В мечту. Я (не) живу

Миц и Левк скрылись за дверью, и Тлирина, растерянная и непонимающая, оказалась в одиночестве. Как будто похолодела комната, стало неуютно и напряженно. В компании друзей, а потом компании одной Миц, было теплее и будто бы безопаснее. До определенного момента… Тлирина съежилась, ощущая себя маленькой девочкой под взглядами невидимых монстров. Этими монстрами были смерть и собственные мысли. Едва-едва Тлирина улавливала голоса Левка и Миц за самой дальней стеной. Она не могла услышать, о чем они говорили, лишь смутно разбирала напряженные интонации. Несколько раз голос Миц повышался, звучал сердито… и со страхом. Возможно, Левк пытался добиться от нее того же, чего пыталась добиться сама Тлирина. Внутри теплился лучик надежды, что у него получится. И падал в омут страха — «а если и правда получится?». Если ее подозрения верны… Тлирина порывисто передвинулась к тумбочке, куда Левк поставил вино и кружки. Схватила бутылку, вогнала в пробку штопор и принялась так расшатывать ее, будто она перекрывала собой доступ к ответам на все вопросы, счастливому концу и душам хороших людей, которые унесла смерть. Темная жидкость, неприятно напоминающая кровь, плеснула в кружку, и Тлирина сделала глоток. Забыть. Хотя бы притупить воспоминания о прошедшем дне. Всю боль, страх, холод, лезвия страшных мыслей, ранящих сознание. Помянуть погибших сегодня… По языку скользнуло что-то, похожее на виноградный сок с примесью горечи. Тлирина поморщилась — не тот вкус, ради которого стоило бы продолжать. А вот ради горячего тепла, прокатившегося по пищеводу и достигшего желудка, прогнавшего ненадолго холод и ощущение взглядов монстров — возможно. В несколько больших глотков Тлирина выпила остатки, вновь наклонила было бутылку над кружкой, но тут тишину разорвала щелкнувшая дверная ручка, и в комнату ворвался Левк. Именно ворвался. Стремительно шагнул, резким движением захлопнул дверь. Тлирина вздрогнула. — Что произошло? — Напряжение еще сильнее стало закручивать в водовороте. — Где Миц? Левк был бледным и мелко дрожал. С закрытыми глазами он прислонился к двери, опираясь на здоровую ногу. В водоворот напряжения плеснула чистая струя надежды и мутная — страха. — Миц… что-то рассказала тебе? — Нет, — глухо ответил Левк. — Тогда что с тобой? Что случилось? Где Миц? — настойчиво повторила Тлирина. — Ничего. Ничего. Домой вернулась, наверное. — «Наверное»? С раздраженным вздохом Левк надавил на ручку двери и выглянул в проем. Потянуло прохладой. — Ее нет. Значит, точно ушла, — буркнул он, захлопывая дверь обратно. Тлирина машинально поморщилась. — Осторожнее, может услышать мама. С мрачным видом Левк пробормотал что-то одними губами и дошел до кровати Тлирины. Сел, потянулся за второй кружкой, забрал из рук девушки бутылку. Его движения походили на движения марионетки с тронутыми ржавчиной суставами. Тлирина никогда не видела такую марионетку, но именно этот образ нарисовало воображение, и почему-то он скрутил ее в вихре дрожи. — Левк, ты не выглядишь как человек, у которого произошел приятный разговор. — Я и не человек. Ты, кстати, тоже. — Не придирайся к словам и не увиливай от ответа. — Почему вы с Ринком такие настойчивые… — Левк хлебнул из кружки и скривился. — Твою мать, какого дьявола оно такое горькое? Короче, я попытался выпытать у Марины, откуда она знала про Эйка и сегодняшнее нападение Защей. Марина меня послала. Ну, не совсем послала, но ясно дала понять, что раскроется только под твоим взглядом. На этом мы и расстались. — Это все, что произошло между вами? Помедлив, Левк повернул голову и поймал ее взгляд. Дернулся, его зрачки слегка расширились от страха, и Тлирина ощутила горькую усталость: она видела это всегда, когда глаза людей не прятались от нее. — Если ты боишься, что я причинил ей вред, то нет, не причинил. Лишь… напугал. Не хочу говорить, какой фразой, но да, она испугалась, и да, я жалею о сказанном, и да, она только испугалась. «Плоскость истины», как Тлирина сама называла свои ощущения, когда человек говорил правду. Двумерные, плоские слова, написанные на листе бумаги, плотно прижатому к столу. Ничего не прячущие за собой. В противовес им, округлые, объемные, пустые внутри буквы лживых слов прятали в себе плоские, отбрасывали на них черную тень. Тлирина не знала, родилось ли такое восприятие из ее сил или же было ее собственными ассоциациями. В конце концов, ложь она определяла по-другому. Обостряющимися чувствами, по тому, каким отчетливым вдруг становилось лицо человека, таким, что были заметны малейшие движения зрачков и дерганья лицевых мышц, славшие ей сигналы куда-то глубоко, до уровня интуиции. Слова Левка были плоскими. Тлирина прикрыла глаза, отпуская его. — Спасибо, — сказала она. Нечасто даже друзья осмеливались посмотреть ей в глаза. Еще реже — посмотреть просто для того, чтобы видеть ее взгляд, как видели взгляды других людей во время разговора... — Значит, Миц ничего не сказала тебе... — проговорила Тлирина. Сердце оказалось в растерянности, не зная, какое из чувств ему ближе — разочарование или облегчение. — Да она и не скажет, — буркнул Левк. — Ее тайны нас не касаются, видите ли. Ладно, даже плевать на тайны, но если она врет и они хоть как-то нам навредят... — У меня есть предположение, что она может скрывать и почему, но... — Тлирина замолкла и покачала головой. — Нет, это глупо. — Глупо что? На мгновение Тлирине захотелось поделиться домыслами, но их стройная башенка уже пошатнулась, превратилась в кособокую и нелепую. Как ее можно было воспринимать всерьез?.. Тлирина снова качнула головой. — Забудь. Это ужасно глупая мысль. В любом случае... Миц ведет себя как друг. Я не чувствую угрозы от нее. Она спасла нас сегодня. Поэтому... мне хочется ей верить. — Ну, с этим не поспоришь... надеюсь. Будешь? — Резко сменив тему, Левк покачал бутылкой. — Я не знаю. — Воспоминания о горячем тепле в горле были приятными, но в голове уже слегка шумело, и Тлирина сомневалась, что этот шум стоит усиливать. — Пей, если хочешь. Оценивающе посмотрев на бутылку, Левк все-таки налил себе еще немного и, морщась, выпил. — Надеюсь, хоть немного поднимет настроение. Но какое же оно горькое все-таки, — пожаловался он со страдальческим видом. Тлирина хмыкнула. — Мне по вкусу показалось виноградным соком со спиртом. Не очень горькое, но... я ожидала немного другого. Чего-то более вкусного. Жизнь полна разочарований. — Мне очень нравится твой способ сказать: «Вино дрянь», — со смешком резюмировал Левк, ставя бутылку с кружками на тумбочку. Они сидели так же, как недавно Тлирина сидела с Миц, рядом, разве что прижиматься к Левку ей мешало затеплившееся стеснение. Она снова не была одна, и комната стала светлее, невидимые монстры перестали разглядывать Тлирину и ушли, и тело понемногу расслаблялось — от вина ли, или от присутствия Левка. Все еще была тревога за Миц, но постепенно она уходила — должно быть, подруга и правда вернулась в родной мир. Повелительница ПВМ, которой, в отличие от них, были открыты дороги в другие миры… колючки зависти проросли внутри, чтобы их насильно затоптало нежелание думать об этом. Миц не виновата. Забыть. Сосредоточиться на голосе Левка. Слушать его, прикрыв глаза. Хотя, конечно, Левк мог подобрать момент и лучше для рассказа, как Рессен обрабатывала ему след от пули на ноге и какие незабываемые ощущения он при этом испытывал. «У тебя хотя бы сохранилась нога», — едва не сказала Тлирина, но вовремя сдержалась. Копаться в собственных душевных ранах — самая неблагодарная работа. Забыть… К счастью, когда Тлирина уже хотела попросить Левка сменить тему, он сделал это сам. Теперь он вспоминал забавные и просто светлые моменты из их прошлого. Тлирина улыбнулась и включилась разговор: потихоньку просыпалось желание поболтать. Образ прошедшего дня был насильно завален образами другими, яркими и милыми, и, возможно, вино способствовало тому, что сделать это было несложно. Они вспоминали детство. Светлые и радостные картины заплатками ложились на мрак и отчаяние. Зелено-синее море возле их города, прохлада его волн, дрожащее солнце, скрытое поверхностью воды, тепло песка на берегу. Конная база, бархатистые носы лошадей, щекотные губы, забирающие с ладоней хлеб, и ворчание дежурного: «Сколько раз повторять: не кормить!». Оранжево-кирпичное здание школы, дрожаще-сладкая возбужденность от побега с уроков. Робкие просьбы: «Мам, а можно я сегодня буду ночевать у Пели?». Они говорили и говорили, и неизвестно, сколько уже было времени, но Тлирине не хотелось спать. Лишь расслабленность в теле, желание вспоминать хорошее, слушать голос Левка и ошущать его самого рядом. Они двое плели разговорами кокон, выставляли щит против остального мира, чтобы остаться в собственном уютном мирке. Немного кружилась голова. Это от вина, организм хотел пойти спать, или просто из-за того, что они двое были рядом? — Жаль, что эта ночь когда-нибудь кончится, — прошептала Тлирина. Прерванный на полуслове Левк наморщил лоб: — Ты о чем? — О том, что вот бы остановить время. Пускай мир спит. Все замрет и прекратится. Война, убийства, гибель мира. А мы бы… остались. — По-моему, я писал что-то такое, там умеющий останавливать время Вбирающий встретил Защей и… — Плевать на Защей. — Тлирина пихнула Левка в бок. — И да, я помню тот рассказ, я буквально видела, с каким удовольствием ты писал про их убийство. — Да ты не представляешь, как я обожаю писать про убийство Защей… — Плевать. На. Защей, — с расстановкой повторила Тлирина. — Я лишь хочу сказать, что… пускай все остановится. Я не хочу завтра. И другие дни. Даже следующую секунду. Пускай… пускай все останется так, как сейчас. Все спят, и мы с тобой… — О, вот с этого места поподробнее. — Левк с преувеличенным интересом развернулся к ней, и Тлирина зацепила взглядом задорный огонек в его глазах. Со вспышкой смущения она отвернулась, но одновременно ей хотелось продлить этот миг столкновения взглядов. — Что ты там себе надумал? — Тлирина постаралась скрыть смущение за строгостью, но оно все равно просочилось в голос. — Я много чего могу надумать, учитывая то, что мы целовались на Утесе, и ты даже разрешила мне поцеловать тебя еще раз. — Лукавый тон Левка не позволял понять, шутит он или говорит серьезно. — Кстати, я же так и не использовал то разрешение. Он сделал вид, что наклоняется к Тлирине, и та со смехом уперлась ладонью в его грудь: — А если я передумала? — Эй, это нечестно! — с напускной обидой отозвался Левк. Слишком повысил голос, и оба испуганно глянули в сторону лестницы, прислушались к звукам наверху. К счастью, оттуда не донеслось ничего, и Левк, все еще пытаясь выглядеть обиженным, уже тише спросил: — Мне что, опять у тебя это разрешение просить? — Да, проси. — Тлирина подперла голову рукой и изобразила ждущий вид. В ней бурлило веселье, но прокатившиеся по спине мурашки не были его частью. Даже в книгах было много похожих ситуаций, чтобы она не понимала, к чему ведет их шутливый разговор. Был ли он вообще шутливым?.. — То есть так-то ты не против? — с хитрой улыбкой поинтересовался Левк. — Лучше придумывай, как будет звучать просьба, а не каверзные вопросы. Вспыхивали воспоминания. Тепло тел друг друга, первые неумелые поцелуи и споры, как надо правильно. Объятия — как можно крепче, как можно теснее прижаться. Не объятия, а побег от мира. Их первый кокон и щит, защищающий от реальности. Дрожащий, неловкий, спонтанно возникший, призрачный, но дышащий робким теплом... Левк все же наклонился к вздрогнувшей Тлирине, но наклонился к уху. И прошептал, щекоча дыханием: — Можно тебя поцеловать? И смесь его шепота, дыхания, запаха кольнула Тлирине низ живота. Влив в нее знакомые спокойствие и уверенность в собственных желаниях. — Да, — шепнула она в ответ. Ее глаза были закрыты — не хотелось сбить «взглядом в душу» настрой Левка. И в этой ждущей, приятно-напряженной тьме она ощутила мягкое прикосновение к губам, осторожное пощипывание нижней, и подалась вперед сама, теми же осторожными движениями пытаясь напомнить себе ту нежную механику изучения губ друг друга. «Простите, «механику»?» Холодок странного чувства. Тут же забывшегося. «Будь со мной. Пожалуйста. Я…». Они целовались, и Тлирина впитывала трепетное тепло, растапливая лед прошедшего дня, разгоняя его тучи лучами солнца. Все больше просветов, все больше неба в них… Робкие прикосновения к друг другу постепенно становились все более уверенными, и в какой-то момент Тлирина оказалась у Левка на коленях. Вбирая его объятия, как они оба вбирали энергию мира, Тлирина проводила ладонями по щекам парня, стянула у него с волос резинку и теперь перебирала пряди, и он отвечал тем же, гладил по голове и зарывался пальцами ей в волосы, заставляя еще сильнее жмуриться от удовольствия. Любовь ли это? Или просто желание забыться? Было ли совпадением то, что Тлирину тянуло к Левку в моменты страха, осознания хрупкости мира и жизни? Она даже не представляла их парой. Более того, Тлирина вообще не представляла девушку, которая согласилась бы встречаться с Левком — даже Пелю, которой он нравился. Слишком огромный запас терпения бы понадобился. Друг — да. Часть жизни — да. Но парень… Но он был таким теплым, так уютно пах, и его прикосновения заменяли холод в Тлирине на огонь, на светлый яркий огонь, словно ей, вдобавок к своим недостающим трем стихиям, не хватало и солнечной энергии. Как странно, что это ощущение появилось после смерти Пели. Словно симпатия подруги перешла к Тлирине, не в силах быть выраженной прежней владелицей. Их руки порхали по телам друг друга. Касались горячей кожи, спускались от основания шеи, ласкали плечи и спину. Что сам Левк испытывал к Тлирине? Любовь? Желание того тепла, в котором нуждалась и она? Или, может, пытался заменить ею Пелю? Зачем об этом думать, когда можно тянуться к огню? Позволять ему превращать снег в пар, кормить его поцелуями и близостью, стоять в оке бури, пока сама буря перемалывает в клочья застывший мир... — Давай займемся сексом, — выдохнула Тлирина в губы Левка. Замер огонь в крови, сквозь пелену бури опять проглянула ночь, светлые стены, узор прожилок на их деревянной плоскости. Тлирина смотрела мимо застывшего Левка, чувствуя, как в недавнее пламя подмешивается жар смущения, но не желая заливать его словами вроде «нет, забудь, что я сказала». — Ты шутишь, или тебе больше не наливать? — наконец с нервным смешком поинтересовался Левк. — Не шучу и даже не чувствую себя пьяной. — Тлирина перевела взгляд на его лицо, пытаясь понять, ошарашен ли он в хорошем смысле или плохом. Было чувство, что пока Левк пытается осознать, не послышалось ли ему. — Тебе не послышалось. Могу повторить. Пауза. — На Утесе про наездницу ты тоже не шутила, получается? — Левк отчаянно пытался скрыть за шутливым тоном смятение. — О чем т?.. Левк! — Вспомнив, Тлирина толкнула его в грудь. Возможно, слишком резко, хоть и, кажется, не больно. — Между прочим, про это шутил ты! Дошутился. — Прям дошутился? То есть все-таки… Тлирина поцеловала его, чтобы он заткнулся. Вопреки тому, что говорили книги, способ оказался не слишком действенным: Левк хихикал и все пытался сквозь поцелуй договорить фразу, а Тлирина не могла прижаться плотнее, потому что ее саму пробирал смех. Поэтому она отстранилась и, повысив голос, заглушила им Левка: — Я. Серьезно. Ты хочешь? Слова разлетелись по комнате, и вздрогнувшей Тлирине на миг показалось, что они достигли второго этажа. Но там по-прежнему было тихо. Мир снова застывал и терял реальность. Левк смотрел на нее с читавшимся на лице осознанием — она не шутит. Едва заметно его губы дрогнули в улыбке. — Тлир… почему ты вдруг этого захотела? — Потому что хочу забыться. Представить… что весь мир нереален. Я устала от правды — забавно, что живой детектор лжи устал от правды? — горько улыбнулась Тлирина. — Она слишком холодная. Мне хочется согреться… об тебя. Она закрыла лицо руками от осознания сказанного. — Это ужасно звучит. Словно я тебя использую. Я это и делаю. Совсем как тогда… Прости. Забудь, — проговорила Тлирина то, чего не хотела говорить. — Забудь, что я сказала. Огонь гас. Глаз бури сжимался. Она потеряла хрупкое равновесие и теперь заваливалась во тьму, теряя из поля зрения свет пламени. — Ну, кто тебе сказал, что я отказываюсь? …И поехавшая было нога встала на ровную поверхность. Она отняла руки от лица, подняла взгляд, и вновь глаза Левка заглянули в ее, и Тлирина ощутила, как он вздрогнул. Тлирина поспешно отвернулась… хотела было отвернуться, как вдруг щекой ощутила тепло ладони, не дающей это сделать. Левк смотрел на нее, с заметным усилием, но смотрел. Улыбался. И, помимо напряжения, в его глазах горел знакомый огонек. Озорной. Смущенный. Предвкушающий. — Мы оба используем друг друга. Что тогда, что сейчас. Почему бы не делать это, если оба согласны? А все моралисты пускай идут лесом. Не знаю, что чувствую к тебе, Тлир, правда не знаю, — посерьезнев, добавил он. — Но… мне нравится тебя целовать и касаться. И… скажем так, я очень не против зайти дальше. — Левк… Во тьме, в которую она едва не упала, зажигались звезды. Серебристые искры, летящие от вспыхнувшего вновь огня внутри нее. Какое все же удовольствие — рассматривать рисунок радужки, темный ободок вокруг нее, пятно зрачка. — Так что… — Ладонь Левка все еще грела ей щеку, а сам Левк смотрел на Тлирину с той же уверенностью, что чувствовала и она. — Давай? Щит завис на ними. Прочная, незыблемая преграда между ними и реальностью. — Да, — сказала Тлирина, делая ее еще прочнее. *** Они не стали делать это в комнате. Испугались, что могут услышать на втором этаже, что мама Тлирины еще не спит. Их приютило другое место. Здесь не было дежурного. И почему-то они даже не обратили на это внимания. Склад встретил их неярким светом лампочек, запахом еды и тишиной, в которой было разлито обещание укрытия и чего-то еще. Волнующего. Пугающего и притягивающего одновременно. Левк понес Тлирину за дальние полки — туда, куда как-то притащил один из дежурных матрас. Вообще-то сторожам не разрешалось спать на складе, но добрая половина пренебрегала этим запретом, а Вершет хоть и грозился унести матрас, но постоянно забывал. Аккуратно усадив Тлирину, Левк умчался к одной из полок — где находились вещи для свободного использования. В том числе и презервативы. Замерев, Тлирина ждала его возвращения в полосатом полумраке, рожденным светом и тенью от полок. Было тихо — так тихо, как будто мир исчез, будто остался лишь склад, полки, свет, ложащийся полосами на стены и ее тело. Тлирина ощущала дрожь. В ней росло напряжение — то, что пришло из волнения с примесью страха и то, чьим синонимом было «предвкушение». Левк вернулся — такой же напряженный, уже не такой уверенный, каким был у нее в комнате. Понимание того, к чему они шли, доходило и до него. Он сел рядом, повернулся к Тлирине. И… она не успела опомниться, как они уже целовались — порывисто, поверхностно, неловко. Кто был инициатором, он или она? Как долго будут только поцелуи? Так ли это важно? Вскоре поцелуй прекратился. Они сидели, касаясь носами, и смотрели друг другу в глаза. На лицо Левка ложились полосатые тени. Уже второй раз он не отводил взгляд. Едва заметно дрожал, но не отводил. — Знаешь, а если привыкнуть... — прошептал он, — у тебя глаза красивые. Тлирина вложила в улыбку нервную, полную щекотных пузырьков радость. Ей никогда не говорили, что у нее красивые глаза. Захотелось, чтобы Левк повторил это, но получилось выдавить лишь: — Спасибо. У тебя тоже. Снова поцелуй, больше похожий на укус. — Ты уверена? Ты хочешь? — прошептал вновь Левк, по-прежнему смотря в глаза Тлирины. Без страха, так привычного ей, наоборот, словно желая, чтобы это продолжалось. Тлирина не знала, но Левк действительно этого желал. Так же, как и ей, ему хотелось рассмотреть ее глаза — чуть ли не впервые в жизни. Тлирина этого не знала, но отлично читала на лице Левка другое. Желание услышать «да». Робость и одновременно решимость. Нетерпение. То, что, наверное, можно было прочитать и на ее лице. — Да, — сказала Тлирина и подняла руку, потянулась ладонью к волосам Левка, зарылась в них пальцами и осторожно привлекла парня к себе. Сегодня не будет больно и плохо, сегодня не кончится никогда. Левк подался к ней так стремительно, словно внутри него вдруг распрямилась пружина. Они упали на матрас, и в тот же миг для каждого мир сузился до человека рядом, до его поцелуев, до ласк, поначалу неуверенных, а потом все более настойчивых, до тепла тел, постепенно высвобождающихся из одежды. Тогда, в первый раз, у них была попытка чего-то подобного. Короткая вспышка страсти и любопытства у неловких четырнадцатилетних подростков, быстро затухшая о робость и смущение. Но теперь страсть брала реванш. Брали реванш прикосновения, объятия, горячий шепот и жар обнаженных тел. Буря набирала силу, развертывала объятия над миром — нежные, смертоносные, темные, как бездна океана, светлые, как вспышка сверхновой. Тлирина летела вверх и одновременно вниз, пространство путалось, смешиваясь с игрой света и тени, с ощущением Левка, его руками, дыханием, его самого. — Можешь… здесь? — Так? — Ай. Нежнее. — Вот так? — Да… Они шептали, направляли друг друга, помогали... а порой и мешали, сбивая настрой, выныривая ненадолго в реальность. Один открывал для себя тело другого, его сильные стороны и слабые, запоминал, от чего партнер содрогнется от наслаждения и прижмется крепче, а от чего — недовольно дернется и выдохнет: «Не надо». Они постепенно разбирались — и ураган с новой силой захватывал их. С каждым верным движением, каждым осторожным толчком его столб делал новый виток, и, расслабляясь под ласками и даря их сама, Тлирина почти не чувствовала дискомфорта. В какой-то момент все затихло — но затихло слишком рано. Внутри девушки все еще бушевала буря и, не находя выхода, рвала в клочья ее саму, а Левк, лежа рядом, избегал смотреть на Тлирину. Укол разочарования — а потом затихший было огонь внутри вспыхнул, подкормленный внезапной мыслью. — Левк… Она дала ему прийти в себя, прежде чем облачила просьбу в слова. Притихший было Левк повернулся к ней — с удивлением, сменившимся интересом и знакомой озорной улыбкой. Он придвинулся ближе, и снова она ощутила тепло его губ, прикосновение пальцев, которые скользнули вдоль живота, ниже. — Немного дальше. И… не так сильно. Она направляла его — шепотом, рукой. Морщилась от неудачных попыток и расслаблялась от удачных. И вновь буря набирала силу. Качала в ласках и поцелуях, сминала ощущение реальности, как ненужную бумажку, отрывала от земли, и, раздираемая ею, поддерживаемая ею, Тлирина поднималась ввысь. Пока не пронзила пелену облаков, пока пылающее солнце не ослепило ее, растворяя в себе, делая частью своего жара и света. Пока внизу разрушался такой далекий и маленький мир. «Фух». …Темнота, расслабленность и тепло объятий. Не открывать глаза. Погрузиться в эти чувства. Потому что только они имеют значение. — Блин, у меня пальцы устали, — пожаловался Левк, и Тлирина заворочалась, недовольная разрушением расслабленной тишины. — Мне просить у тебя прощения? — с невольным смешком ответила она. — Ну, если ты завтра мне что-нибудь приготовишь… — Иди к Природе. — Ладно, завтра и попрошу. — Я посмотрю на тебя. — Кажется, я научился выдерживать твой взгляд, так что… А вообще я не ожидал, что будет… так, — внезапно произнес Левк. — Я думал, секс после смертельной опасности только в книгах бывает. Но похоже, это не преувеличение. И знаешь, это было здо… Тлир? Резко открывшиеся глаза запечатлели картинку, но сознание не воспринимало ее. Тело застыло. Вместе с ним вновь застыл и мир — но, замерев, обрушился на нее, смял выставленный щит, ударил камнями забытых было мыслей. «…только в книгах бывает…». — Тлир? Тлира! Она слышала голос Левка и чувствовала, как он трясет ее, но его слова и прикосновения застревали в ушах и на коже, не достигая мозга. Мозг был занят лишь одним. Перебирая недавние события, складывая вместе молчание Миц, собственные догадки, вспышки ощущения, что с появления Левка за ними кто-то наблюдает, он формировал одну-единственную мысль. «Нет! Нет!!!»