Пять шагов

Шаг первый. Взгляд. Они встретились впервые, когда Йен пришел домой не один, а с новым парнем. Пониже Йена, но, накаченнее, более крупный и немного гоповатый — быдланская натура была видна за милю. Рыжий знакомил бойфренда со своей семьей. И, вроде, все быстро привыкли, не заглядывались в его сторону, а сам Микки совсем освоился у них, и не чувствовал себя чужим, спокойно шарил в холодильнике, и хозяйничал на кухне. И только Карлу этот тип казался подозрительным. Очень сдержанным при Йене, да и вообще при всех. То есть. Разве он не должен лапать и целовать Йена при всех остальных Галлагерах абсолютно без стеснения? И тактильного контакта между ними двумя почти никакого. Карл буравил взглядом Микки, Микки буравил взглядом Карла. И они оба отворачивались, когда Йен обращал свое внимание на Милковича. Сейчас их взгляды столкнулись опять. И они разорвали зрительный контакт, когда Йен вошел в комнату, крича «Мик, ты где?» «В пизде», — хотел ответить Карл. «В пизде», — хотел ответить Микки. Шаг второй. Рукопожатие. У мужчин это считается жестом дружбы, приветствия, доверия (ли?) или же, банально, уважения. Карл не знал, уважает ли Мик его, хотя, какое, к черту уважение, если он — Карл — еще ребенок. Отношение Мика к нему было лишь чем-то вроде «это младший брат моего парня», так ведь? Карл не знал, а толк гадать, если он все равно не узнает ответа, он не видел. Он взял себя в руки, пожав протянутую руку Милковича, чувствуя, как рука того сжалась крепче и они безмолвно кивнули друг другу. А представил их Йен: — Микки, это Карл. Карл, это Микки. Они касались рук друг друга, кажется, немного дольше, чем было положено. Шаг третий. Объятие. Карл чувствовал себя не то разбито, не то униженно, не то слабаком, а может и всем сразу. Стало только хуже, когда он пришел домой и позорно разревелся, лежа на кровати; последний раз он плакал в первом классе. И сколько его ни били, он всегда давал сдачи, пытался хотя бы. Не чувствовал себя так. А сейчас два ублюдка схватили его за плечи сзади, обвив суставы, словно капканами, не давая сделать ни движения, ни шагу даже. Остальные двое били по животу и почкам, печени и всему, что было открыто, то бишь, по всему, кроме лица. И то хорошо: не будет выводящих из себя, втаптывающих в землю достоинство, вопросов. Нет видных ссадин — нет расспросов. Вот только. Разревелся. Не когда били, не при них, а уже один, кинутый на сырую почву, грязный, упавший духом. Немного успокоившись, оклемавшись, добрел до дома и вошел тихо, прикрывая за собой дверь и вжимаясь в нее спиной, сползая на пол. Силы подняться вверх по лестнице и втечь, будто жижа, в комнату, к чуду, нашлись. Так странно, но Карл чувствовал себя именно жижей. Ничем, никем. Шаги за дверью и юношеская паника, возникшая в тот момент, навострившая слух еще больше. «Нет», — шипел про себя Карл. Он мог узнать его шаги, хоть и знал его не долго. Просто ни у кого не было столь тяжелого и уверенного в себе шага. Он открывает дверь и входит, видит фигуру, на которую падает свет из-за двери. В самой комнате темно. Поэтому Микки дернулся к выключателю и все наполнилось ослепляющей глаза и мысли яркостью. Очень пестро. Очень много света. Очень много Микки. Милкович удивленно смотрит на заплаканного Карла. Да, скажи сраную хрень о том, что мужики не плачут, блять. Давай. Но. Микки сократил расстояние, а Карл столь стремительно оказался зажат в кольце теплых сильных рук, что, забив на всех и вся, обнял в ответ и прижался к плечу парня, хныкая и позорно скуля, пуская слезы, не стараясь их сдержать. И плевать, что подумает Милкович, Йен, Галлагеры или чертов мир. Микки ничего не говорит, гладит по волосам, шепчет какую-то хрень и говорит на ухо «тихо. Все хорошо». И добивает слабого от всех стрессов Карла одной фразой «люблю тебя». А. Блин. Нет мыслей. Пиздец. И Карлу все равно, ибо этот момент стал самым прекрасным, отдушиной. И ответ «я тебя тоже», сорвавшийся с его сухих губ, ошарашил не столько дрогнувшего Милковича, сколько самого Карла. Шаг четвертый. Поцелуй. Который раз за ночь Карл переворачивал подушку, чтобы поскорее улечься на холодную сторону, не считал. В конце концов тело, истомленное жаром потребовало влаги, и Карл, насколько бы не было лень, отправился на кухню. Из коробки апельсинового сока он выпил прямо с горла. А после, вдохнув воздуха, увидел стоящего в проеме Микки. Карл дернулся. Поставил коробку на полку на внутренней стороне дверцы, оттолкнулся от края стола, на который опирался копчиком, направляясь к выходу, но Милкович хватает его за запястье, и он остановился. — Здесь никого нет, — парирует он тихо, чтобы никого не разбудить, но вряд ли Галлагеров это потревожит. — Да, — флегматично отвечает Карл, обводя кухню взглядом, убеждаясь, что тут в действительности никого кроме них нет. — Хочу сделать первый шаг, — и он его делает, когда приближает свое лицо к лицу мальчика, парнем язык не повернется назвать. Мик касается его губ своими, проводит по ним языком, расталкивая зубы, с нажимом, просясь углубить поцелуй. «Он изменяет своему парню с его младшим братом», — Карл сдается, разжимая челюсти, впуская язык и привкус кофе и горьких сигарет в рот. Милкович углубляет поцелуй, смешивая вкус апельсина и кофе. Вкус сигарет цепляется за стенки горла, скребет по ним. Не то, чтобы Карл не пробовал сигареты, просто не понравились, а значит, и в будущем курить он не будет. Но сейчас этот вкус не был таким противным. Это был вкус Микки. Пятый шаг. Признание. Как это вообще должно быть? Йен, я трахаю твоего брата уже два месяца, поэтому не трахаю тебя? Извини, но я больше не могу изменять тебе с Карлом, Йен? Хотя формально он изменял Йену с ним. Карл был другим. Ему было интересно все. Жизнь и быт Микки, семья Микки и секс с Милковичем. Но он ни в чем не давил. Задавал прямо поставленный четкий вопрос и если не получал ответа, то не приставал больше. Хотя потом все равно Микки, когда был готов, рассказывал ему и о семье и быте и еще какую-то дичь. Не забывал наставлять, чтобы тот учился и не потерял свою жизнь. А секс случился спонтанно, дома у Милковичей, когда были только Микки и Карл. Братья хуй знает где, Терри гниет в тюрьме, Мэнди ебется с хахалем на его хате. Но и Микки трахался с Карлом у них в доме. Только трахом это не назвать. Карл слишком чувственный и нежный, отдавался со страстью, а Микки брал его, кусая шею, ставя на ней засосы, оттягивая нежную юношескую кожу, пахнувшую так свежо и так по-мальчишески. Было мерзко от себя и так охренительно приятно, когда тонкие пальцы шаркали по всей спине. Все было настолько нежно, что это было любовью. Еще никогда и ни с кем у Микки не было подобного. Но это было похоже на то, что он тает. И сколько раз они срывались, занимаясь дикой любовью они не помнили. Это было слишком, чтобы было самообладание, чтобы запомнить количество полученного удовольствия. С Йеном сложно и нетерпимо. Гадко от себя. Но сил признаться им так и не хватило. Они оба стояли перед рыжим, что-то мямлили, а потом Карл выпалил, что они с Милковичем, наконец-то, подружились и теперь он не против бойфренда Йена. И Микки выдохнул с облегчением. И ладно. Признаются, когда будут готовы. Главное, что Йен бросил Микки через месяц, из-за отсутствия секса в личной жизни, а Карл ходил к Милковичу каждый день, ссылаясь на то, что им весело играть в видеоигры вдвоем. Кажется, никто не догадывался. Только засосы и укусы на шее Карла не заживали в ту секунду, когда Микки их делал. Все догадались, все делали вид что верят, а они делали вид, что просто дружат.