может быть лучшей новостью для меня? — интересуется врач, фиксируя данные. — Боли? Жалобы? — Голова очень болит и в корсете надоело висеть, — жалуется он, пока Чонгук, улыбаясь, достаёт большую коробку из рюкзака. Они так поглощены беседой, что этот маленький жест остаётся незамеченным. — Кости заживают как на собаке, — качает головой врач, а потом встаёт с табуретки. — После обеда запишу на рентген, потому что слишком быстро восстанавливаться тоже не совсем здраво. Общайтесь пока, половинки. Он покидает палату, шутливо помахав рукой, а Чонгук подходит ближе к Намджуну. — Эй ты, — говорит он, стараясь вложить в свои слова как можно меньше эмоций. — Доктор говорил, что ты тут маешься от тоски, пока меня нет, я тут тебе что-то принёс. С этими словами он ставит на койку возле Намджуна увесистую коробку, обёрнутую яркой бумагой. — Что это? — Открой и увидишь, — фыркает Чонгук, закатив глаза. — С днём рождения тебя, идиот. Я тебя люблю. — Что? — С днём рождения, говорю, — всё так же безэмоционально повторяет Чонгук, чувствуя, как щёки медленно начинают гореть. — Ты открываешь или нет? Я целых пять минут потратил на подарок. Намджун широко улыбается на эту всю клоунаду и немного проворачивается на своих повязках, чтобы дотянуться до коробки. Внутри оказываются пять книг разной толщины и размера. — «Замок из стекла»? — переспрашивает он, быстро пролистывая аннотацию. — «Карта неба»? — Ну, ты же любишь непонятную мозговыносящую фигню, — пожимает плечами Чонгук, ехидно усмехнувшись в конце. За эти непонятные книжки он старательно катался по мозгам у всего персонала книжного магазина на протяжении пары часов. Но только Намджуну об этом знать не положено. — Ты злишься, — тихо говорит он, поднимая глаза на Чонгука. Тот фыркает в ответ и пялится в окно, наблюдая за дождливой сентябрьской погодой. — Конечно, я злюсь. Ты бы тут от восторга плясал, если бы мне взбрело в голову докопаться до душевно больного человека? — Наклонись, пожалуйста, — просит его Намджун, затыкая, и Чонгук, хлопнув глазами, подчиняется. Спустя мгновение он чувствует его тёплые губы на своих и широко улыбается, понимая, как сильно теперь горит его лицо. — Спасибо. Я тоже тебя люблю. Полностью расклеиться и впасть в позорный режим маленькой восторженной девочки ему не даёт стук в дверь. На пороге неуверенно мнётся мать Намджуна, сжимая в руках букет цветов. — Пришла, — тихо отмечает Намджун, отпуская Чонгука. — Я принесу тебе воды, у тебя закончилась, — говорит он, хватая пустой кувшин, и стремительно выходит из палаты, кивая матери с широкой улыбкой. Хотя бы один человек из всего этого сумасшедшего дома согласился пойти на перемирие. И он очень рад, что мать решилась на это в день рождения собственного сына. Им ещё нужно много чего обсудить, о чём они оба молчали все эти годы.

♦

— Я недавно читал, что в Новой Зеландии официально разрешены однополые браки уже четыре года, и в стране нет такой прямо очевидной гомофобии, как у нас, — говорит Намджун, отдавая бутылку с водой. Чонгук хмыкает и прячет бутылку в рюкзак, после чего возобновляет движение. — Хорошая попытка заставить меня снова сесть за английский язык, Ким Намджун. — А ещё там находится самая сильная в мире лаборатория, изучающая ахроматопсию… На этот раз Чонгук презрительно молчит, но чувствует, как потихоньку начинает сдаваться под натиском собственной половинки, у которой появилось слишком много свободного времени и энергии. — Школу для начала закончи, верни чувствительность ногам, и вот тогда уже поговорим о какой-то там другой стране. Тебе не холодно? — в очередной раз спрашивает Чонгук, и в очередной раз получает отрицательный ответ. — Мне — в самый раз, нигде не жмёт, не давит, — отвечает Намджун со своего кресла. Чонгук не спеша везёт его на коляске по слегка припорошенной инеем дорожке в сторону школы. — А ты опять заводишься без причины. В тебе слишком много стресса, расслабься. — Тебе легко говорить, на тебя учителя так не давили, как на меня… К тому же среди нас только ты долбанный гений, который способен пройти материал семестра школьной программы за две недели, — ворчит Чонгук, нежно поправляя шапку на голове Намджуна. — Волнуешься? С момента, когда жизнь перевернулась с ног на голову, проходит уже три месяца. В целом, жизнь плавно идёт своим чередом: Момо всё так же до чёртиков влюблена в Хосока, Чимин нашёл себя в танцах и теперь отдаёт все силы и энергию ради хобби. Чонён всё так же лупит Тэхёна по любому поводу и без. Единственная разница — теперь она его лупит нежно и почти любя. Хотя Чонгук не так уж уверен, что причина в том, что Тэхён — парень, или её соулмейт. Тэхён во все времена остаётся Тэхёном: милым, немножко дурашливым, но всё равно замечательным другом без царя в голове. — Нет, меня домашнее обучение не пугает, — качает головой Намджун. — Меня скорее пугает судебное заседание через неделю. После того разговора с Юнги… Знаешь, я себя чувствую тупым придурком, который завалился на чужую территорию размахивать членом, а потом, ещё и получив по заслугам, стремлюсь к справедливому наказанию. — То, что ты придурок, мне известно ещё с самого первого дня нашего знакомства, — вздыхает Чонгук. — Но здесь уже нет места сослагательному наклонению. Показал дурость — значит так тому и быть, Юнги тоже как бы не святой. Мне говорил следователь, что судья — адекватный человек, все стороны нашего дела будут приняты во внимание, так что приговор будет стопроцентно справедливый. Намджун не отвечает, только позволяет себя катить дальше по дорожке, завозя наконец-то за ворота школы. Чонгук ещё раз вздыхает, немного поглаживая его по голове. На телефон прилетает сообщение от мамы Намджуна с предложением забрать их двоих на машине после экзаменов. По поводу неё он даже рад, что всё обернулось именно таким образом — иначе ни Намджун, ни его мать никогда бы уже не помирились и не обсудили все прошлые недомолвки, здорово отравляющие жизнь им обоим на протяжении долгих лет. — Документы все при тебе? — строго спрашивает Чонгук, передавая его в руки учителей. Так получилось, что все экзамены им предстоит сдавать в разных помещениях, но уже все осведомлены об особом состоянии Намджуна, так что никаких проблем, по идее, возникнуть не должно. — Всё есть, тебя только нет. — Прекращай, — одёргивает его Чонгук, потому что теперь они не наедине, а он всё ещё не научился публично демонстрировать собственные чувства. — Напишешь сообщение, как освободишься, у тебя сегодня ещё занятия с терапевтом. — Хорошо, только я всё ещё не вижу смысла, — хмурится Намджун, заполняя на коленях какие-то бумаги. — Лишняя трата времени, денег и сил. — Всего три месяца прошло, Намджун. Многим людям требуются годы упорных тренировок, чтобы добиться результата. И ты будешь тренироваться, хочешь ты того или нет, — спокойно отвечает Чонгук. Этот диалог они пережёвывают день за днём, иногда повторяясь по нескольку раз. Чонгук верит, что однажды к ногам Намджуна вернётся чувствительность. Нужно только постоянно заниматься и не сдаваться. А он, как его достойный соулмейт, приложит максимум усилий, чтобы это произошло как можно скорее. — Хорошо, мама Чонгук. Тот фыркает в ответ, передавая коляску с Намджуном соответствующему координатору экзаменов. — Удачи тебе, — тихо шепчет он напоследок, а потом направляется в сторону своей первой аудитории большого финального тестирования. У него всё хорошо. У них всё хорошо. И, несмотря на временные затруднения, дальше будет ещё лучше.