осколок

Пожалуй, единственное, о чем серьезно жалеет Ким Намджун, так это об отсутствии маховика времени. Вот правда, иногда… Нет, часто. У него появляется желание отмотать листы настенного календаря на далекие шесть лет назад, и влюбиться в омут темно-карих глаз раньше. Юнги как разбитое стекло, нуждающаяся в клее, он словно потерянный ребенок, что ищет тепло и заботу. Тонкие кисти удобно помещаются в широких ладонях, и младший не прекращает издеваться, обжигая ледяную кожу теплом. Нашептывает что-то невнятно в самую душу, опаляя дыханием ушную раковина, ловя в ответ лишь затуманенный взгляд, отчасти прикрытый пушистыми ресницами. Ломает тонкие руки в изгибе, вырисовывая подушечками перстов ласкательные слова на локтях, и тянет свое еще ближе к себе, утыкая носом в острые ключицы. Шуга расслабляется до невозможности, легко царапая ногтем указательного пальца твердый переплет блокнота, что удобно разместился на его коленях. Намджун сводит брови на переносице, жмется ближе, и накрывает тонкое запястье ладонью. Юнги супится, от чего младший не может не отметить про себя, что морщины на бледном лбу стали более глубокими, и крепче сжимает цепкими пальцами вещь. – Что-то важное? – тихо спрашивает Ким. Парой часами ранее Шугу в коридоре поймал за локоть Тэхен, всучил в руки блокнот, и скрылся также быстро, как и появился. Он не улыбался, как обычно, и был не особо разговорчив, чем ввел свежевыкрашенного русого в своего рода ступор. Мин только внимательно рассмотрел позолоченные завитушки, что были нарисованы на багровом предмете, и, открыв титульную страницу, обнаружил, что вещь принадлежит Чимину. Призраки прошлого любят шутить, туже затягивая петлю на шее, после выбивая из-под стоп табуретку, и Юнги, возможно, было бы больно, получив он этот блокнот в руки ранее, хотя бы, на пару недель. – Не думаю, – отвечает Шуга. Так и не открытый предмет отправляется в сторону, а Намджун смотрит с небольшим укором во взгляде. Мин шумно дышит носом и прикусывает припухшую от поцелуев губу, пряча глаза. Младший тянет ближе к себе, заключая в кольцо рук, и зарывается пальцами в жесткие волосы, давно уже пахнущие только яблоками, потому что Юнги бросил курить. Когда лед трескает под ногами, глупо стоять на месте. Мириады звезд разливаются серебром на дне желудка, потому что Мин целует первым, и это непередаваемое ощущение рубцами выжигается в мозговых клетках Намджуна, которые отвечают за память. У Юнги мягкие губы, совсем не такие, как полгода назад, и это не может не нравится. Непозволительное тепло ломает грани недоступного вместе с ребрами, когда широкие ладони ложатся чуть выше узкой талии. Шуга дышит рвано и резко, потому что легкие выгоняют из себя воздух прочь под пронзительным взглядом карих глаз исподлобья. Кислород сжимается щемящим кольцом, притягивая стены немой студии, что громыхает тишиной по вискам и пульсирует на кончиках пальцев, пока те зарываются в жесткие прожженные волосы. – Намджун, я…, – сипит Мин, приглушаемый новым поцелуем. Ким мажет кончиком носа по скуле, а затем утыкается им же во впалую щеку, лишь на мгновение. Ведя губами по линии подбородка, он смыкает руки на чужой спине, притягивает к себе ближе, вплотную, так, как не должен, так, как нельзя. Шуга понимает, что остался стоять на чертовом льду, когда тот треснул. И утонул. Снова. Но на этот раз полностью. – Знаю, Юнги, – шепчут куда-то в область шеи. – Я тебя тоже.