осколок

Дорогой дневник, это снова я со своими рассказами. Твои страницы исписаны корявым почерком, размалеваны размытыми чернилами и моими не лучшими чувствами в последнее время. Я очень сильно облажался и, пожалуй, расскажу начало истории, чтобы внести, наконец, ясность в сей накрывший внезапно водоворот событий. Первый раз Хосок-хен поцеловал меня около года назад, я тогда не знал, как реагировать, и лишь абстрагировался от него, а он и не был особо настойчив. Второй поцелуй случился этой весной, что заставляла сердце биться быстрее своей красою, и которая стала началом того, что сейчас я потерял все. Я четко могу воспроизвести в памяти тот момент: его мягкие губы и крепкие объятия. Хоуп сладко пел на ухо о том, что не бросит и не уйдет, о том, что всегда будет рядом. Мне не хватало тепла, не искусственного, а настоящего, человеческого. И я согласился на эти странные отношения. А потом случился Юнги-хен… Все это произошло слишком неожиданно, какой-то импульс, странный порыв. Я никогда не рассматривал его в этом плане, как, уверен, и он меня, но пробежала искра, и вот. Мемберы, покинувшие гримерную комнату, и мы в ней. Шампанское, резонанс, вселенная – вот, как можно было описать нас в тот момент. Он думал, что все это было ошибкой, хотел отстраниться от меня, но я не позволил, уж больно было хорошо с ним, куда лучше, чем с Хосоком. Кстати, о последнем. Я пришел к нему утром на следующий день, был полон решимости разорвать отношения, ворвался в комнату без стука, уверенный, смелый. Он улыбнулся мне до безумия тепло и по-домашнему, так, как Юнги-хен не умеет, и вряд ли когда-нибудь будет уметь, и заключил в объятия. И тогда вся моя решимость испарилась куда-то, сгинула в небытие, и я расслабился в его сильных руках, мысленно отвешивая себе пощечины и призывая собраться. Пока он покрывал поцелуями мою шею, я вспомнил, как делал это Шуга-хен, как это было по-другому, по-настоящему, и оттолкнул от себя Хоупа. Он только посмотрел непонимающе, а я собрался с духом и выпалил ему все в лицо, всю правду о себе и Мине. Хосок ничего не сказал, он застыл просто, и я почувствовал себя до боли ужасно, настоящим предателем. Мне хотелось быстрее уйти, скрыться с его глаз, спрятаться под одеялом в комнате Юнги-хена, но мне не дали этого сделать. Он вцепился в мое запястье, словно намертво и повернул к себе, я заглянул в его карие глаза, в которых плескалась обида и злость. Умостив свой лоб на моем плече, Чон тихо признался мне в любви, попросив не разбивать ему сердце. Я снова опешил, как в тот раз, когда он поцеловал меня впервые, и не смог уйти, просто не смог. Но отказаться от Юнги было выше моих сил. Чем больше времени я проводил с ним, тем больше погружался в новое, непонятное мне ранее чувство. Мне нравились его вечно шершавые ледяные губы, я обожал целовать их до безумия, острые плечи и коленки, которые я накрывал своими ладонями, жесткие волосы, пахнущие сигаретами, чей запах заполонил мои легкие. С каждой нашей близостью, я все больше и больше понимал, что хочу быть только с хеном, принадлежать ему полностью, целиком, без остатка. Вот только я ему не был нужен. Юнги всегда был холоден со мной, и если я хотел согреть его спину своими руками, губы поцелуями, а сердце любовью, то он не хотел. Он смотрел на меня всегда с долей скепсиса, выгибая бровь дугообразно, когда я пытался как-то сблизиться с ним. Я полюбил бейсбол, классическую музыку и скучные исторические фильмы. Научился ходить бесшумно, когда он спит, и привык к выжигающему глаза сигаретному дыму. И мне казалось, что все мои старания на деле напрасны, и зря я себя перекраивал под его идеал, а может и не идеал вовсе, не знаю, я совсем запутался. Однажды вечером, когда я после встречи с Хосок-хеном пошел в душ, меня перехватили за локоть в коридоре. Я обернулся и увидел нашего лидера, почувствовал, как крепко сжимаются его пальцы на моей руке, и стало больно как-то не только телу, но и сердцу. В его глазах волной океана разбивалась о скалы обида, тогда я еще не догадывался о том, что он тоже невольно стал частью игры, которую я начал, сам того не зная. Ким рассказал мне, что знает обо всем происходящем, и попросил завязывать с неопределенностью, довольно напористо попросил. Монотонно проговаривая каждое слово, он ставил акценты на частях рассказа, которые непосредственно касались только Юнги, и тогда я понял, что Намджун-хен поистине великолепный друг. Я четко для себя сделал выбор, с кем хочу остаться, посоветовался с самым старшим хеном о том, что лучше приготовить на романтический ужин, и в итоге крутился на кухне, ожидая, когда же запищит духовка. Узкое помещение заполнил запах яблочного пирога и скрип приоткрытой двери, и я сам не понял, как оказался в объятиях того, кого видеть больше не хотел. Чон жался настойчиво, горячо шептал на ухо, а я не мог сказать ему «нет». Ненавижу себя. А после я увидел стоящего на пороге Юнги. Моего Юнги. И дальше все как в тумане: его хриплый голос, звон стекла, запах пирога смененный сигаретным. Оказывается, все это время я нужен был хену, но не понимал этого, боги, какой я дурак. Пишу все это руками дрожащими, потому что не могу объяснить на словах, ибо тот, кого я люблю, меня видеть не хочет, не то, что слышать. Возможно, стоит дать почитать эти записи Шуге-хену, и тогда он, наконец, поймет, о чем трепещет мое сердце.