Orchestra

      Даже со слипшимися от сна глазами, плотно закрытым окном и наглухо задернутыми шторами я была уверена, что по ту сторону окна по-прежнему идет дождь, не прекращающийся больше чем на полчаса вот уже несколько дней и неумолимо шумно сносящий грязные потоки в стоки городской канализации. В этот день просто не могло быть по-другому.       Желудок неприятно сводит от одного взгляда на еду в холодильнике. Прошло три дня с того момента, как Лекса согласилась на мое приглашение, но, сославшись на дикую загруженность на работе, назначила встречу на сегодняшний вечер. И от мыслей о предстоящем разговоре, который даже сейчас можно с уверенностью отнести к разряду «серьезное», в горле что-то противно сжимается, а голову сдавливает в подступающей панике.       Я не переношу серьезные разговоры. Но избегать таковых равнозначно слабости, проявление которой раз за разом в конечном счете приводит к завершению всяких отношений, какими бы крепкими и обещающе долгосрочными они изначально ни были. Многократно проверенный временем и полученный миллионами опыт. Но неустанно повторяющийся по не изживающему себя сценарию в жизни людей.       Ливень, что со страшной силой днем ранее сплошной стеной тяжелых капель прибивал последние осенние листья к асфальту, сменился дождем – затяжным, мерзким, забирающимся липкой влажностью под плотно прилегающие к рукам рукава вязаного свитера, под штанины свободных джинсов.       Глядя сквозь мокрые ресницы на совершенно не располагаемую к прогулкам погоду, жмурясь от стекающей со лба воды, я останавливаюсь у входа в парк – на небольшой площадке под навесом, которую Лекса сочла за подходящее место для встречи, и которое я не посмела оспорить, несмотря на очевидные сомнения ввиду засидевшегося в Бронксе непрошенным гостем ненастья.       Руки вновь начало брать мелкой дрожью, и едва ли отвратительно пробирающий до костей порывистый ветер был единственной или хотя бы первой причиной этой лихорадочной вибрации, расходящейся волнами по коченеющим конечностям. Небрежно наклонившись боком к стальной колонне, подпирающей тяжелый от скопившейся влаги навес и мое нервное ожидание, я неотрывно смотрю на парковку и сильнее втягиваю и так полностью утонувшие в крупной вязке руки в рукава свитера. Каждая секунда ожидания отдается в голове все более безумными мыслями. Может, идея пригласить Лексу была совершенно идиотской, и та по прибытию лишь ухмыльнется, в источающей жалость насмешке растягивая свои губы. Может, это вообще изначально не имело никакого смысла. Пара импульсивных поцелуев и едва не случившийся секс – еще не поводы смотреть глупые мелодрамы воскресными вечерами и ожидать от человека что-то свыше очередной обоюдной пьяной нужды в чем-то физическом. Горячее, обрушиваемое на кожу дыхание – еще не признак, что человеку нужно нечто большее, чем элементарная разрядка. И оставленные болезненной россыпью следы, хаотично дробящие сходящей краснотой, – еще не печать принадлежности, оставленная человеком, движимым банальным возбуждением. Ты дура, Кларк, если думаешь, что дело лишь в этом.       В груди мгновенно сдавливает от вида знакомой машины и желтого света фар, пробивающих дождливую серую пелену. Я чувствую, как голова наливается давящей тяжестью, а лицо начинает буквально пылать от подкатившей комом к горлу паники, когда девушка выходит из машины, тут же раскрывая над своей головой широкий черный зонт, и закрывает с глухим стуком дверь. Нужно быть слепым, чтобы не заметить, с какой неуверенностью она окидывает ворота парка и даже чуть отклоняется в сторону, заглядывая вглубь уходящих дождливых пустынных аллей, пока не натыкается на меня – со сведенными вперед от промозглого ветра плечами; с влажными пушащимися прядями волос, выбившимися из хвоста; со сложенными на груди руками в попытках хоть как-то сохранить мешающееся с колкими порывами, покидающее тело тепло.       Она неловким резким движением сдвигается с места, короткими шагами направляясь под опасно прогибающийся навес, и я почти ощущаю на языке привкус подступающей тошноты. – Давно ждешь? Извини, что вынудила тебя вылезти под дождь. Погода скверная, знаю, – Лекса выдыхает и прижимает к груди руку, очередью выдавая фразу за фразой, и выражение лица девушки – вскинутые брови, виновато распахнутые, точно у нашкодившего ребенка, глаза и приоткрытый рот, в готовности выдать очередное неловкое извинение – заставляет уголки моих губ непроизвольно подняться, потому как девушка выглядит действительно очаровательно. Лекса изучающе обводит взглядом мое лицо – слегка осунувшееся. Дикая загруженность, с которой я, храбрясь перед всеми, включая себя, справлялась несколько месяцев, скрипя ноющими костями и изживающими себя нервами, наконец, заставила меня сдаться и свести к минимуму смены в баре, отдавая больше времени навалившейся учебе. Джессика утрировала. Как и брат, вторящий заверениям своей невесты. Изменения во внешности были незначительные, но все же они не укрылись от исследующего, внимательно огибающего черты лица взгляда девушки. Я вижу эти крупицы смятения в по-особому тяжелом взгляде, и просто не смогу слушать очередную нотационную тираду о том, что нужно беречь себя и не запускать; что жить на энергетиках вкупе с регулярными вечерними походами на кухню к кофейнику – только загонять в могилу собственное здоровье. Я просто не вынесу это в сотый раз. Даже от Лексы. Особенно от Лексы. Потому, завидев формирующуюся беспокойную речь, прозрачно читаемую во встревоженном взгляде, поспешно выпрямляюсь в осанке, разводя ссутулившиеся плечи, и размещаю на лице ободряющую улыбку. Едва ли это убеждает Лексу, однако та чуть расслабляется, оставляя при себе наверняка сформированные поучительные речи, и ее уголки губ чуть дрожат, неуверенно приподнимаясь. В данный момент так легко улыбаться девушке, нервно сжимающей ручку зонтика, что хочется остаться здесь, на продуваемой площадке, шурша подошвой кед о мокрый бетон. Все, лишь бы эта непринужденная неловкость не перетекала в ожидаемый обеими и одновременно обеими же отодвигаемый разговор. – Пойдем в машину, нечего тут стоять.       Лекса чуть подается в мою сторону, протягивая руку. Была ли это попытка приобнять меня, или же она просто поправляла задравшийся рукав кардигана, но мое тело мгновенно реагирует даже на этот незначительный жест. Я лишь сильнее съеживаюсь, плотнее прижимая скрещенные руки к груди, и машинально отклоняюсь в сторону, словно ко мне потянулись не рукой, а раскаленной добела кочергой. Мое движение в сторону почти неуловимое, едва заметное, но достаточное, чтобы рука шатенки неловко одернулась, а губы поджались, вытягиваясь в тонкую ниточку.       Мы садимся в машину. Включенный Лексой обогреватель разливает по салону необходимое взятой отвратительным ознобом коже тепло, и автомобиль, скрипя шинами о мокрый асфальт, проминая прорезиненное покрытие беговой дорожки, выезжает на проезжую часть, отражающую первые загоревшиеся в опускающемся на город вечере фонари. Ни одна из нас не предпринимает никаких попыток заговорить. Я не спрашиваю, куда мы едем. Лекса не отвлекается от дороги, внимательно следя за опасно скользкой проезжей частью, и за неимением адекватных тем для заведомо провального непринужденного разговора мы просто сидим в полнейшем, напряженном безмолвии, разряжаемом лишь звуками ровного дыхания.       Я вспоминаю дорогу на Лонг-Бич. Каким исключительно правильным, опасливо не нарушаемым обеими было молчание, окутывающее наши залитые заходящим солнцем фигуры. Вспоминаю рябь Гудзона – едва беспокойную, непоседливо отражающую закрадывающиеся в гладь воды лучики. Свой искренний, наивно-детский восторг, стягивающий дыхание в невыраженном возбуждении. Лексу, обнажающую зубы в широкой улыбке в ответ на мои глупые шутки и громкий смех, и вечно забирающую пальцами за ухо подхватываемые встречным ветром каштановые пряди. Я воспроизвожу на фоне испещряемого каплями стекла автомобиля все подробности того вечера. И отмечаю, какой неподдельно комфортной и легкой была хранимая обеими, периодически правильным образом размещающаяся между нами тишина. Но эта, сквозящая в сером салоне автомобиля, совершенно иная. Неоднозначная, нервирующая своей продолжительностью, неловкая. Сегодня все происходит неловко.       Мы неловко топчемся у двери, не решая, кто зайдет в квартиру первым, и я отступаю, лишь бы не затягивать эти потуги переступить порог до вечера. Неловко останавливаемся в прихожей. Лекса, переминаясь с ноги на ногу, предлагает пройти в гостиную и, словно не решаясь остаться со мной наедине, когда слова больше не уносит разошедшийся ветер, и за дорогой следить уже не нужно, удаляется в комнату под предлогом отправить какие-то важные документы рекламному агентству.       Последний и единственный визит, незапланированно нанесенный в квартиру Лексы, позволил краем глаза охватить лишь прихожую и кухню, но сейчас, при дневном свете и полной свободе передвижения я отмечаю, насколько ее жилище больше. Я мягко ступаю по темно-вишневому паркету, дополняемому серыми стенами гостиной, и торможу взглядом на окне – большом, практически во всю стену, открывающем вид на городские высотки. Я не представляю, входит ли в привычку Лексы сидеть у этого непозволительно потрясающе располагающего к вечерним задумчивым посиделкам окна. Но в голове сразу возникает образ – шатенка, укутанная в просторный бежевый свитер, сидящая на подушках с бокалом вина и раскиданными по полу пресловутыми рабочими отчетами. А в окна бьет огненный закат. Это романтично. Это красиво. И одновременно грустно.       Пространство почти лишено мебели: все до ужаса практично и угнетающе идеально. Ни случайно оставленной на спинке темного дивана майки, ни забытого на журнальном столике стакана с недопитой водой. Лишь черная папка, напичканная бумагами, покоится у края стеклянного столика. Немногочисленные полки, крепящиеся к стене, ясно дают понять, что Лекса не любитель ненужных безделушек. Я подхожу ближе и рассматриваю несколько рамок с фотографиями. – Это моя семья, – раздается у меня за спиной, и я вздрагиваю, оборачиваясь и замечая девушку, стоящую со скрещенными на груди руками и с теплотой во взгляде смотрящей на вставленные в деревянные рамки изображения. Девушка подходит ближе и снимает с полки одну из фотографий. Ее взгляд становится мягче, а улыбка вызывает собравшиеся в уголках глаз тонкие морщинки. Я чувствую особый трепет, глядя, как Лекса молчаливо, по всей видимости, погрузившись в дорогие сердцу воспоминания, смотрит на фото, потирая указательным пальцем деревянную оправу изображения. – Здесь мне четырнадцать, – произносит она, протягивая мне фото. – И мы в Эфиопии. А Калебу, – она указывает на мальчика, совсем кроху, на руках у статного мужчины, – ему тут всего полтора. – Получается… – Калеб появился в нашей семье по программе усыновления детей из Эфиопии, – Лекса улыбается и продолжает смотреть на кудрявого мальчишку, растерянного смотрящего в объектив камеры.       Лекса на фотографии – широко улыбающаяся и, не соврала, с брекетами и двумя тонкими, доходящими до плеч, косичками, салютующая прямо в камеру и держащая за маленькую ручку, крепко цепляющуюся за палец, своего брата. Мать сжимает плечо дочери, другой рукой нежно обхватывая мужа со спины.       Глядя на каждого члена семьи Сандерс, источающего исключительную любовь и теплоту, коей пропитано сделанное много лет назад фото, глаза начинает неприятно покалывать, а груди – ныть, но расклеиться сейчас – лишь сбить настрой девушки, наконец, посвятить меня в ее видение сложившейся ситуации. Потому я глубоко, как можно ровнее вздыхаю и, натянуто улыбаясь, отдаю в руки Лексы фото. – Вы выглядите действительно счастливыми, – мой голос дрожит, но Лекса не замечает. Или делает вид, что не замечает. Во всяком случае, без лишних вопросов и долгих проницательных взглядов берет у меня из рук фото и ставит его обратно на полку. – Так и есть, – подмечает она. И снова неловкость. Ее слишком много в сегодняшнем дне, но ясно читаемые намерения встретиться пишут ему быть таковым. Лекса делает неопределенный жест рукой в сторону кухни: – Я заварю чай, пожалуй… – предлагает она. Или кофе, если не хочешь чай, – словно спохватившись, добавляет Лекса, чуть расширив глаза. – Кофе, пожалуй, – говорю я, пожимая плечами.       Девушка нервно покачивается с пятки на носок, после чего разворачивается и удаляется на кухню. Внимание и забота Лексы очаровывают, трогают. Но я никогда не видела шатенку такой взвинченной, такой возбужденной и… испуганной. Все эти рваные, почти выплевываемые в спешке извинения за опоздание и плохую погоду, словно это она распоряжается графиком обрушиваемых на Бронкс дождей; это вроде и уместное, но одновременно с этим бессмысленное желание подогреть и так вскипяченную десять минут назад по приходу воду для кофе и чая, что выглядит как очередная причина избежать моего общества и, вместе с этим, разговора, ожидание которого буквально материализуется в воздухе. Быть может, Лекса ждет, что я начну его наводящим прямым вопросом. Или, быть может, она элементарно боится и не представляет, с чего начать самой. Может, она вообще не хочет его начинать. Страх девушки объясним. И я бы соврала, если бы сказала, что мои ноги не трясутся при одной мысли, что я услышу нечто, что заставит меня в последний раз переступить порог этого дома и жуткую тягу к девушке. И скажи я, что я спокойно ожидаю объяснений Лексы, совершенно не скребя при этом ногтями обивку, вероятно, жутко дорогого дивана, присев на его спинку, было бы ложью от первого до последнего слова.       Шатенка возвращается с двумя дымящимися кружками и ставит их на стеклянный столик. Она выпрямляется и встречается с моим деланным, но вполне убедительно спокойным, выжидающим взглядом. Лекса на взводе, и в этом не остается никаких сомнений, когда она вновь срывается с места. – Кексы! – произносит она, хлопая ладонями по бокам бедер, и устремляется в направлении пресловутой кухни. – Какие к черту кексы?! – я не выдерживаю и перехватываю девушку, уверенно цепляясь за запястье той и заставляя повернуться ко мне лицом. – Ты же понимаешь, что мы не чай с кексами пришли попить? Прозвучало так себе. Великолепно, Кларк. – Извини, – Лекса трясет головой, высвобождая руку, и садится на дальний конец дивана.       Я сажусь напротив. Девушка глубоко вздыхает. Ногтями она скребет кожу пальцев, не поднимая взгляда. Желание встряхнуть шатенку становится просто невыносимым, но собирая остатки терпения, я не позволяю себе окликнуть ту, давая возможность начать. Любое слово грозится сбить девушку, заставить потерять тонкую нить определенно с трудом формируемой мысли, что означает лишнее ожидание, продлевать которое до бесконечности элементарно непозволительно. – Отец владеет несколькими крупными компаниями, в том числе – изданием FNY, – я замираю, непроизвольно подтягиваясь на руках и садясь прямее. Лекса начинает издалека. И я готова выслушать все. Мы никуда не торопимся. Только не сегодня. Не сейчас. – Это информационное издательство – его детище. Образование, полученное в области финансов. Процветающий и в настоящее время на международном рынке бизнес. И, как следствие, полученный колоссальный опыт, который он переложил на открытие крупных предприятий и, в частности, создание одного из ведущих издательств. Отец никогда особо не болел журналистикой, но тяга поделиться тем сумасшедшим объемом знаний, который можно представить в достаточно оригинальной и доступной среднестатистическому читателю форме, пересилил. Но он – человек бизнеса все же другого формата. Потому, когда я получила высшее образование, бразды правления отошли мне. Несомненно, многие вопросы до сих пор решаются под его чутким контролем, но по факту… Я заведую издательством, и… Вроде, неплохо выходит, – Лекса пожимает плечами и делает глоток чая.       То, что Лекса затронула тему своего отца, отчего-то видится мне по-особенному ценным. Я не перебиваю. И не задаю вопросов. А Лекса, помолчав пару минут, исследуя унылый вид за окном, оборачивается в мою сторону и продолжает. – Я помню то оцепенение, когда она зашла в мой кабинет на собеседование. Шел пятый или шестой час отбора кадров, – я вздрагиваю. Упоминание отдается парой гулких ударов в горле, и возникает резкое желание свернуть разговор и никогда к нему не возвращаться. Однако я лишь стискиваю зубы, продолжая внимательно слушать. – Мы расширяли некоторые отделы, и издание остро нуждалось в наборе в штат. Секретарь что-то тараторила, не переставая, и это нервировало. Потому я лишь сказала позвать следующего. И тут вошла она. Со своей вечно задорной улыбкой, смелым ежиком и в рваных джинсах – абсолютное несоответствие дресс-коду. Я тогда холодно указала на ее внешний вид, а сама… – Лекса заговорила тише, – сама всеми силами пыталась не выдать, как откровенно пялюсь. Мне буквально снесло крышу. Я чувствовала себя взбудораженным подростком. У нее было впечатляющее портфолио, она неплохо проявила себя на собеседовании, и компания действительно нуждалась в таком сотруднике. Потому не было ничего подозрительного в том, что как только она вышла из кабинета, я указала секретарю сделать пометку возле ее имени в списке, что она принята.       Я терпеливо слушаю, но каждое слово заставляет все более остервенело кусать внутреннюю сторону щеки. Глупо исходить ревностью, зная, что эта история, в конечном итоге, не имела продолжения, но жгучее чувство – одна из немногих вещей, бой с которой заведомо неравный. – Все закрутилось само собой и как-то быстро. Никаких серьезных отношений до этого, а тут она – с легкой уверенностью в себе, своих чувствах, завтрашнем дне и предстоящей жизни. Меня точно оглушили. Все эти объятия, поцелуи, не особо-то и скрываемые от любопытных глаз – это было так похоже на наверстывание упущенного в подростковом возрасте. Школа – тихая, незаметная ученица. Университет – прилежная студентка. Затем компания в подчинение. Успела, одним словом, все, кроме одного – полюбить, – последнее слово произносится с горькой усмешкой, и слабая улыбка, последовавшая после него – вероятно, самая грустная из всех улыбок, что мне доводилось видеть. Все это звучало как красивая сказка. И все это совершенно не было похоже на то, что должно было завершиться. – Трудно представить, что все это могло закончиться… вот так, – говорю я хрипло, и Лекса поднимает на меня глаза со стоящими в них слезами, которые едва держатся, чтобы не сорваться и не окропить кожу. – Снимки, просочившиеся в прессу, словно отрезвили меня. Я смотрела на фотографии и не верила, что это действительно я. Что я позволила выставить свою личную жизнь на всеобщее обозрение. Конечно, можно долго утверждать, что это несправедливо – скрывать что-то от людей лишь потому, что найдутся злые завистливые языки, которые раздуют из совершенно обычных вещей скандал. Но я знала, как это вывернут репортеры и вообще все, кому не лень. Я всю жизнь жила в семье, чья фамилия стоит на слуху. И всем этим я подставляла под угрозу свою репутацию. Репутацию отца. И семьи в целом.       Голос Лексы дрожит. Я буквально чувствую, как ей больно вытаскивать из памяти эти воспоминания. Но я из последних сил не перебиваю. Я обязана дослушать это, потому что если она не расскажет сейчас – мы больше никогда не вернемся к этому разговору. – Я не была равнодушной, когда снимки слили в сеть. И точно не была равнодушной, изо дня в день начав демонстрировать ей прямо противоположное. Я избегала ее на работе, слыша, как за моей спиной шепчутся – не часто, с боязливой осторожностью, – в голосе Лексы читается пренебрежение, – и было так гадко – ощущать себя обезоруженной, будто обнаженной с этим любопытным, порой осуждающим шепотом за спиной. И делать вид, словно тебе нет дела, сохранять лицо генерального директора, хотя на самом деле я просто горела изнутри от стыда и страха, – тон Лексы настолько подавленный и отчаянный, что даже если и нужно что-то здесь сказать, у меня просто нет подходящих слов. – Я ссылалась на поздние совещания – и до ночи оставалась в офисе. А возвращаясь домой, видела ее – уснувшую на диване. Страх вывел меня на самый, думаю, эгоистичный уровень отношений – равнодушие. Притворное, конечно. Но все, что она видела – мой безучастный взгляд, мою деланную незаинтересованность в разговорах и, как итог – рекомендательное письмо и сухое «освободите свое место до конца рабочего дня. Нашей компании было приятно видеть Вас в качестве одного из лучших сотрудников», – Лекса судорожно вздыхает, а я сижу ошарашенная.       Несмотря на то, что последняя часть рассказа мне была известна, я замерла в невыраженном немом оцепенении, не в силах что-либо сказать или сделать. Мне до одури хочется сорваться и сжать девушку в объятиях. Показать, что мне не все равно, что я здесь, рядом. Но тело, вопреки ноющему в груди желанию, просто отказывается двигаться. – Она ушла. Я молча наблюдала, как она спокойно складывает вещи. Без драмы, диких слез и истерик, хотя на все это имела полное право. Как застегивает молнию сумки. И как прощается – мне в спину. Я помню, как она постояла еще несколько секунд, – Лекса качает головой, глядя на опущенные к коленям сложенные ладони. – Наверное, в надежде хотя бы увидеть мое лицо. Однако я слишком слабая для подобных прощаний. И она ушла. А я просто осталась сидеть, не в силах повернуться. – Лекса, – произношу я тихо, но совершенно не знаю, что сказать дальше. – Ты не… – Нет, Кларк, – она поднимает голову, качая ей из стороны в сторону. – Ты была права. Я эгоистка, – она ведет плечами и криво улыбается. На горькую улыбку девушки скатываются первые сорванные слезы, и я слышу, как сопровождаемые судорожными вздохами попытки сохранить спокойствие рушатся о зажмурившиеся до глубоких морщинок в уголках глаза. О ладони, по-детски судорожно теперь прижимаемые к лицу. О сводимые вперед и сотрясаемые в подступающей истерике плечи. Расстояние между нами сокращается, и я машинально протягиваю руки к ладоням девушки, сквозь которые доносятся сдавленные судорожные всхлипы. – Лекса, посмотри на меня, – я отнимаю ее руки от раскрасневшегося лица, сжимая запястья. – Просто открой глаза, – мой голос звучит ровно, несмотря на то, как колотится собственное сердце, отдаваясь, кажется, в самих ребрах. Шатенка всхлипывает, продолжая сидеть с опущенной головой, и не внимает ни одной из моих просьб. – Лекса! Девушка резко поднимает на меня чуть опухшее лицо, и я вижу, как полопавшиеся капилляры плотной сетью расшивают белок раскрасневшихся от горячих слез глаз. – Сейчас уже поздно винить себя, – говорю я и перемещаю свои ладони с тонких запястий на дрожащие кисти рук, сжимая окоченевшие пальцы. – Да, едва ли каждый смог бы простить такое, – глаза девушки вновь наполняются слезами, а губы сжимаются плотнее до проступающих на них мелких трещинок. – Но послушай. Страх, по сути, был главным агентом твоего отношения к Саре после просочившихся в сеть снимков. Ты была влюблена, сбита новыми для тебя чувствами. И я прекрасно понимаю, каково это – когда то, что ты не принимал за тайну, вытаскивают наружу, и ты вдруг осознаешь, насколько не хотел этим делиться. – Это все прекрасно, Кларк, – Лекса глубоко вздыхает, высвобождает собственные ладони из моих и, кидая усмешку куда-то в сторону, добавляет, – только вот едва ли это хоть немного оправдывает всю ту боль, что я обеспечила ей из-за своих глупых страхов.       Девушка встает с дивана, скрипя кожаной обивкой, и подходит к окну. Фигура Лексы – прямая осанка, минуту назад сокрушаемые частыми всхлипами, расправленные плечи и скрещенные на груди руки – выглядит по-особенному статно на фоне многочисленных мрачных зданий из стекла и бетона. Я подмечаю, что дождь прекратился.       Теперь, зная то, как тяжело далось Лексе расставание, каких сил стоило действовать вразрез собственным чувствам – свежим, остро бьющимся, получившим ответ от человека, заставляющего замирать в немом исступлении, – из соображений обезопасить свою семью от злых языков, я была уверена. Уверена, что Сара, как и любой другой человек – чисто, искренне любящий – не заслужила этого.       Уверена, что Лекса ни на секунду не оставалась безразличной, ведь она по-настоящему дорожила Сарой, и я не сомневалась в исключительно неподдельных чувствах Лексы к этой девушке.       Уверена, что поначалу до печенок раздражающая самоуверенность, блеском игравшая во взгляде шатенки, наглость, позиция неизменного лидерства – за всем этим скрывалось одиночество. Страх совершить еще одну подобную ошибку. И элементарная потребность, выражаемая в уверенных и одновременно опасливых попытках сближения, иметь близкого человека. – Теперь ты услышала, как все было, – произносит Лекса, по-прежнему недвижно изучая вид за окном. – Потому я пойму, если ты захочешь уйти. Сказанные шатенкой слова заставляют жар прокатиться вдоль позвоночника. Однако я готова поклясться, что эти слова даются ей катастрофически трудно. Она не особо-то привыкла давать выбор. Но дает его сейчас. Я поднимаюсь с дивана, медленно подхожу к издробленному каплями окну и встаю чуть поодаль Лексы, упираясь взглядом в ее макушку. – Что, если я не хочу? Фраза звучит ровно, спокойно. Лекса оборачивается. Ее рот приоткрывается, и девушка выглядит одновременно озадаченно и подавленно. Пульсирующая на виске венка, нервно теребящие край кофты пальцы: внутренняя борьба буквально отражается в жестах шатенки. В ней самой. – Кларк, я не могу дать никаких гарантий. – А я от тебя их и не требую.       Не знаю, откуда во мне рождается столько уверенности, столько тотального спокойствия, что покрывают еще недавно клокочущее в горле глухим стуком сердце, взятые лихорадочной дрожью пальцы и скручивающие от волнения органы. Но в одно мгновение становится все так неопровержимо ясно и до банального прозрачно: чувства к Лексе, хранимые где-то глубоко внутри, многократно опровергаемые сотней глупых, с каждым разом формируемых в голове все более жалким и нелепым образом оправданий, теперь словно высвободились из зоны сведенных к возможному минимуму всякого рода эмоций. Желание прикоснуться к девушке – до одури сильное. Тяга заключить напряженно стоящую шатенку в доверительные, нежные объятия – катастрофически живое, трепетно бьющееся в груди и вырывающееся из-под контроля. Мне хочется забрать все переживания девушки, заместить ноющую боль светлыми воспоминаниями, на создание которых у нас определенно будет время.       Я вновь чувствую себя героиней драматичных фильмов, что вершат на съемочных площадках Голливуда, прокручивая в голове все те слова, что хочется сказать ей – стоящей напротив, выжидающе смотрящей на меня. – Знаешь, – произношу я, подходя так, что мне становятся видны высохшие следы от солоноватых дорожек слез. – Быть может, все это будет большой ошибкой, – я пожимаю плечами и улыбаюсь, глядя в бегающие зрачки девушки. – Но, мне кажется, ошибкой будет… если мы не попробуем.       Я не знаю, кто первым тянется убить это откровенно лишнее расстояние между нами, но отчетливо чувствую, как мои губы сминаются о ее – чуть соленые от слез, немного обветрившиеся. Этот поцелуй не похож на предыдущие – он куда более размеренный, осторожный, лишенный остервенело впивающихся в губу зубов. – Думаю, это хорошая идея, – шепчет Лекса, отстраняясь на пару секунд, и ее прикрытые ресницы очаровательно подрагивают.       Руки девушки притягивают меня ближе, неуверенно сжимая пальцами талию, и мои губы трансформируются в улыбку, что отражается на пухлых губах Лексы – почти отстранившихся, целомудренно прижатых к моим. Мы тянем этот исключительно важный момент, и все кажется таким своевременно правильным. Внезапно в глаз бьет яркий луч, заставляя чуть зажмуриться и выпустить короткий вздох в смазанном смешке. В Бронкс снова вернулось солнце. Удивительно.