осколок

Юнги хрипит сорванным голосом что-то несвязное и отчаянное, а Рыжий запускает руки себе под ребра и завязывает сердце в тугой узел. Слова ответа разбиваются о тишину кухни, замирая на кончике шершавого языка. Брюнет шумно сглатывает и тянет пальцы со сбитыми подушечками к волосам, параллельно тупясь в пол, словно нашкодивший ребенок. Мин недовольно закатывает глаза, цедит тухлое «блять» и плюет Чимину в душу. Опять. Пак ноет, по-настоящему ревет, опаляя кожу щек крупными солеными каплями, захлебываясь и что-то невнятно скуля, а Юнги бесится, нервно стучит пальцами по деревянному столу и курит, много, жадно, до смерти. – Все, – подытоживает старший, разбивая чувства согрупника искрами на дне стеклянной пепельницы. – Заебал. Я ухожу. И он, правда, уходит, звучно хлопая скрипучей дверью на кухню, по пути натягивая черную куртку. Рыжий колеблется всего секунду, а затем догоняет, почти запутавшись в собственных ногах, перехватывает уже обутого парня и осторожно тянет за рукав. Тот оборачивается, без радости, даже нехотя, и натыкается на пару жалких глаз, которые молят остаться. Юнги молчит. Юнги блевануть охота. Юнги сейчас разобьет это смазливое ебало, не забыв в конце смачно плюнуть наверх. Чимин содрогается под презрительным взглядом и отпускает куртку, делая робкий шаг назад. – Я покажу тебе кое-что, – зло цедит Шуга, скрепя зубами. Он скидывает на пол только натянутую верхнюю одежду и, не потрудившись снять грязные кроссовки, заходит обратно на кухню. Пак ежится, хотя в общежитии не холодно, и, молча следует за парнем, еле передвигая ноги. Юнги отпихивает ногой стул, озлобленно цепляясь длинными пальцами в прозрачную пепельницу, полнящуюся окурками синего винстона. Он вытягивает руку перед собой, демонстративно выписывая круг предметом у заплаканного лица напротив. Чимин стоит и, кажется, не дышит, лишь моргает. Слипшиеся ресницы вздрагивают, когда Шуга разжимает пальцы, а в комнату заходит звон битого стекла. Пак смотрит на особо крупный осколок, лежащий у его босой ноги, и мысленно отвешивает себе пощечину, призывая собраться, но как-то хреново получается. – Я это я, – спокойно начинает старший, отбрасывая яркую челку назад. – А ты – эта блядская пепельница, смекаешь? Чимин уже представляет картину в виде эпитафия в стиле «хороший сын, отличный артист» на своем памятнике после вскрытых вен в ванной сегодня вечером, но быстро гонит от себя эту мысль, ибо резать себя давно не престижно, стоит, все-таки, использовать подоконник. Пак бьет себя по лицу, не мысленно, как обычно, а по-настоящему, удар оказывается довольно ощутимым и оставляет красный след по форме ладони на щеке. Шуга удивленно вскидывает бровь и еле удерживается от демонстративного стука пальцем пианиста по виску. Чимин бьет себя снова, на этот раз сильнее, причем настолько, что невольно прикусывает собственный язык, а после сплевывает кровью на прозрачный осколок. Юнги на провокации не ведется, у него вены забиты льдом, так что парень не спеша тянется к пачке на столе, а затем подкуривает, наполняя комнату щемящим дымом, вырисовывающим образы главы из прошлого, которая сама себя огласила «хорошо». Пак тяжело дышит, вспоминая, как еще недавно Мин кусал его губы, слегка сжимая бледной рукой кадык. Придавливал к холодной плитке в душевой, заставляя позорно разводить колени, размазывал выступившую смазку по члену и грубо дрочил шершавой ладонью. Засасывал кожу на шее, оставляя багровые следы, и рвано трахал узкий зад пальцами. Чимин не может сдержать стона, когда воображение вырисовывает его, стоящего раком, и Мина, жадно вдалбливающегося в разгоряченного и податливого младшего. Парень вспоминает, как старший обильно кончал в него с протяжным стоном, и белую теплую сперму, стекающую вниз по внутренней стороне бедра. У Пака блять стоит колом, а Юнги косится на раскрасневшиеся щеки, и тушит окурок о стол. – Ты мне не нужен, – слишком спокойно говорит Шуга. – И никогда не был нужен, Чимин. Слова нелепого признания в любви так и остаются комом в горле, рыжий щурится, смаргивая снова предательски выступившие слезы и пятится назад. Старший смотрит внимательно, так, словно выжигает на младшем клеймо из чувств темными глазами, и Пак не выдерживает этой давящей ауры, срываясь на крики раненного зверя, загнанного в угол. Он рвет голосовые связки, словно струну, натянутую на грифе скрипки, дергает руками, и ими же беспомощно хватается за голову. Юнги уходит. На этот раз бесповоротно, с концами, гремит ключами и звучно хлопает железной дверью. Не бросает холодного «прощай», или, хотя бы, окурка на пол, противно скрипит массивными кроссовками, и все тише стучит их подошвой об пол в отдаляющихся шагах. Наплевательское отношение давно взяло верх, и если раньше и был, возможно, какой-то намек на нечто большее, чем просто секс, то сейчас все умерло, разбилось к чертям как стеклянная пепельница на кухне. Юнги курит. Много, до боли в легких и пелены перед глазами. Зажимает фильтр сигареты длинными пальцами и подносит трясущейся рукой к потрескавшимся губам. Нервно бьет ладонью по худощавой ляжке, и втыкает на грязные носки своей обуви полупустым взглядом. Щелкает языком, гоня от себя ненужные мысли в виде соблазнительных круглых коленей и самой доброй в мире улыбке. Облизывает сухие губы и отправляет недокуренную сигарету в урну, после, натянув на лицо черную маску, скрывающую личность, бредет по темной улице в неизвестно куда. Неслабый ветер отвешивает пощечины, приводя в чувство, хоть Мин не особо в этом и нуждается, потому что у него все нормально. Юнги возвращается. Естественно, ведь он не может бегать вечно от парня, с которым проживает под одной крышей. Он видит до блеска вымытую кухню, гремящего посудой Джина, суетливого в ожидании еды Тэхена и тихо сидящего на стуле Чимина, к слову, довольно подпухшего. Пак крепко держит чашку, видимо, с чаем, периодически отпивая. Мин откровенно пялится на влажные губы и дергающийся кадык, каждый раз, когда рыжий делает глоток. Чимин поднимает усталый взгляд полный разочарования, и Шуга больше не видит счастливого блеска, который когда-то его привлек. Они смотрят друг на друга совсем недолго, и рыжий снова утыкается в чашку с горячей жидкостью. До ушей Юнги доносится звон битого стекла.