velvet

Бессонная ночь сменяется тёмным морозным утром. Чимин изначально знал, что уснуть не удастся, а потому встречает начало дня, освещённый экраном монитора. Какое-то очередное видео из разряда "топ-5 самых идиотских способов сделать что-либо", чтобы как-то занять себя. Последнее время то и дело натыкается на англоговорящих блогеров, смотрит, упиваясь иностранной речью, естественно, не понимает ни слова. Делать действительно нечего. Большой палец круговыми движениями проходится по закрытому веку, глаз красный от лопнувших капилляров. Спать хочется, но стоит лишь голове соприкоснуться с подушкой - усталости как не бывало. Состояние живого мертвеца, ставшее для Чимина повседневным. Его двадцать первый год идёт именно так. Чернота комнаты растворяется в робком сиреневом свете восходящего солнца. Зима - на часах почти десять. В одиннадцать он одевается, не потрудившись даже заварить кофе или почистить зубы. Случайно встречается взглядом самим с собой в зеркале, но тут же отводит глаза, предпочитая подобному зрелищу собственные колени. Какое-то время Чимин просто стоит вот так вот, бормочет несвязные фразы, подпевая играющей в ушах песне. Каждый выход на улицу по силе выброса адреналина в кровь для него подобен банджи джампингу, так что он в нерешительности пялится на ручку входной двери. Возможно, однажды все его ментальные причуды утратятся, и он сможет наконец вдохнуть полной грудью пропахший социумом сеульский воздух, но пока что это самая настоящая вонь. Чимин бежит вниз по лестнице, стараясь не касаться ободранных перил руками - мизофобная натура. Выходит наружу, мысленно благодаря цивилизацию за наушники, спасающие от оживлённых разглагольствований пьяных дружеских компаний и общего шума мегаполиса. В нескончаемом потоке людей так страшно, словно любого упавшего растопчут в кашу мгновенно - неощутимо ухмыляется - метафора жизни. Каждое прикосновение через толстый материал пуховика отдаётся в мозги очень болезненно остро, толчки в плечо - особенно. Город будто сквозь дурацкий инстаграмовый фильтр пропустили - туман. Чимин ступает на порог клиники, ставшей с недавнего времени еженедельным испытанием и, одновременно с этим, единственной отдушиной. Парень тяжело и томно вздыхает, оказавшись в почти пустом здании после кипящей улицы. Жизнь в нём поддерживается одним единственным человеком, который, кажется, возомнил из себя Атланта, посвятив своё бытие профессии психиатра. Профессии, подразумевающей наличие хладнокровия и невозмутимости. Ничто из этого не характеризовало Кима Сокджина как личность - мягкосердечную и соболезнующую. Безусловно, эти качества важны тоже, но далеко не первостепенны. А учитывая отсутствие первых... Или претензию на отсутствие, возможно доктор не так уж и прост. Чимин, как обычно, нерешительно приоткрывает дверь, боясь впустить сопутствующий ему депрессивный дух в залитый солнцем светлый кабинет с соответствующим Сокджином внутри. Он тут же разворачивается в своём кресле, смотря на пациента с нежной улыбкой, не пытаясь создать идиотскую атмосферу позитива, просто улыбается, всего лишь приподнимая уголки губ, но тепло от этого становится сильнее, чем от самой горячей звезды. Кажется, этой зимой Чимин согревается только собственным лечащим врачом. Уже некоторое время сидит напротив него, говорит о чём-то, не отдавая себе отчёта о сказанном. Не слышит вопроса, не слышит своего на него ответа, занятый собственными мыслями об этих беззвучно шевелящихся губах, периодически прекращающих движение, когда их обладатель что-то методично записывает в журнал. Вскоре лицо Сокджина принимает утомлённое меланхоличное выражение, он берётся за дужку очков, снимая их и потирая двумя пальцами переносицу. - Чимин, вы опять не спали? - парень слышит мягкий голос, словно очнувшись от долгого сна. Доктор смотрит на него пристально, прикрывая подбородок сложенными в замок руками. - Спал, - невозмутимо отвечает он. - Вы только что сказали, что не спите третий день. - Я... Не помню, - Чимин раскрывает глаза, тупя затуманенный взгляд в стол, чтобы не встретиться им с Сокджином. Тот делает отчаянный шаг, совершенно непозволительный для обычного психиатра - почти невесомо прикасается рукой к тыльной стороне ладони пациента. Что-то внутри щёлкает, и по коже Чимина расползается огненными дорожками смущение. Он изо всех сил старается не показывать эмоций, но предательски проступившая на лбу капелька выдаёт с потрохами. - Ничего не выйдет, если я один буду работать на ваше хорошее самочувствие. Вы сами должны захотеть вылечиться, понимаете? - знал бы он, что самое лучшее самочувствие - это когда он рядом, когда Чимин может видеть собственное отражение в его глазах, когда от очков на стенах танцуют солнечные зайчики, когда он приближается, чтобы вырвать парня из его мыслей в реальность одним лишь голосом и учит вставать с той ноги по утрам. Не понимает, что все советы бесполезны, Чимин живёт для их встреч в этих стенах. Да и как ему понять, он психиатр, а не телепат. Зато понимает, что назначать снотворное человеку с клинической депрессией и поползновением на суицид чуть более, чем совершенно безрассудно, а потому действует голыми уговорами, - Просто поспите сегодня, это будет вашим первым шагом к выздоровлению. Парень скромно кивает, подрываясь с места, покидает кабинет в совершенной растерянности. Who we are today Could never make amends for what we've done Tainted blood His eyes, his eyes are full of love Forgive them - release them Проходит неделя, все ночи которой были добросовестно проведены в постели. Чимину снились только кошмары. В них Сокджин становился призраком, тенью, до которой нельзя дотронуться, но всё так же продолжал тепло улыбаться, только теперь с некой печалью, и ресницы его дрожали, а веки закрывались, сдерживая слёзы. Было тяжело дышать, каждое сокращение лёгких сопровождалось ноющей болью, будто клетка из рёбер стала слишком тесной и неподвижной. Он приближался к полупрозрачному лицу и долго смотрел в любимые глаза, чего никак не мог позволить себе в жизни, а потом пытался коснуться губами неощутимой материи, чувствуя лишь то самое тепло. Сокджин отвечал ему. И рассеивался как туман, оставляя закрывшего ладонями лицо Чимина одного в огромной белой комнате. В таком же положении он сидел утром на кровати, пытаясь собрать свой больной разум из осколков этих секундных моментов близости. Сжимает пальцами свои плечи. Каждый день тянется так долго, будто не хочет отпускать его в эту пятницу по какой-то причине. Но Чимин дожидается и идёт, доблестно преодолевая тот же самый путь. От дома до деревянной двери. - Где... Где доктор Ким? - парень ошарашенно таращится на сидящую в кресле молодую девушку, которая окидывает его совершенно спокойным взглядом. - И вам доброго утра. Дело в том, что... Я не думаю, что он теперь сможет работать в принципе, поэтому ваш новый лечащий врач сейчас прямо перед вами. Меня зовут... - Стойте. Почему? Почему... Он не сможет работать? - слова застревают внутри гигантским комом, к тому же Чимин не мастер поддерживать беседы. - Попал в аварию на этой неделе. Нам сообщили, что травма... В общем, садитесь, не задерживайте наше время. Тошнота подступила к горлу, парень с трудом переваривал услышанное. Разве об этом не обязаны сообщать заранее? Почему ему не позвонили? Чимин косится на свой видавший виды смартфон, мигающий тремя пропущенными. Всего лишь одно предложение вкручивается в голову раскалённым шурупом, превращая всё адекватное внутри в месиво из чувств и отрезвляющей реальности, в которой человек - единственное разумное создание, но при этом настолько незащищённое от внешних раздражителей. Мозг никак не может сопоставить нежный образ Сокджина и белые больничные стены, в которых даже кровь начинает циркулировать медленнее. - Тут написано, что у вас проблемы со сном. Вы спали? - В какой он больнице? - Чимин, вы спали? - Где. Он. - Я не интересуюсь подобными вещами. Можете спросить в регистратуре. Остальные слова остаются висеть где-то в воздухе между ними. Чимин молча поднимается с места, накидывая рюкзак на плечо, застёгивает куртку и уходит прочь из ставшего родным кабинета. Раздражённая поведением пациента девушка даже не пытается окликнуть его - видно, что опыта мало, что она всё ещё проходит интернатуру и всё ещё принимает действия больных близко к сердцу. Узнав нужную информацию, Чимин, спотыкаясь, бежит к выходу, почти опрокидывает огромный горшок с цветком неизвестного происхождения. Он начинает ненавидеть автомобили за эту аварию, ненавидеть себя за то, что дал этому случиться, что в тот момент, когда соприкоснулись их души, не сказал ему обо всём. А теперь он, быть может, даже не получит шанса почувствовать его дыхание, услышать привычную бархатную интонацию. Может быть или не может - неизвестно - глупая врачиха не удосужилась точно сказать, что там за травма. Утреннее солнце задыхается в аммиачных испарениях Сеула и светит совсем тускло, предсмертно. Идёт дождь. Такой противный, зимний, больше походящий на слишком жидкий снегопад. Чимин ловит себя на мысли о том, что лучше бы ему быть кислотным, растворить его гнилую от любви плоть, стереть безжалостно. Кое-как добравшись по назначенному адресу, парень вваливается внутрь здания. Проходит некоторое время. Он в бахилах стоит возле двери, готовясь морально. Всё что угодно могло ждать там, но единственное было известно точно - Сокджин никогда не перестанет быть прекрасным, как бы не пострадало его лицо. Парень был готов ко всему. Ни искусственной системы жизнеобеспечения, ни закрывающих лицо повязок, ни гипса. Лишь мирно отдыхающий под капельницей юноша. Чимин мысленно выдыхает с облегчением, присаживаясь на свободный стул у стены. Но пострадавший не спит - поворачивает голову в сторону посетителя, не открывая глаз. - Чимин? - от приглушённого голоса тело парализует, он нервно сглатывает. - Как вы... Как вы... узнали? - боясь показаться излишне заботливым, добавляет ненужный глагол. - Не знаю. Наверное ждал, что вы придёте. Извините, но вам придётся записаться на приём к другому специалисту. Позавчера я потерял работу. Из-за того, что... больше не вижу, - на последней фразе внутри Чимина что-то обрывается и с грохотом летит вниз. Сердце отстукивает: "Сок-джин, Сок-джин". Молчит, не в силах понять, каково это - полностью потерять одно из самых важных чувств, - Чимин, вы плачете? - Нет, - нагло врёт. - Всё, что я рекомендовал - это такая бредятина. Вы так и не последовали ни одному совету, а теперь я и сам не хочу жить, - говорит с улыбкой, такой же, как и раньше. Парень придвигает стул ближе к койке. - Вы научили меня думать о чём-то помимо того, как бы крякнуть с крыши менее болезненно, а теперь просто так сдаётесь? - сдерживается изо всех сил, чтобы не перейти на отчаянный крик. - И о чём же вы думаете? - совершенно спокойный ответ. Видимо насчёт отсутствия хладнокровия он погорячился. Если не сейчас, то никогда - и жалеть об этом до конца дней своих. Чимин тянется дрожащей рукой к ладони, контрастирующей румянцем с белоснежной простынёй, накрывая её своей, и притягивает к собственной щеке. I can't seem to breath with a rusted metal heart I can't seem to see through solid marble eyes Сокджин не дёргается. Лишь пытается хоть на миг приостановить огромные солёные капли, смахивая их большим пальцем. А у Чимина от этого сбивается дыхание. - О том, как сильно я хочу быть твоими глазами. Сокджин учится жить заново.