Аккерманы

Лёд не камень — растает в срок; Время лечит — не эту боль.

      Из-за ранения, полученного во время охоты на Женскую Особь, Ривай Аккерман не мог принимать участие в боевых действиях разведкорпуса и дни напролёт вынужден был просиживать штаны в общей столовой, поглощая в огромных количествах чай и бездумно пялясь в окно.       Аккерман. Он и забыл это имя за годы жизни в безвестности. Впрочем, нельзя сказать, чтобы о нём не знали. Напротив, капрал Ривай был слишком известен за этими стенами. Величайший воин человечества, так они называют его?       Ривай презрительно скорчился. Настолько великий, что все знают его по одному только имени. Настолько ничтожный, что никому не интересно даже, из какого он рода. Впрочем, он же ублюдок, что тут возразить — совершенно нечего. А вообще — Ривай снова криво усмехнулся — смертникам из разведкорпуса можно было бы и вовсе обойтись без фамилий. Зачем они им, если после них всё равно ничего не остаётся? От него не останется точно.       И ведь он почти забыл свою фамилию. Он вспомнил её только недавно, перед судом над человекотитаном. Ривай хмыкнул, про себя произнеся это слово. А как ещё он должен называть этого сопляка? Но тут же капрал помрачнел от воспоминаний — свежих и болезненных.       Он знал, конечно, что Микаса Аккерман будет на том суде, и готовился к этому, но сохранить спокойствие, когда под высокими сводами прозвучало её имя и — их — фамилия, оказалось значительно труднее, чем он предполагал. Сложно было изображать равнодушие и продолжать следить за процессом, а не устремляться каждую минуту взглядом к ней, тщетно ища в её лице сходство с матерью, думая, ощущая всем существом, что вот она — ещё одна Аккерман, прямо напротив него. Спустя столько лет.       По сравнению с этим напряжением его спектакль с избиением Эрена дался Риваю очень легко. Он даже рад был, что у Эрвина припасён такой жестокий план — насилие помогло ему расслабиться и отвлечься от скорбных мыслей. Хотя Микаса, конечно, возненавидела его с тех пор. А кто бы не возненавидел? Но не это волновало Ривая.       Его ранило то, что в этой девочке, в этом жестоком ребёнке, словно рождённом для убийств, как он сам, не было ровным счётом ничего от его нежной, доброй матери. Чёрные волосы — вот и всё сходство. И поэтому, наверное, несмотря на всё выматывающее волнение и отвратительную щемящую боль в груди от осознания: она — Аккерман — Ривай не ощутил к ней никаких родственных чувств. Он, впрочем, даже очень отдалённо не представлял себе, что это такое, только…       Тут из груди капрала вырвался вздох такой громкий, такой болезненный, что он испуганно оглянулся на дверь и на окно, удостоверяясь, что никто не стал свидетелем этой слабости. Убедившись, что поблизости никого нет, Ривай позволил себе ещё один вздох, полный сожаления и вины. В последний раз он проявлял слабость в тот день, когда умерла Изабель.       Вот она была похожа на маму, подумалось ему. Она была дурочкой, конечно, но какой же светлой была её улыбка, каким звонким был её весёлый смех, как искренне она радовалась и огорчалась! Как привязывалась к людям и дарила им столько тепла, сколько только было в её маленьком и глупом сердечке. А было его много, и этот живой огонь на какое-то время отогрел сердце Ривая. В том мерзком подземелье, где для них троих не было надежды, она была его солнышком, его сестрёнкой. К ней одной он проявлял иногда неумелую, грубоватую ласку, ею одной дорожил, ей хотел подарить свободную, достойную жизнь.       А повёл на бойню.       До сих пор он как сокровище хранил в памяти остановившийся взгляд её мёртвых глаз. Даже тогда они казались ему наполненными светом, и он закрыл её веки, чтобы не видеть этого. Над ней — первой и единственной после матери — он плакал, не стыдясь. Не думая ни о чём, кроме того, что Изабель больше нет, и не будет никогда, и это его вина, что её не стало.       А у Микасы Аккерман взгляд тяжёлый, жёсткий, жестокий. Умеет ли она улыбаться? Загорается ли хоть иногда в глубине этих тёмных неподвижных глаз хоть какой-нибудь свет?       Ривай нахмурился. В одиночестве и вынужденном бездействии ему в голову лезли странные мысли. Будто он хочет увидеть свет в глазах ещё одной Аккерман, увидеть её улыбку, услышать её смех. Убедиться в том, что она действительно живая девочка. Но из всех эмоций Микаса до сих пор проявляла лишь две: страх и гнев. Негусто, однако. Впрочем, у него и этого нет.       Даже когда Изабель и Фарлан были с ним, он не проявлял эмоций. Даже им он улыбался ничтожно редко, ничтожно редко давал понять: они до́роги для него. А потом, в один день, их не стало. И на свете не осталось ровным счётом никого, кому Ривай хотел подарить свою улыбку, никого, к кому он желал быть ближе. Ни одного человека, чтобы наполнить смыслом его жизнь, полную битв и потерь.       Теперь ради чего он живёт вообще?       Ривай не задавался этим вопросом. Всю свою жизнь он двигался вперед, и не за чем-нибудь, как эти сопляки из 104-го отряда, а вопреки: вопреки сиротству, нищете и голоду, вопреки чужой жестокости и несправедливости этого мира, бандитам из подземелий и гигантам, и всему тому, что тысячу раз могло превратить его в труп. Просто из упрямства. Он не желал сдаваться — и точка. Пусть даже у его жизни не было настоящего смысла, у него были цели, и он умел их достигать.       И в тот день, закрыв глаза Изабель, он поднялся на ноги снова и снова продолжил свой путь, вопреки горю, разрывавшему его сердце. Это было намного сложнее, чем в одиночку уложить пять титанов. Сложнее, чем вырвать Эрена из пасти Женской Особи. Сложнее всего, что было после. Но он это смог, а значит, всё остальное ему по силам.       В отличие от священной войны Эрена и компании, война Ривая была более чем обыденной. Он всего лишь доказывал этим тварям раз за разом, что не сдастся и убьёт их столько, сколько нужно, ради победы человечества. Нужна ли была ему самому эта победа — другой вопрос, но он принимал эту цель основной, пока никакой другой в его жизни не было. Да и в отчаянном напряжении, среди битв, заговоров и авантюр жить, не вспоминая, всё же легче. Поэтому Ривай ненавидел выходить из строя. В тишине от воспоминаний и мыслей было не отделаться. И почему-то он уже долгое время не мог избавиться от мыслей о ещё одной Аккерман.       Кстати, что именно его так беспокоит в Микасе Аккерман? Ясно же как день, что на уме и сердце у этой девчонки. Её война с титанами — это борьба не за человечество, а лишь ради одного человека. Ривай усмехнулся, вспомнив лицо Микасы на суде и то, как озлобленно она рвалась к нему. Она его точно ненавидит. Хотя… Он ведь дважды уже спасал её жизнь и, что для неё, несомненно, важнее, жизнь её драгоценного Эрена. Спасал для неё её семью — всё, что осталось от её семьи. Да, Микаса знает, что такое родственные узы, наверное.       Капрал потёр костяшками пальцев переносицу и поморщился — кожа была содрана, да и на душе было скверно, и сейчас он не мог определить, что доставляет ему больший дискомфорт.       Впервые он спас их почти случайно. Это ведь его работа — уничтожать титанов. И при взгляде на эту девочку в форме рекрута ничто не шелохнулось у него в груди. Он попросту не узнал ещё одну Аккерман. Но когда она так глупо рискнула в лесу, он уже знал о ней всё.       Он повёл себя тогда странно. Хотя он и выговаривал Микасе, ругая за нарушение плана, но разве он сам не забыл о своей цели, увидев её в опасности? Будь на её месте любой другой — Ривай даже не обратил бы на это внимания, у него была чёткая цель, которой он следовал, и гибель одного или нескольких, или нескольких десятков бойцов не должна была остановить его на пути к ней. А тогда его цель была куда важнее жизни солдата, каким была Микаса Аккерман, и даже сотен таких, как она, отважных и молодых солдат.       Он должен был спасти Эрена, этого человекотитана, чтобы дать надежду всему человечеству. И, забив на это, он просто рискнул своей жизнью ради этой девчонки, заслонив её от удара, поставив под удар всё, чего они добились и могли добиться с помощью силы титана, скрытой в Эрене. И он нисколько не жалел сейчас о своём поступке.       Если бы тогда, в тот день, ему хватило времени и сил прийти на помощь Изабель! Ривай горько усмехнулся. Вот и разгадка. На поверхности. Его ничто не связывает с ещё одной Аккерман, ни с одним из проклятых Аккерманов, у него нет и быть не может к ним никаких особых чувств. Он просто связал Микасу с Изабель в своём сознании — сестру по крови с настоящей сестрой. Он всего лишь не хотел потерять ещё одну.

***

      — Ваше колено в порядке?       — Вполне. Двигаться я могу.       Ривай бросил быстрый взгляд на девушку за своим плечом. Нет, Микаса Аккерман ему не сестра вовсе. Единственное, что есть у них общего — одна на двоих фамилия.