Трофей

КАРМИ       — Эрик, говоришь, был даже рад твоему участию в этой операции? — в голосе командира разведчиков Марса, цепляющего мне в волосы еле заметную бусину микрофона, звучат откровенные сарказм и недоверие.       — Конечно рад, — вздыхаю я. По возвращении домой Эрик меня убьет, но, по сравнению с тем, что мне сегодня предстоит, гнев властного мужа кажется не таким уж и страшным, ведь, если у меня получится спасти нескольких обреченных девчонок, это уже не будет иметь значения. А если не вернусь вообще — тем более…       Ранним утром безликие улицы Отречения уже полны народа. Как истинные аскеты, Убогие не позволяют себе подолгу нежиться в теплых постелях, а с первыми лучами солнца выходят на свою изнурительную неблагодарную работу — уборка улиц, помощь изгоям. Не знаю точно, чем они еще занимаются, но их жизни точно не позавидуешь. Хотя, можно подумать, сейчас кто-то может позавидовать мне…       — Прием! — гаркает мне на ухо Марс, отвлекая от рассуждений о фракционных особенностях. Оглянувшись на связиста, фиксирующегося сигнал от моей бусины, довольным тоном констатирует исправность работы мини-рации. — Мы будем слышать все, что ты говоришь, а также звуки в радиусе примерно десяти метров, но отвечать нам ты не сможешь. Связь односторонняя, но мы рядом. Помни это.       Киваю, с благодарностью глядя в светящиеся теплотой темно-карие глаза своего командира. Наверное, это единственный человек, кто верит в меня безоговорочно, на все сто. И не удивительно, ведь именно с ним мы бок о бок весь прошедший год выполняли задания, каждый день уходя в патрули.       Критически оглядев меня с ног до головы, Марс недовольно хмурится.       — Вид у тебя какой-то… — помолчав и еще раз пройдясь взглядом от макушки до пят, начинает радостно улыбаться. Не к добру это, успеваю подумать я.       — Последний штрих для маскировки, — его задорной ухмылке позавидовал бы даже любящий поизмываться над новичками Эрик.       Делаю шаг назад, пытаясь увернуться, но Марс, дотянувшись, резко заламывает руку и кидает меня на грязный пол. Правда, придержал за кисть, от чего приземление было не очень болезненным, но все-таки успешным — теперь новенькая, с иголочки одежда изгойки оказывается испачкана пылью и грязью, нанесенной сюда берцами с сырых улиц. Он, конечно, чертов гений, тут не поспоришь, но возмущению нет предела.       — Ну и методы у вас, товарищ командир! Весь наряд испортил! — закатываю я глаза.       — Наоборот, — смеется он, — придал ему изгойского блеска!       Посмотрев на свои испачканные ладони, вытираю их о безнадежно испорченный подол, придавая дополнительного сходства с одеждой среднестатистического изгоя, вынужденного экономить драгоценную воду, а не тратить ее на стирку.       Смеясь, хватаюсь за протянутую ладонь и встаю, от сильного рывка чуть ли не падая на своего командира, и в этот момент резко распахнувшаяся дверь впускает в и без того прохладное помещение сквозняк. Замерев с улыбкой в объятиях Марса, со все еще сцепленными руками, мы представляем из себя весьма двусмысленную картину для Эрика, твердыми шагами входящего в помещение. Пристальный взгляд стальных глаз буквально пригвождает к месту, а их обманчиво-ледяное спокойствие заставляет суетливо отступить на шаг и начать нервно разглаживать несуществующие складки на платье. Марс, не в пример мне, широко улыбнулся Эрику, ничуть не смутившись от мрачного вида Лидера. Упрямо поднимаю глаза, и, вызывающе вздернув подбородок, смотрю на своего высокопоставленного мужа. Молчаливая дуэль взглядами продолжается несколько секунд, во время которых комната со столпившимися бойцами будто замерла, звуки затихли, заглушенные ударами моего сердца. Здесь, сейчас, существуем только я, отчаянно храбрившаяся и пытающаяся казаться решительной, и ОН, чье леденящее душу спокойствие пугает сильнее открытого гнева. На удивление, Эрик первым отводит взгляд и, зло выдохнув и оглядев замерших Бесстрашных, рявкает:       — Доложить о готовности!       Комната ожила, а я будто бы наяву услышала вздох облегчения, хором пронесшийся по комнате. Отчитывающийся о готовности всех систем и подразделений отряд создал в комнатушке равномерный приглушенный гул.       — Рад, говоришь, был? — тихий голос Марса полон едкого сарказма.       — Просто в восторге, — киваю я, стараясь скрыть торжествующую улыбку. Он поверил в меня. И не стал при всех принижать, создавая репутацию куклы, способной лишь украшать его постель. Может ведь, когда хочет.       — Ну да, ну да, — задумчиво кивает Марс, отвлекаясь на слабый стук в дверь.       Толпа Бесстрашных как один замолчали и обернулись, пока один из бойцов пошел открывать, держа наготове пистолет. Вместе с вошедшим в помещение мужчиной в комнату ворвался, заставляя брезгливо поморщиться, запах давно не мытого тела и давнего перегара. Полный, неряшливый, с отечным, рано состарившимся лицом — это и был наш информатор. Тот самый урод, который за мизерное вознаграждение продал свою соседку-изгойку. Найти его, как и допросить, не составило труда — его пропитых мозгов не хватило даже на то, чтобы временно затаиться и не высовываться, что, конечно же, было нам только на руку.       Заплывшие покрасневшие глаза изгоя суетливо скользили по черной военной форме, пока не наткнулись на привычно грязно-серый цвет моей одежды. Встретившись с ним лицом к лицу, вздрагиваю от отвращения. Скотина. Мерзкая, опустившаяся скотина. Своими руками убила бы. Видимо, на моем лице отразилось столько яростного презрения, что изгой тут же предпочел перевести взгляд на Бесстрашных. Но и там, мягко говоря, не вызвал сочувствия, поэтому просто уткнулся в пол.       — Я… я, — подонок заикается от страха, опасливо оглядывая играющих с оружием мужчин, каждый из которых с огромным удовольствием прострелил бы ему башку, — я все сделал, как вы велели. Сказал, что приведу девку к заводу. Ну, тому, заброшенному…       — Мы же договаривались насчет здания бывшего госпиталя, — зашипел ему в лицо подскочивший Марс, — какого хрена тут завод вылез?       Отшатнувшийся от него изгой мелко затряс головой, не отводя испуганного взгляда от сжавшихся кулаков командира.       — Это невозможно! Там много патрулей ходит, они не станут рисковать! Завод — самое то. Поверьте мне!       — Поверить тебе?! — голос Марса срывается от злости, — тебе, ублюдку?! Да ты…       — Отставить, — только приказ Эрика спас изгоя от перелома челюсти. Марса тоже можно было понять - тщательно выстроенный план теперь придется наскоро перекраивать. Подойдя вплотную к трясущемуся афракционеру, Эрик оглядел его тяжелым взглядом, от чего тот, казалось, стал еще меньше ростом, и спокойно констатировал:       — Если хоть что-то пойдет не так — я лично обещаю тебе очень долгую смерть.       Не могу больше смотреть на это жалкое подобие человека, поэтому выхожу на улицу, глубоко дыша свежим утренним воздухом.       — Облажаешься — и тебя пристрелю.       Вышедший почти сразу за мной Эрик, как всегда, немногословен. Складываю руки на груди и, не глядя на него, киваю, думаю о том, что, если облажаюсь, то, скорее всего, и стрелять-то будет некого.       Сильные руки обхватывают меня за плечи и прижимают к себе, своим спасительным теплом унимая нервную дрожь и озноб от сырого утра. Спиной ощущаю жар, исходящий от этого потрясающего мужчины, сходящего с ума от мысли о моем задании. Эрик резко выдыхает мне в волосы, от чего на макушке взвивается несколько локонов. Развернув, прижимает спиной к оштукатуренной белой стене, пачкая и без того уже не особо чистое платье. Взяв за подбородок, приподнимает голову и, накрыв губы своими губами, настойчиво целует, пытаясь проникнуть языком как можно глубже. В первый момент не отвечаю ему, поморщившись от пришедшей в голову неожиданной мысли — целует, как в последний раз. Но, быстро взяв себя в руки, обнимаю за шею и отдаюсь его властным, приказным поцелуям, каждый из которых, грубоватый, напористый, нетерпеливый, больше похож на наказание за непослушание.       — Я справлюсь, — упрямо повторяю ему, когда мужчина нехотя оторвался от моих губ, не отрывая потемневшего взгляда от моего лица.       — В канцелярии у меня торчать будешь, вечно! — шипит Эрик, еще сильнее сдавливая в удушающих своей заботой объятиях.        — Не буду, — отвечаю ему, заглядывая в полные нежности и тревоги глаза, — ты ведь поверил в меня.        — Мне не оставили выбора — ни ты, ни Марс. Но за саботаж будешь до хрипоты в горле на коленях стоять, — грубые слова, произнесенные его низким, вкрадчивым голосом вкупе с ласкающим взглядом помимо воли вызывают томный прилив в низу живота.       Эрик, будто прочитав мои мысли, хмыкает и отворачивается, привлеченный шумом выходящих из домика бойцов. Связисты, техники, штурмовой спецназ, командиры подразделений и несколько человек, одетых под изгоев — целый отряд прикрытия, готовый сколько нужно ждать своего часа, чтобы потом, сорвавшись с места, за секунды смести противника с лица земли. Моё спасение, моя единственная надежда в случае непредвиденной ситуации.       Голос Эрика тихий, но именно после всего одного слова весь сложный людской механизм приходит в движение.       — Начали!       И, кивая на дом с оставшейся в нем изгойской крысой, брезгливо кидает одному из спецназовцев:       — Как только Карми встретится с агентом — ублюдку пулю в лоб. Он больше не будет нужен.        — А как же суд Искренности? Самый гуманный суд в мире? — усмехается тот.       Эрик, кивком головы оценив шутку, протягивает:       — Спишем на попытку сопротивления. В любом случае — в расход.

* * *

      Старые разношенные башмаки, непонятно откуда принесенные и с чьей ноги снятые, уже давно натерли не привыкшие к такой отвратительной обуви ноги, а я все иду и иду по притихшему грязному району изгоев. По району бедноты, отчаяния, нечеловеческой усталости, безнадеги и уныния. Улицы сменяют друг друга, но создается ощущение, что я просто хожу по кругу, ведь за каждым новым поворотом меня ждут все те же полуразрушенные строения, груды мусора и помоев, разношерстные бараки, построенные из всех возможных материалов, и общая гнетущая атмосфера полнейшей безнадежности.       Я уже не раз бывала в этих районах, ведь первые месяцы после инициации любимое развлечение командиров - натаскивать пугливых новичков именно в этой части города. Но одно дело, когда идешь в боевом построении, имея при себе оружие и ощущая поддержку своих товарищей и командиров, и совсем другое - идти в полном одиночестве, безоружной, в нелепом грязном платье и растоптанных ботинках. Больше всего сейчас хочется пригнуться и рассмотреть местность в оптический прицел, но приходится принимать максимально беспечный вид и идти вперед, подавляя в себе все рефлексы, вбитые на подкорку мозга месяцами тренировок. А это, знаете ли, непростая задача - лениво плестись нога за ногу, каждую секунду ожидая удара по голове сзади.       Очередной поворот, и вот я выхожу к тому самому заброшенному заводу, обозначенному в нашем плане местом "Икс". Через огромные проломы в кирпичном заборе, окружающим некогда внушительное пятиэтажное здание основного корпуса, видна стоянка, разбитый асфальт которой все еще местами испещрен полустертыми полосами, обозначающими места для автомобилей. Где-то там должны быть ящики с просроченными консервами, за которыми и прибежала на этот оглушающий тишиной пустырь молодая глупая изгойка. Наметив себе дыру в стене, через которую можно пролезть без опасности для жизни, успеваю сделать пару шагов, как краем глаза вижу метнувшуюся в мою сторону тень. Рывок, и вот рот мне уже закрывает грязная тряпка с отвратительно приторным запахом. По инерции делаю судорожный вздох, но, мгновенно почувствовав дурманящее действие какого-то едкого вещества, стараюсь задержать дыхание. Секунда, две, три, и я, в полном соответствии с ожиданиями неизвестного, аккуратно оседаю на землю.       Грязный пол грохочущей машины, неровная извилистая дорога, нестерпимый запах бензина и ничего не значащие обрывки фраз в салоне - дорога до мрачного подвала запомнилась только этим. А еще болью в связанных грубой веревкой запястьях. Полностью расписанное на бумаге задание казалось не простым, нет, но выполнимым, не страшнее и не опаснее всего, что я делала ранее. Но, как оказалось - только казалось. Ближайшие сутки показали мне все самые мерзкие и грязные стороны изгойских трущоб. Боль, насилие, страдание, смерть в самом что ни на есть концентрированном виде.        Как сказал когда-то Эрик: "Добро пожаловать в реальный мир, Дружелюбная. Он, конечно, дерьмовый, но ты втянешься"