Orchestra

***

– Не смей первая занимать ванную, – мямлю я приглушенно в подушку, вскидывая руку и рассекая воздух наставленным на дверной проем указательным пальцем. Короткий смешок, нахальную громкость которого скрадывает поглотившее меня одеяло, дает понять, что мои слова не возымели ровно никакого эффекта. – Серьезно, ты там по два часа торчишь! – звучит почти отчаянно в попытке придать моему протесту чуть больше убедительности. Я откидываю край одеяла и поднимаюсь на локтях, метнув голову в сторону коридора. Сквозь спавшие на лицо растрепанные светлые пряди я вижу, как шатенка, стоя на носочках, тем самым беззастенчиво обнажая край нижнего белья, достает с верхней полки большое полотенце. – Клянусь, я выкину тебя из ванной комнаты, даже если ты будешь в одной шторке для душа, –грозно вещаю я, однако завидев, как босые стопы нагло сверкают в направлении ванной, чуть громче добавляю, – даже если без нее! – Особенно если без нее, – игриво подмечает девушка, обернувшись. И у меня буквально валит пар из ноздрей от способности той выворачивать всякую фразу в свою пользу. – Ты можешь пока заняться завтраком, – она невинно пожимает плечами, стоя на кафельном полу ванной и держа дверную ручку в готовности в любой момент дернуть ее на себя. – Лекса! Дверь захлопывается, и я обреченно со стоном падаю обратно на подушку.       Яичница даже не пригорает по краям, а желток – не растекается. Отис даже не трется под ногами, позволяя свободно ходить вдоль кухонного гарнитура в ленивых, неспешных стараниях приготовить завтрак. И Лекса даже не проводит несколько тысячелетий в ванной, а ограничивается двадцатью минутами, что вообще-то для нее своеобразный рекорд. – Эй, – возмущенно протягиваю я, держа тарелку с тостами в руках, когда девушка, скидывая с головы полотенце, тащит ломтик поджаренного хлеба на ходу прямо у меня из-под носа. – Мы сегодня вечером встречаемся с Беллами и Джессикой, не забудь. Та лишь улыбается и удаляется в комнату. Невинная улыбка – как бессовестно действенное, безотказное оружие против моих сердитых взглядов, которые взяли за привычку сменяться по-идиотски нежным выражением; долгих зрительных контактов, прерывающихся на настойчиво прижатых к талии руках; против моих возражений смотреть глупые телешоу по субботам, что незаметно вошло в некую традицию.       Мне никогда не была понятна вся эта мелодраматичная романтичная мишура, но когда Лекса выходит из комнаты – в белой рубашке, что велика ей на несколько размеров – я обнаруживаю себя, тщательно втыкающую листик петрушки в ветчину на тосте. – Может, переведешься на кухню в своем баре? Лекса подходит сзади и кладет подбородок на мое плечо, продолжая смотреть на засеченный процесс моего тайного искусства. – Издеваешься? Единственный, кто в состоянии оценить подобные изыски там – девицы, щебечущие о новой коллекции Prada. Но эти щепки не берут ничего тяжелее фруктовой тарелки. Плюс это почти обижает мои навыки мешать коктейли! Лекса усмехается и тянет руку к художественно воткнутой в ветчину зелени. И тут же получает по нагло навострившимся в сторону незаконной добычи пальцам.       Когда я завершаю свой скрупулёзный порыв декоратора, водружая дымящийся кофейник на поднос, Лекса пластает свое тело по огромному количеству подушек на диване, листая поочередно каналы. – Господи, Гриффин. Даже когда ты получила диплом, ты не была такая довольная, как сейчас, – я перевожу взгляд с искусно оформленного завтрака, размещенного у дивана, на Лексу и вижу, как приподнятые брови той формируют на лице удивление и усмешку. – Заткнись, Лекса, – уши начинают гореть. Снедающее смущение от замеченного идиотского наслаждения эстетически сервированным подносом греют потребность парировать, и я добавляю: – Суббота. Очередное глупое телешоу. Ты ведь посредственна в выборе, верно, Лекс? – Это называется постоянство, – деловито отмечает та, кивая в знак соглашения с собственными словами, и продолжает листать каналы один за другим. – И ты обожаешь это, Кларк, как бы ни старалась всякий раз кривить лицо так, словно пьешь уксус.       Субботнее недвижное растворение в груде подушек под звуки кричащих на экране людей, преодолевающих препятствия под неуместный закадровый смех, вошло в несменную, негласную привычку. Это могло продолжаться до вечера, вплоть до скользящих по полу лучей скрывающегося за высотками солнца, словно кричащего, что мы вновь без совестливых угрызений оставили очередной день в лишенном всякой продуктивности ушедшем времени. Я позволяла себе смеяться над происходящим на экране бессмысленным безумием. Лекса временами оставляла просмотр, погружаясь в дремоту, и я лишь делала звук на пару делений тише, однако через полчаса девушка вновь открывала глаза, обращая блестящий от непродолжительного сна взгляд обратно в экран. Я не помню, как давно это началось и по какой причине до сих пор продолжалось. Но телешоу по-прежнему были глупыми. А мы по-прежнему продолжали их смотреть.       Это было также привычно, как и первенство Лексы в посещениях ванной по утрам, как бы я ни кричала всякий раз ей вслед, что она не досчитается у себя пары десятков из той сотни баночек, содержимое которых втирает в себя по полтора часа в кафельных стенах своего, уже на полных правах, личного кабинета.       Таким же обычным теперь был запах свечей, которые своим терпким духом вербены и сандала поначалу раздражали мой не привыкший к подобным ароматическим потрясениям нос. Я до складок морщила его, пальцем скребя впадинку под губой. Лекса же говорила, что в такие моменты я особо очаровательна.       Многое, что поначалу виделось совершенно диким, с течением времени и совершенно естественным ходом вещей стало привычным.

***

– Нужно что-то делать с меню, – Беллами задумчиво смотрит в прайс-лист, уничтожая зубами колпачок шариковой ручки. – Поток посетителей сократился на двадцать процентов. – И это, конечно, не из-за метели, которая почти погребла нас заживо в этом баре, – говорю я, и Сара прыскает в кулак, развешивая бокалы над барной стойкой.       Угрожающе свисающими с крыш рукавами снежные шапки крыш грозились обвалиться под собственной тяжестью на голову всякого прохожего, что пренебрегал предупреждающими ленточками и спешно семенил по огороженной зоне схода снега. На этот год пришлась какая-то особая природная кара, обрушившаяся на беззащитный, совершенно неподготовленный к подобным катаклизмам Бронкс пеленой непрекращающегося ненастья. Хлесткие осенние дожди, которые, казалось, просочились через многочисленные слои асфальта до самого грунта, сменились колкими снегопадами, приправленными порывами ледяного ветра. Лицо виделось для враждебно настроенных снежных вихрей какой-то особой целью – иронично значимой и первостепенной. – Я требую за сверхурочные дворником, – мимо стойки с лопатой на плече и цветастым шарфом, перетягивающим нижнюю часть лица, проходит Мёрфи, невнятно бормоча в крупную вязку проклятия. Смена еще не началась, а расчищенный полтора часа назад вход снова заволокло сугробами. – Праздничные напитки и два бакса сверху за бокал со снежинками, – люди накинут пару зеленых за возможность потреблять пойло из рождественских бокалов – тех же самых, что и в остальные сезоны года, но украшенных кривыми акриловыми снеговиками и еловыми веточками. – Совсем неплохо, – протягивает под нос Беллами, делая пометку на одной из груды бумажек, разваленных по столешнице.       Массивная дверь бара открывается, впуская вместе с неизвестным посетителем, скрытым в мрачном освещении, порыв морозного воздуха. – До смены еще двадцать минут… Лекса!

***

      Кожа, от кончиков пальцев ног до затылка, начинает в буквальном смысле полыхать, и я уверена, что если у кого-то возникнет желание поджарить на ней крылышки, этот кто-то определенно преуспеет в своем замысле, поскольку окутавший тело липкий жар, сопровождающийся застилающим окружающие звуки непрерывным, давящим гудением в ушах, погружает меня в состояние какого-то соматического неравновесия.       Две старых швабры, несколько щеток и бутылки с моющим средством на задранных к потолку полках – подходящая компания для человека, ретировавшегося из накаленной зоны в прохладную подсобку. Я переворачиваю железное ведро и сажусь, упираясь локтями в колени и подпирая ладонями ставшую, кажется, свинцовой голову.       Несомненно, я рассматривала вариант встречи Лексы и Сары. Это было неизбежно, учитывая, в каких взаимоотношениях мы находимся с Лексой, и, беря во внимание тот факт, что я работаю с Сарой, пусть наши смены совпадают и не так часто. Более того, возможно, это было даже нужно. За последние несколько месяцев Лекса не давала ни единого повода усомниться в ее намерениях. Она не пятнадцатилетняя девчонка, экспериментирующая и познающая свою сексуальность, бросающая слова ради элементарной потребности сказать что-либо под эгидой бушующих чувств юношеского возраста. Лекса – взрослая женщина с взрослыми мыслями в голове и намерениями, серьезность которых ставить под сомнение ввиду предшествующих случившейся встрече месяцев было бы как минимум несправедливо хотя бы из уважения к ней самой. Однако сложно управлять даже самыми глупыми мыслями, идущими вразрез обоснованному здравомыслию, возникающими во взятой чувствами голове.       Я не была уверена, действительно ли в тот вечер мы устранили недосказанность, что стояла прочным барьером на пути к дальнейшему общению. Но, так или иначе, чувство неопределенности периодически закрадывалось под корку мозга, полосуя, кажется, сами извилины хранящимся в боязливой невысказанности вопросом – не окажусь ли я в итоге перевалочным пунктом в долгой, сложной истории Сары и Лексы.       Эта навязчивая мысль была такой неправильной, незаслуженной самой Лексой, возмутительной ввиду трепетного внимания и исключительной нежности. Но она была – давящая, плотная и тягучая, словно остывающий карамельный сироп. И, как бы я ни желала, я не могла прогнать ее из своей головы.

***

– Тут, вроде как, все очевидно. Голос Мерфи заставляет меня вздрогнуть и черкнуть по незаполненному полю стержнем, что своим концом уже несколько минут впивается в начало строчки «+1» в свадебном приглашении, продавливая тисненую бумагу почти насквозь. – О чем ты? – я поворачиваю голову в сторону парня, небрежно наклонившегося на барную стойку. – Ну, ты, похоже, явно сомневаешься, стоит ли вписывать ее. – Ее? – тупо повторяю я, сжимая ручку. Я звучу, вероятно, действительно жалко, переспрашивая, дважды за последние несколько секунд. Но Мерфи слишком прямолинеен. А я слишком сбита. – Кларк, – шатен запускает руку в волосы, откидывая те привычным жестом назад. – Если ты думаешь, что хотя бы одна душа в этом помещении не в курсе про тебя и Лексу, то ты просто глупая влюбленная девчонка, не замечающая очевидного. Дыхание перехватывает, и я уже готова пуститься в оправдательные речи, но едва ли хотя бы один из защитных аргументов будет выглядеть более чем ничтожно, потому я лишь подобно рыбе открываю рот, осознавая, что любая конфронтация лишь ухудшит мое и так скверное положение. Мерфи смотрит хитро, но не глумится. В последнее время мы стали общаться значительно лучше; неловкость окончательно исчезла, замещаясь привычными обоюдными подколами. И я была рада возвращению таких наших отношений. – Думаешь, это хорошая идея? Просто после той их встречи… Мне неловко разговаривать с парнем на подобные темы, ведь у меня не в привычке делиться с кем-либо чем-то вроде переживаний. Однако когда противоречивых мыслей в голове слишком много; когда жизнь подводит к необходимости выбора, каждому нужен человек, свой человек. Тот самый, на место которого Мерфи, по истечению достаточного времени, полноправно мог претендовать. – Да, – губы парня формируются в его фирменную улыбку – с приподнятым уголком и почти нахальным оскалом. – Да, Кларк, я действительно думаю, что это хорошая, даже замечательная идея.       Надеюсь, Джон Мерфи достаточно умен, чтобы не запомнить мои расслабляющиеся в крайней теплоте и удовлетворении мускулы лица и руки, в исключительной благодарности, крепко обхватывающие его шею. Я не прощу, если эта задница хоть одному человеку поведает о том, что Кларк Гриффин не такая уж и грозная и способна на нечто более человеческое, чем вежливая улыбка за десяток зеленых в банку чаевых.

***

– До смены еще двадцать минут… Лекса! Смахивая с пушистого черного шарфа множество снежинок, девушка лучезарно улыбается, от чего ее раскрасневшиеся на морозе щеки приподнимаются и в уголках глаз появляются едва заметные морщинки, что выглядит слишком очаровательно. – Такая метель на улице! Я думала- – запыхавшаяся речь девушки прерывается, стоит ей выйти из полумрака, и с моего языка почти снимается вопрос, что случилось, но я осознаю это, приоткрыв рот в так и невыраженной озадаченности. – Здравствуй, Лекса, – хрипит Джонсон за моей спиной спустя несколько растянутых в пространстве между застывшими фигурами секунд, и я чувствую, как от дрожи в голосе девушки вдоль моего позвоночника пробегается череда колких неприятных мурашек. – Сара, – спокойствие в тоне шатенки читается слишком отчетливо, чтобы подумать, что той плевать, и что она готова была к подобной встрече. К такому просто невозможно быть готовым. Я нахожусь буквально меж двух огней, испепеляющих друг друга тяжелым взглядом в немой нерешительности. И, кажется, даже Беллами, оторвавший, наконец, свой взгляд от пресловутой сводки смет за прошедший квартал, заметил эту электризующую воздух напряженность и теперь переводит взгляд с Сары, застывшей с по-прежнему влажным бокалом, на Лексу и обратно.       Подобный исход был неминуем, но даже осознание этого элементарно очевидного факта ни на йоту не ослабляло тот узел из внутренних органов, что прочно затянулся где-то в районе моментально лишенных воздуха легких, стоило давним знакомым пересечься.

***

      Глаза слепит от количества белого света, и я жмурюсь, выходя из уютного и слишком заманчивого для проведения в нем остатка дня салона автомобиля. – Хотя бы постарайся изобразить счастье, – Лекса встает рядом, ободряюще проводя ладонью по моей спине. – Это все-таки свадьба твоего брата, тут нужно быть веселым. – Зубы уже сводит от холода, – и тут, надо отдать должное, какие-либо возражения будут бесполезны – городской штат снегоуборочных машин едва справляется с непомерным количеством осадков, усыпающим автострады Бронкса, а дворники массово требуют повышения оклада. Я бы не знала об этом, если бы Лекса не публиковала об этом заметку в еще не вышедшем выпуске FNY. – Тогда постарайся преобразовать их в улыбку, – теплая рука девушки поддерживающе сжимает мою, а мягкие губы невесомо касаются щеки. Холод уже не кажется таким нестерпимым.       Клятва, принесенная молодоженами. Разрывающие просторное помещение и разносящиеся эхом аплодисменты множества родственников, собранных с разных концов Штатов. Дежурная фотография новоиспеченной ячейки общества в окружении облаченных в пошитые наряды друзей. И вот, наконец, вся формальность перетекает в менее официальную обстановку, когда гостей приглашают в обеденный зал, высокие колонны которого оплетены бело-голубыми лентами. Сквозь взбудораженную толпу мне, наконец, удается пробиться к Беллами и Джессике. – Поздравляю, – искренне произношу я и обнимаю брата, и тот нервно смеется, похлопывая меня своей ручищей по спине. – Джессика, выглядишь великолепно. – О, Кларк, – после такого комплимента мне просто суждено было оказаться в крепких объятиях девушки. – Мои поздравления. Вы прекрасная пара. Из головы на секунду словно выбивает все мысли, когда я понимаю, что совершенно не представила Лексу, что вообще-то было достаточно бестактно, и я уже было начинаю заламывать пальцы, нервно топчась в центре всеобщего замешательства, но Лекса находится быстрее меня. – Большое спасибо, – Джессика чуть щурится, с неким любопытством вглядываясь в лицо определенно неизвестной ей гостьи. – А Вы?.. – Лекса Сандерс. Спутница Кларк. Весьма уклончиво, неопределенно и многозначно. Я бросаю попытки встрять в безопасно текущий разговор очередной неловкой фразой, которая определенно врежет русло разговора в нечто куда более определенное, чем того требует настоящий момент. Так что я лишь выдыхаю и, ударяя ладонями по бокам, в согласии киваю.       Фужеры теряют свое содержимое в расслабленных присутствующих также быстро, как со столов исчезает горячее и закуски, пока дело не доходит до десерта, так тщательно, как, впрочем, и все остальное, выбираемое моим братом в процессе изнурительной подготовки к торжеству. Медленных композиций в репертуаре льющихся из динамиков мелодий становится больше, и Лексе неизвестным образом удается вытащить меня в центр зала. Я, вроде как, пытаюсь сопротивляться, ссылаясь на опьянение и абсолютное отсутствие таланта к ритмичным телодвижениям, однако Лекса отмечает, что в последнем я определенно преуспеваю, и, пока я борюсь со смущением, ее руки утягивают меня на площадку, заполненную покачивающимися в такт незамысловатому переливу звуков парами. – Такому органично спланированному торжеству позавидуют даже крупные компании. Твой брат действительно постарался, – тихие слова теряются где-то в изгибе шеи. – Он слишком серьезно относится к подобному. Потому единственный, кто способен разобраться в этих бесчисленных счетах бара.       Двигаться в такт оказывается не таким уж сложным занятием. Лекса ведет и чувствует момент, когда я ставлю ногу не туда, и чуть приостанавливается, давая мне возможность справиться с возникшей небольшой проблемой. Я даже успеваю тихо выругаться, вызывая смешок со стороны Лексы, и, под действием игристого, начинаю бессвязно лепетать что-то про свою неловкость. – Кларк, – пальцы Лексы вжимаются подушечками в выступающие позвонки. – Тебя что-то беспокоит? Мне приходиться отстраниться, чтобы взглянуть в глаза девушки, потому как я не уверена, говорит она серьезно, или же это очередная извращенная прелюдия перед очередным актом флирта. – Беспокоит? – Мы совсем не говорили после той встречи в баре о… Ну, ты знаешь.       Это правда. Прошло не так много времени, но ни в один из последующих после внеплановой, свалившейся на голову встречи дней ни одна из нас не пыталась как-то обсудить случившееся. Лекса, возможно, просто боялась встретиться с моей реакцией на любое упоминание Джонсон. А я элементарно не знала, что именно хочу выяснить, и как выдать это в доступной хоть какому-нибудь пониманию форме. – После того разговора… Да еще эта встреча. Ну, в общем, – три фразы, и ничего внятного. – Быть может, я просто боюсь оказаться кем-то временным, переходной точкой в твоих отношениях с Сарой, – я жмурюсь, в голове начинает гудеть. – Только не подумай, что я не доверяю тебе или еще что-то такое. Просто знаешь, эта мысль, она скребет, и мешает, но я не могла сказать, потому что просто не имела понятия, как это выразить, и- – Кларк, – Лекса на удивление не выглядит возмущенной или злой, хотя после моей пламенной речи я бы, как минимум, оставила себя под сводами мрачного зала в виноватом одиночестве. – Сара – прекрасный человек. Но это пройденный этап, и это понимаю не только я. Она понимает это ровно также. И она со мной полностью солидарна, – мы окончательно останавливаемся, и Лекса продолжает водить пальцами по моей шее сзади, зарываясь в край спутавшихся волосы в впадинке на шее. – Даже если отношения завершились, важно остаться о человеке хорошего мнения. И в конечном итоге нужно, наверное, быть благодарным судьбе или же обычному стечению обстоятельств завершению того, что впоследствии дало шанс на создание чего-то нового.       Предательски выступившие слезы выдают с потрохами мое ошеломленное словами Лексы состояние, и я не успеваю ничего предпринять; я не хочу ничего предпринимать, когда Лекса, формируя дрогнувшими кончиками губ полуулыбку, в следующее мгновение сминает мои губы в поцелуе. И в этот момент ни окружающие меня многочисленные присутствующие, ни, вероятно, направленные на нас заинтересованные взгляды – все это теряет значение ровно так же, как и тянущее нервы чувство опасения – скребущее, боязливо хранимое где-то на задворках сознания. Я отрываюсь от Лексы, чьи глаза блестят, и я не знаю, причиной тому особо падающий на них свет или едва выступившая влага. – Ты замечательная, знаешь? – произношу я, подверженная исключительной трогательности момента, и кладу голову ей на плечо, пальцами сминая ткань платья на талии девушки.       Хаотично скользящие лучи света ненавязчиво плывут по сидящим за столиками гостям. И от меня не скрывается случайно попавшее в свет лицо отца – с глубокими морщинами на лбу и выступившей испариной. Наши взгляды встречаются, и я робко в приветственном жесте поднимаю кисть руки, еле заметно улыбнувшись. Меня не покидает ощущение, что я уже забыла, как выглядит улыбка отца. Это кажется настолько далеким, почти растворенным в пройденных годах воспоминанием, что я сглатываю, когда вижу врезающуюся в щеки морщинами улыбку и едва заметный поклон головой. Слова Лексы находят определенно больший смысл.

***

– Нет-нет, это лучше вот к тем вещам. Лекса перекладывает стопку книг из коробки с одеждой в коробку побольше – со всякой нужной всячиной, от которой я отказалась избавляться в угоду собственной проверки Лексы на ее способность жить с моим хламом под одной крышей. – Кстати, я тут шла домой через квартал, через который обычно, в общем-то, не хожу. – И что? – Лекса выпрямляется и вытирает со лба пот. – И продавец что-то гневно мне кричал вслед на испанском. Я ни слова не поняла, кроме одного. – Какого же? – Текила, – до Лексы несколько секунд доходит смысл моих слов, после чего ее глаза резко округляются, и я даю волю еле сдерживаемому смеху.

***

      Кажется, прошла целая вечность с той ночной смены, когда мне выпало первый раз применить навыки первой помощи, полученные еще в начальной школе, и бинтовать палец перебравшей надоедливой незнакомке. И я с трудом мирилась с мыслью, что теперь эта самая незнакомка пластала под утро конечности по всей кровати, буквально выталкивая меня своими ледяными пятками на пол.       Мне пришлось мириться с ее ранними подъемами, ей – с моим в край нарушенным, подстроенным под работу в баре, режимом. Бывало, она выходила на кухню часу в третьем ночи и отчитывала меня за очередную пустую банку энергетика. Реже это заканчивалось словесной перебранкой, однажды это привело к гневно запущенному в стену апельсину. Чаще – незапланированным актом моих попыток, и весьма успешных, прервать безрезультатные нотации со сбитыми простынями, полученным на выходе недосыпом и водолазкой с высоким воротом, которая до сих пор сохраняла репутацию бесстрастного руководителя.       Отис предал Родину и буквально жил на коленях у Лексы, стоило той вернуться с работы и лениво присесть на ковер в гостиной. Меня удостаивали вилянием хвоста, и я принимала даже этот щедрый жесть за хоть какое-то внимание к персоне хозяйки.       Я никогда не представляла ее в десятом часу утра воскресенья в потертых джинсовых шортах, растянутой университетской майке у подножья кровати с выражением лица, так и кричащим: «Давай сделаем что-то особенное и безумное!». Это была новая сторона Лексы – лишенная тесных юбок-карандашей и несменной серьезности. Эта Лекса рассказывала мне о своем возбужденно-детском желании путешествовать и кататься, подобно Симбе из «Короля Льва», на спине страуса. Эта Лекса однажды полезла на дерево за опасливо пятящимся котенком и, ухватив комок недоразумения, сорвалась с надломившейся сухой ветки, раскроив колено о камень. Это был второй раз, когда мои навыки обработки раны пришлись как нельзя кстати. И это был второй пушистый нахлебник в квартире.       Эта Лекса давала мне читать свои наработки для очередной статьи, и, в конечном счете, мы не редактировали и половины, уже на середине кардинально не сходясь во мнении.       Эта Лекса обожгла большой палец, когда варила карамель в старательных приготовлениях к ужину. И я уже сбилась со счета, который раз уроки оказания первой помощи спасали положение. Эта Лекса была замечательная. Сама Лекса была замечательная.

***

      В баре не протолкнуться. Начало летнего сезона с лихвой восполнило упавший процент посещений, и прибыль значительно возросла, что не могло не радовать Беллами, подсчитывающего смену за сменой чистый доход заведения.       Ухватив Лексу за руку и одаривая недвусмысленным взглядом всякого зеваку, посмевшего задержаться сальным взглядом на шатенке, я прохожу к барной стойке и взбираюсь на один из барных стульев, чуть морщась и потирая ногу. Надеть платформу в жару виделось теперь не такой сногсшибательной идеей. Спустя несколько минут по левую руку от меня стулья занимают Белл и Джессика и тут же заказывают на всю компанию коктейли.       Я предпочитаю это называть дружеской выпивкой, Лекса – двойным свиданием. Иногда она убивает меня своей манией официальности и определенности. – Беллами до сих пор валяется по утрам с котом? Брат закатывает глаза под смех Джессики и Лексы, и первая не упускает возможности, наконец, продемонстрировать давно обещанное фото. Клянусь, будь я лет на десять младше, я бы сделала все, чтобы школьная газета заполучила этот очаровательный снимок уже бывшего капитана футбольной команды, тискающего толстое пушистое облако, на первую полосу. – Я буквально завидую, что у вас, девочки, сегодня выходной, – взмыленная Сара появляется откуда-то из глубины бара и обессиленно, запыхавшись, опускает руки на барную стойку. – Ты еще не застала ирландскую неделю, – Беллами кивает в знак согласия с моими словами и заказывает у Мерфи, что сегодня за стойкой, очередной бокал пива.       Джонсон выкраивает для нас пятнадцать минут перерыва в графике и опускается на освободившийся стул Беллами, который удалился с Мерфи в зону для курения. Разговор идет достаточно непринужденно, даже между ней и Лексой, когда они обмениваются парой незамысловатых фраз, что для людей, расставшихся подобным образом, уже определенный прогресс. Почесывая заметно отросший ежик, девушка импульсивно рассказывает об очередном разбушевавшемся знатно перебравшем госте, которого, по словам Сары, «Мерфи вытолкал взашей!».       Шатен возвращается за барную стойку, тут же принимая заказ у подошедших посетителей, и… Неужели я вижу на мгновение потупившийся в столешницу, но поднятый на парня в заинтересованности взгляд. Все становится слишком очевидным. Можно было догадаться по не менее пяти раз упомянутом имени Мерфи в рассказе девушки, теперь нервно перекатывающей мой пустой стакан из руки в руку по стойке.       Я оборачиваюсь к Лексе, гипнотизирующе крутящей коктейльную соломинку между зубов. Ее глаза уже поблескивают от выпитого, но я вижу в них столько еще невымещенной искренней нежности и очарования. И, как бы дико это для меня самой ни звучало, я чувствую всепоглощающую трепетность к этой девушке, и это чувство, силой стягивающее горло, буквально проламывает ребра, отчаянно пытаясь вырваться наружу. Я до сих пор не имею ни малейшего представления, какими ироничными путями занесло Лексу почти год назад в этот бар именно в мою смену. И, поддавшись ярко отраженным в памяти воспоминаниям я чуть наклоняюсь к Джонсон и снимаю с языка весьма, на самом деле, действенный совет. – Сара, знаешь, – девушка обращается ко мне, и я вижу эту почти щенячью потерянность в округлых глазах безнадежно влюбленной девушки. – Если хочешь заполучить внимание человека, – я незаметно от остальных сжимаю колено Лексы и слышу тихий смешок над ухом, теряющийся в растрепанных прядях. – Закажи водку с клюквой.

***

Конец Спасибо всем, кто дошел со мной до конца этой истории!