В мечту. Я (не) живу

Тарелка с завтраком была пуста. Тирри вдруг обнаружила это, когда ощутила невесомое прикосновение Пламь и услышала от нее свое имя. — Ты уже минуту скребешь ложкой по тарелке, — пояснила Пламь своим тихим теплым голосом. — Ох… я… задумалась. Тирри испытала приступ паники, потому что вопрос «о чем задумалась?» был бы самым логичным. Но когда Пламь не задала его, она не почувствовала облегчения. «Тебе все равно?». Эгоистичный, странный вопрос, такой же странный и страшный, как мысли, от которых Тирри скребла ложкой. Они смотрели друг другу в глаза, и первой взгляд отвела Тирри. В столовой стучали приборами, говорили, в попытке заполнить их с Пламь молчание Тирри прислушивалась к жужжанию слов. Выхватывала обрывки фраз и тут же забывала. Единственное, что она понимала — голоса были менее напряженные, чем в предыдущие дни. Это хорошо. Отряд Защитников был схвачен, в лагерь вернулся невидимый вертолет, на нем были припасы, и еды хватит на ближайший месяц. Меньше поводов беспокоиться. Меньше поводов идти к Тирри. Пламь тоже доела свою порцию. Ее голова, объятая огнем волос, склонилась над столом, тонкую нижнюю губу то и дело прикусывали зубы. Тоже почувствовала натянутость в разговоре. Рука Тирри сама потянулась к ней, но почему-то замерла в сантиметре от кожи Пламь. «Имею ли я право?» Мысли, странные страшные мысли, она не могла от них отделаться, они пугали ее, потому что она не понимала их. Или понимала? «Я не знаю, я не понимаю ничего». — Пойдем? — спросила Пламь, не поворачиваясь к Тирри. — Пойдем, — эхом откликнулась Тирри. Со дня победы над отрядом Защей ей казалось, что она во сне. Сейчас, когда они с Пламь относили подносы в стопку грязной посуды, тоже. Тирри видела фильм, где герой провалился в приятный сон, но в реальности его пожирал монстр, и ее не покидало чувство, что она именно в таком фильме. Пытаясь изгнать это чувство, она смотрела на Пламь, пока они лавировали между столами и сидящими за ними людьми. Иногда это помогало, иногда нет. По шее и плечам подруги скользили нежные утренние лучи. Танцевали. Мелькали. Гладили. Зажмурившись, Тирри прервала эту цепочку мыслей. Снаружи было солнечно, по-утреннему прохладный до завтрака воздух уже потеплел. Вечное солнце — дождь сюда не просачивался сквозь плотные кроны деревьев. А Тирри вдруг захотелось дождя: запаха озона, холодных капель на коже и громовых раскатов. Встряхнуться и проснуться. Пламь снова повернулась к ней, и Тирри вновь почувствовала, как тонет в теплом и липко-золотистом, как мед, сне. — Тирри… Одна рука Пламь сжимала локоть второй, голову подруга вновь склонила вниз, не встречаясь с Тирри взглядом. Тирри поняла, что сейчас ее спросят, что происходит. Почему она витает в облаках. Почему такая напряженная. О чем постоянно думает. — Как твоя простуда? Она прошла? Несколько секунд Тирри гоняла в голове вопросы, прежде чем поняла, о чем они. Теперь Пламь смотрела ей в глаза, ее губы были растянуты в улыбке. «Но ты хотела спросить не это. И почему улыбаешься, если не хочешь?» — Еще немножко кашляю, а так нормально. — Странно, кашель что-то долго держится. — Пламь озабоченно нахмурилась. — Это нормально? — Кажется, да. — Можешь уточнить у Рессен на всякий случай? — Хорошо. «Ты хочешь спросить не это. Не это». В неловкой паузе Тирри мазнула взглядом по лагерю, увидела Тлирину и Миц, двигающихся от столовой. Они о чем-то говорили, и Тирри подавила горький вздох, потому что, судя по их улыбающимся лицам, никакой неловкости они не испытывали. Вот Тлирина что-то сказала, и Миц засмеялась, что-то ответила, и Тлирина удивленно округлила глаза. До Тирри донесся обрывок разговора: — Можно мне потом самой тебя сфотографировать? — Конечно! Я как раз могу показать, как эти все режимы работают. — О!.. Спасибо! В который раз Тирри пожалела, что Пламь не знает о ПВМ и том, откуда Миц. Она бы с удовольствием поболтала с подругой о телефоне, который делает фотографии и еще кучу вещей. О других мирах, которые не умирают. Тирри вновь испытала вину, что не может рассказать Пламь о тайне Миц. Она не имела права, тайна была не ее, но у них так давно не было секретов друг от друга. Никаких. А теперь целых два. — Тирри… Пламь вскинула голову и тут же отвела взгляд. Дуги бровей изогнулись, приподнялись со внутренних уголков, придав лицу грустное выражение. Пламь повернулась к Тирри незрячим глазом, словно не хотела ее видеть. К горлу подкатил горький комок. «Разбудите меня. Я не хочу, чтобы это происходило». Пламь смотрела на Тирри еще три раза и все три раза пыталась что-то сказать, но из ее рта вырывались лишь отрывистые тихие звуки. В четвертый раз черты ее лица внезапно ожесточились, рот скривился в злобной гримасе. Тирри вздрогнула, но когда они опять смотрели друг на друга, то этой гримасы уже не было. — Не ходи сегодня на кладбище, — прошептала Пламь. — Просто… просто не ходи. Ладно? О чем она? Причем тут?.. — На… кладбище?.. — Хотя забудь, — перебила ее Пламь. — Не… не бери в голову. Я… сама не своя и несу чушь. — Из-за чего? — Да так. Из-за... всего. Защей. Стычки с ними. — Пламь опять рубила предложения. — Наверное, я тогда очень испугалась. Забудь. Не хочу взваливать это на тебя. Ясно. Пламь не хотела спрашивать, что происходит с Тирри. Точнее, хотела, но боялась. Тирри не знала, что от этого чувствует сильнее — облегчение или горечь. — Эй, Тирри! Она закрыла глаза, и зубы скрипнули друг об друга. Подняла веки, повернулась. Мужчина возвышался над ней, давя ростом, его выражение лица знакомо до мелочей. — Помоги силой. Опять ударили мысли о тленности бытия, а после тебя голова от похмелья не трещит. — Он добродушно усмехнулся и развел руками. Сквозь кажущуюся виноватость его жестов сквозило нетерпение, оно было и в его пристальном взгляде. Нетерпение и жадность. Ринк и остальные говорили, что именно поэтому они редко соглашаются на силу Тирри. Чтобы не привыкать к легкому счастью. Не становиться такими. Тирри отработанным движением коснулась его запястья. Автоматически сила прокатилась по ней. Мужчина удовлетворенно вздохнул, нетерпеливая жадность сменилась расслабленностью. Мимолетно взъерошив Тирри волосы, он зашагал прочь. Резко Тирри захотелось догнать его и ударить; вспышка раздражения пронзила мозг. — Эй! Тирри вздрогнула, потому что громкий голос Пламь она слышала редко, а громкий и злой — еще реже. — Хотя бы «спасибо» ей скажите! — А? А, да, спасибо. — Мужчина небрежно махнул рукой, не замедляя шага. — Не обращай внимания, Пламь, — сказала Тирри. Слова ощущались сухими, как пыль. — Но!.. — Пламь замолчала, лишь ее глаз блестел то ли от гнева, то ли от слез. Резко Тирри захотелось ее обнять, прижаться самой, и тут же другое чувство стегнуло током, отталкивая, заставляя держаться подальше. Тирри вдруг перестало хватать воздуха. Снующие вокруг люди, казалось, высасывали его из нее. — Мне надо побыть одной, — вырвались слова. — Можешь оставить меня одну? Пламь отвернулась и несколько секунд стояла так. Ногти одной руки впились в кожу другой. Тирри поспешно открыла рот, но так же резко Пламь повернулась обратно. — Конечно. Извини. Отдохни. Она улыбалась, а ее глаз все блестел. — Пламь, если хочешь, я… — Неважно, чего я хочу, — мягко перебила ее Пламь. — Хватит думать о других. Отдохни. И даже не думай чувствовать себя виноватой, — улыбнувшись шире, добавила она. У Тирри вырвался короткий смешок. Слова не шли, и она кивнула. Коснулась напоследок пальцев Пламь, пошла вперед. Уединение нужно было ей как никогда. *** Она искала уединенное место и… нашла. Кладбище было маленьким… несколько дней назад, а теперь разрослось на двенадцать могил. Из них девять пустых, потому что тела остались в городе. Вид прямоугольников свежей земли спер Тирри дыхание, заставил сделать глубокий вдох, но большая порция воздуха не изгнала комок в груди. Пламь была права, не стоило сюда приходить. Но она не знала, куда пойти еще. С краю кладбища стояла деревянная скамейка, потемневшая и потрепанная, по контрасту с выглядящими как новенькие лагерными домами, которые строил Шерит. Она и стояла возле могилы Шерита. Пока Тирри шла к скамейке, показалось, что земля на могиле шевельнулась, но это заставило лишь чуть замедлить шаг. Кольнуло воспоминание о мече Шерита и его судьбе, но укол был как тупым ножом. Папа лишь грустно пожал плечами и сказал: «Главное, что он спас вам жизни», и это еще сильнее затупило вину. Тирри не знала, почему так равнодушна к этому мечу, ее переживания обычно были острее. А может, и знала… Тирри села на скамейку, откинулась назад. Лучи полосками пробивались сквозь листву и хвою, окутывали их персиково-бежевым сиянием, это было красиво, и, наверное, Ринк бы гораздо лучше описал эту картину. Пели птицы и стрекотали насекомые. Тирри пыталась сосредоточиться на звуках и свете, но получалось… не очень хорошо. Она не могла сказать, что ее жизнь была светлой. Их с Левком настоящие родители ставили над ними опыты, а в три года она потеряла и Левка. Лишь когда ей было восемь, у нее и еще нескольких ребят получилось сбежать из лаборатории, она прибилась к бездомным, жила с ними в заброшенном доме (и женщина, которая заботилась о ней, шутила, что они не бездомные, ведь у них есть дом). Свободы она не обрела — нельзя было надолго выходить, потому что ее искали и она Вбирающая, — белые стены сменились на полуразрушенные бетонные, неразнообразная еда на объедки, эксперименты с ее силой на испытание выносливости (растяни одну булочку на весь день, раздели сон с клопами, укради кошелек и беги, пока тебя не заметили, за кошелек ее отругали). Но, по крайней мере, те люди относились к ней лучше, и она платила им тем, чем могла — силой. Грела огоньками в холода, прогоняла плохие чувства. А потом люди из лаборатории ее нашли, и пришлось бежать, привыкать к человеку, который увел ее от них. Его она стала называть папой, а девочку, которая была с ним — лучшей подругой. Сестрой не могла, потому что у нее уже был брат. Они стали ее семьей, они привели сюда, в мертвый лагерь, созданный умершим мальчиком. Она осветила его мини-солнцем, а папа спрашивал, точно ли Тирри не балансирует на грани своих сил. Потом появились новые люди, а потом еще, лагерь ожил, а папа говорил ей: «Не перетрудись. Ты добрая и отзывчивая, таких людей не хватает миру, но, отдавая свой свет, не погасни сама». Но люди так просили. Их отвергли другие, здоровые люди, на них охотились, они пережили больше, чем пережила она. Тирри делилась с ними светом и радовалась, когда они улыбались ей. Она была Солнышком, светом лагеря, целительницей душ, и, читая о подобных героинях в книгах, она была счастлива, ведь они словно лишний раз доказывали, что Тирри поступает правильно. А затем была Шерга. Конец света необычайно явно замаячил перед людьми в лагере, они знали, что это они виноваты в его приходе, они не могли ничего поделать с этим знанием. Вина, страх, отчаяние гнали их к Тирри, и она продолжала светить для них. Еще раз, еще, еще… она все меньше слышала слова благодарности, а просьбы потихоньку трансформировались в требования. Помощь стала работой, обязанностью, и даже во время болезни обязанность не исчезала. Вместо «так приятно видеть улыбки на лицах» она все чаще думала «это мой долг», «я должна», «ну вот, опять». Папа, Пламь, Левк — они говорили ей отдохнуть, гоняли людей от нее, Тирри сама пробовала отказывать, но она чувствовала вину. Люди надеялись на нее. Не так давно они похоронили своих товарищей. Это все, что она могла им дать. В конце концов, использовать силу — дело нескольких секунд. Усталость и собственная скорбь подождут. А теперь она сидит на кладбище, надеется, что одиночество продлится как можно дольше, и в ее душе сразу две вины — за мир и за людей в лагере, которым она не помогает и на которых злится, что им нужна помощь. Нет. Она чувствует вину, потому что ей все равно. Тирри закрыла лицо руками и до крови укусила щеку изнутри. А теперь к этому прибавилось… оно. То, что терзало ее все дни после того, как они захватили отряд Защей. Как будто без этого мало проблем. Как будто она хочет чувствовать себя еще более неправильной! Тирри застонала от нахлынувших чувств и тут же закашлялась. Опустив голову, она поднесла руку ко рту… и ей перестало хватать воздуха. Тирри не замечала ее до этого, не знала, как давно она здесь. Она, скрестив ноги, сидела возле одной из свежих могил, одна ее рука покоилась на бедрах. Другая рука плавно заправила за ухо черную прядь. Ее лицо смотрело на Тирри, и болотно-зеленые глаза были мягки и спокойны. Даже произнесение в мыслях ее имени вызывало в Тирри взрыв эмоций. Так же плавно, как она поправляла волосы, Саккара отвернулась к могиле. Тирри вновь была во сне, он облепил ее, золотистый и жестокий, как песчаная буря, высушивающая горло, отрезающая от остального мира и искажающая реальность. Тирри хотелось убежать, съежиться на скамейке и стать незаметной, никогда не видеть фигуру впереди и смотреть на нее всегда. В голове звенел голос Пламь, сиял ее взгляд, и Тирри не могла его вынести. «Пламь не хотела, чтобы я приходила на кладбище. Она знала, что… что Саккара будет здесь? Она знает о?..» Саккара задвигалась, меняя позу — так же плавно. Одну ногу она положила под себя, другую согнула и обхватила руками, опустила на колено голову. Энергия земли, окутывающая ее, проявляла истинный зеленый цвет майки и брюк, а бледная кожа придавала Саккаре что-то потустороннее. Лесной дух. Дриада. Лицо Саккары было отрешенным, глаза — сухими, хоть она и сидела у могилы друга. Того Вбирающего, которого Тирри и Пламь видели накануне столкновения с Защами, который умер в медпункте от ран. Какой силой нужно обладать, чтобы так спокойно переживать смерть дорогого человека? Тирри боялась даже думать, что будет, если она потеряет Пламь или Левка. Она даже боялась глядеть на Миц, когда та рассказывала о Максиме, боялась наблюдать, как неумолимо ее лицо застывает в маске тоски и боли. Но, может быть, Саккара из тех людей, что держат все в себе. Или она стала такой отрешенной как раз из-за смерти товарищей… Тирри трогала языком внутреннюю сторону щеки, чувствуя вкус крови. Хотелось укусить опять и проснуться. Саккара улыбнулась каким-то мыслям, едва-едва искривила уголки рта. Тут же улыбка пропала, и девушка провела тыльной стороной кисти по влажно блеснувшему глазу. И Тирри вдруг обнаружила себя на ногах. Она шла быстро, потому что если бы замешкалась хоть на миг, то так бы и осталась на месте, сгорая от неловкости. Звуки леса заглушал стук сердца, руки похолодели. Как не вовремя! Еще и ладони вспотели! Тирри тысячу раз пожалела, что покинула скамейку, но она уже была рядом с Саккарой, и Саккара вопросительно смотрела на нее. «У нее глаза совсем не похожи на глаза Пламь. У Пламь такой яркий, теплый цвет, цвет закатного солнца, а у… Саккары у зрачка больше карие, а по краям темно-зеленые, как цветной лес в миниатюре». Не то чтобы она помнила настоящие цвета закатного солнца и леса, но ей нравилось думать, что они именно такие. Тирри ждала от Саккары вопроса, но та лишь продолжала смотреть, не делая попытки начать разговор. Только дергались зрачки, описывая круги по чертам лица Тирри. Щеки Тирри стали горячими, она потупилась, необычайно сильно вдруг ощутив каждый изъян своей внешности. Низенькая девчонка с пушащимися, торчащими во все стороны волосами, слишком мягкими и непослушными. Блеклые светлые ресницы, на носу черные точки, он вечно жирно блестит. Собственное тело показалось нескладным и неуклюжим. В эту минуту Тирри отчаянно хотела себе ровную кожу Тлирины, длинные ноги Миц и грацию Саккары. — Я… — Голоса не было, получилось лишь пошевелить губами, и от этого Тирри бросило в жар еще сильнее. Саккара чуть наклонила голову, но ее выражение лица не изменилось. Такое же спокойное, почти медитативное ожидание. Она не показывала раздражения или каких-то других чувств, и это приободрило Тирри. — Я… увидела, как ты сидишь здесь. Он был твоим другом, правильно? Ресницы Саккары чуть дрогнули, глаза потемнели. С прежней плавностью она повернула лицо к могиле. — Я не знаю. Ее тихие слова заставили Тирри распахнуть глаза от неожиданности. «У нее не такой выразительный голос, как у Пламь. Пламь приятнее слушать. Но в голосе Саккары есть что-то… как будто неземное. Словно ветер научился разговаривать». — Почему… ты не знаешь? Саккара не повернулась к ней: — Друг… это тот, за кого ты отдашь жизнь. Это… связь. Не та, что между влюбленными, другая. Ты знаешь, что этот человек дорог тебе. Я… я не знаю, сохранилась ли связь между нами. Мне грустно, что его нет, мне жаль, но… мы отдалились. В последнее время я все чаще была одна, без него. В мыслях и в реальности. Я не чувствую связи и не чувствую, что отдала бы за него жизнь. Весь монолог Саккара произнесла со все той же невыразительностью. Это было похоже на монотонность голоса Тлирины, когда она была расстроена и пыталась скрыть свои чувства, но, насколько Тирри слышала Саккару в предыдущие дни, ее голос сам по себе был небогат интонациями. Нежный и спокойный независимо от того, показывали ли ей тело друга, спрашивали, не поделится ли она нетронутым кусочком хлеба или же она сама задавала вопрос Вбирающему-Защитнику. — Хочешь сказать… что ты слишком боишься смерти? После паузы Саккара дернула плечами вверх-вниз — единственное резкое движение. Тирри показалось, что она хочет сказать что-то еще, но Саккара продолжала молчать. Она опять поменяла позу — подобрала ноги под себя. Ее взгляд все еще был обращен на могилу. — Если ты… чувствуешь себя плохо, то… я могу помочь. — Ну почему у нее такой слабый дрожащий голос?! — У меня… есть способность. Успокаивать людей. Саккара чуть выпрямилась, и Тирри опять увидела ее лесные глаза: — Успокаивать? Едва заметное изменение тона, и Тирри почти представилась чаща леса, в которую проник тоненький луч солнца. Ободренная, она кивнула: — Я могу избавить тебя от грусти на какое-то время. Не на очень большое, но… тебе станет легче. Поэтому, если ты хочешь… Саккара прервала ее покачиванием головы. — Не стоит. — Она говорила с прежним спокойствием. — Не стоит тратить энергию мира. От внезапности упоминания сущности Вбирающих у Тирри кольнуло внутри. Отогнав неприятные мысли, она сказала: — Но, когда Вбирающие используют сверхсилы, они не тратят энергию мира. Просто некоторые из нас благодаря этой энергии могут манипулировать стихиями. Брови Саккары приподнялись: — Правда? Я никогда не слышала об этом. — Правда. Наш организм так меняется, что может взаимодействовать со скрытыми связями мира… на самом деле, я плохо помню. Я слышала все это в лаборатории, где изучали мои силы, но я сбежала оттуда пять лет назад. Саккара пошевелила губами, и Тирри расслышала, как она повторяет «взаимодействуют со связями мира». Ее лицо перестало быть таким отрешенно спокойным, Саккара явно переваривала слова Тирри. — Если все так… тогда, думаю, я хочу попробовать. Тирри не контролировала эту улыбку, она была смущена ее появлением на собственном лице, но не могла убрать. Она протянула руку Саккаре, и та, сначала непонимающе нахмурившись, подняла ладонь, почти робко вложив ее в ладонь Тирри. В конце концов, это все, что Тирри могла сделать. Ее мечты стать ученой вряд ли сбудутся, если только не произойдет чудо, и мир выживет. Солнышко, девочка, которая прогоняет грусть — вот кем она всегда будет. Жаль, не могла прогнать свою. Золотистое сияние над их ладонями померкло. Саккара прижала руку к груди, прислушалась к чем-то внутри себя. Прохладное спокойствие сменила расслабленность, почти безмятежность. — Спасибо, — сказала она, и ее благодарность наполнила светом саму Тирри. — Ты всегда можешь прийти ко мне, если станет плохо. — Тирри смутилась, едва закончила говорить. Саккара кивнула: — Хорошо. Она снова посмотрела на могилу, и Тирри почувствовала, что Саккара хочет побыть одна. Слово «пока» растворилось в тишине, Саккара лишь качнула головой в ответ. Тирри ничего не оставалось, как уходить. Она остановилась около ограды лагеря и прижалась к первому попавшемуся дереву, чувствуя прохладную шершавость ствола и как постепенно с щек сходит жар. Щемящая радость сменялась болезненной паникой. «Неправда. Неправда…». Тирри не верила, что испытывает это чувство. Последний раз такое с ней происходило год назад, когда Пламь для нее вдруг стала в тысячу раз лучше, их время вместе теперь было ярче всего остального времени, а наедине с собой Тирри могла только скучать по подруге. Тогда она решила, что настолько сильно окрепла их дружба, и дальше очень редко задумывалась об этих чувствах, тем более что они стали спокойнее. А несколько дней назад они ошеломили ее, когда она первый раз увидела Саккару. Тирри не верила, что испытывает это чувство. Последний раз такое с ней происходило год назад, когда Пламь для нее вдруг стала в тысячу раз лучше, их время вместе теперь было ярче всего остального времени, а наедине с собой Тирри могла только скучать по подруге. Тогда она решила, что настолько сильно окрепла их дружба, и дальше очень редко задумывалась об этих чувствах, тем более что они стали спокойнее. А несколько дней назад они ошеломили ее, когда она первый раз увидела Саккару. Тирри не знала, правильно это или нет. Она даже не понимала, что за чувство испытывает. Почему оно так похоже на то, что Тирри чувствовала к Пламь после нескольких лет дружбы. И почему из-за этого ей так стыдно перед подругой. Тирри казалось, что она во сне, и это была насмешка реальности. *** Ринку снова снились Пеля и Лис. Снилось, что они пришли в лагерь. Что Пеля рассказала, что была только ранена, и Лис спасла ее. Что все два года они прятались от Защей и искали лагерь. Лис посмотрела на него снизу вверх и пробурчала: «У тебя глаза, что ли, начали светиться, что еще я пропустила за это время?». Потом они сидели дома — не в лагерном доме, а в квартире Лис, — и обсуждали поход на пляж, куда Ринк бегал с друзьями до... Миц показывала Пеле ПВМ, и Пеля восхищенно говорила: «Ого, наверное, в других мирах много всяких потрясающих существ, хочу их нарисовать!». Потом она посмотрела на Ринка, улыбнулась и добавила: «Не переживай, про свое обещание я не забыла». Проснувшись, он, как всегда, хотел обратно. Укрывшись с головой одеялом, уткнувшись лицом в подушку, он до боли желал поменять сон и реальность, и боль в этом предложении была не фигуральной. Вчера была вторая годовщина. Поговорку «мужчины не плачут» придумали полные кретины. Недвижимые квадраты солнечного света горели на полу столовой, накрывали столы. «Тавтология». Ринк попытался придумать синоним к «столовая», в голове почему-то вылез «трактир», и деревянная комната обрела неуловимое ощущение старины и запаха пива. Тепло на грани жары смягчал ветерок, занавески на распахнутых окнах надувались и опадали от него, как паруса. Веник в руках мерно шуршал по полу, собирая послеобеденные крошки, пыль и чьи-то волосы. Сегодня была очередь Ринка дежурить в столовой. Его и… Он остановился, не удержавшись от улыбки. Из радиоприемника, который вообще не разрешалось просто так брать, но его все равно брали, звучала песня. Миц, протиравшая столы, пританцовывала в такт музыке и отчаянно-веселому женскому голосу, который пел на иностранном языке «не сдавайтесь, они хотят уничтожить вас, пошли они нахрен, не доставляйте им этого удовольствия». Ринк слышал, как Миц мурлычет себе под нос мелодию. Свет янтарными бликами скользил по ее собранным в пучок волосам. Ринку казалось, что он посреди озера. Бескрайнего теплого озера с зеркально-спокойной гладью, а с ослепительного неба его греет солнце. На горизонте виднелась тучка, но он старался не обращать на нее внимания. Песня затихла, перешла в ничего не значащую болтовню радиоведущих. Миц оглянулась нервно-осторожным движением, и тут же ее глаза расширились, поймав взгляд не успевшего отвернуться Ринка. «Черт!», его пронзил разряд паники. Миц вспыхнула. — И-и-и-и давно ты смотришь? — Ее пальцы комкали тряпку. Ринк чуть не начал высчитывать секунды. — Нет? — предположил он. «Кажется, припев звучал только один раз… или два. Нет, один». Миц немного расслабилась, хоть и все еще нервно провела рукой по волосам. Неожиданно она заявила: — Ну а что, хорошая песня, почему бы не подпеть. И ритм прям для танцев. — Ты так говоришь, как будто я тебя осуждаю. Я тоже подпевал под нее, так что… На лице Миц сверкнула улыбка: видимо, представила. Смущение накатило и на Ринка. — Кстати, ты знаешь, что эта песня посвящена Вбирающим? — проговорил он первое, что пришло в голову. — Ее исполнительница выступает за наши права. Удивление на лице Миц сменилось пониманием: — А ведь текст и правда подходящий. Пожалуй, теперь мне эта песня нравится еще больше. Певица Вбирающая? — Нет, просто за нас. — Ух ты! Надеюсь, ее не гнобят? Ринк неопределенно повел плечами: ему не хотелось об этом говорить. Конечно, ее гнобили. И преследовали. На государственном уровне в том числе. Поэтому людей, поддерживающих Вбирающих, становилось все меньше. «Поэтому Защи предпочитают нас убивать, а не лечить». «Я помню про свое обещание». Ринк постарался прогнать ком в горле, сосредоточившись на бликах в волосах Миц. — А слова песни тебе тоже перевел ПВМ? — спросил он. — Песня… как будто на твоем языке звучала, или что-то другое? — Второе. Я слышала… ну, оригинал, но при этом понимала смысл слов. Как будто в моем мозгу запустились субтитры. — Удобно, — оценил Ринк. Миц с хмыканьем кивнула: — Ага. Если захочешь сделать кавер, можно сразу приступать к обработке перевода, укладке текста, прочим страшным словам… все равно, правда, работы не сильно уменьшится, но хоть что-то. — Кавер? — переспросил Ринк. Всегда, когда Миц смущалась, у нее розовели только одна щека и подбородок. — Перепевку песни. Когда… берешь понравившуюся песню, делаешь свою версию и сам поешь. Ринк слышал о таком. Само слово — нет, либо же он забыл его, но знал пару перепевок. Одна из них была перепевкой недавней песни, ему она не очень сильно нравилась, зато Пеле… — А у вас в каверах переводят песни? Просто я всегда слышал только оригинальный текст. — Ну… как больше нравится. Можно перевести, а можно спеть на языке оригинала, если не хочешь заморачиваться с переводом и адаптацией. Вообще, сделать кавер — не меньшее искусство, — увлекаясь, заговорила Миц, и Ринк растворялся в ее голосе. — Можно сделать другую музыку, спеть немножко по-другому, показать свое видение песни или наоборот, максимально следовать оригиналу. Надо продумать лирику, сохранить все ударения и ритм и при этом сделать перевод максимально близко к изначальному смыслу… — Звучит так, словно ты сама делала каверы. — Э-э, как сказать… — Миц накручивала на палец выбившуюся прядь. — Вообще, мне хотелось бы. Мне нравится музыка, и петь тоже нравится. Я думала над этим до того, как… как Максима не стало. Она больше не говорила про брата с такой болью, как раньше, но в ее глазах мелькнула пустота — та самая, которая смотрела на Ринка в первые дни их знакомства. Ей срезонировала пустота в собственном сердце. «Эй, Ринь…». Отчасти — и ему было стыдно за это — Ринку хотелось вернуться на месяц назад. Пустота, отражавшаяся в глазах Миц, тогда поглощала ее изнутри, заторможенные движения сменялись резкими и суетливыми. Миц была как угасающий огонь, который ярко вспыхивал, прежде чем потухнуть, и тогда она замирала с невидящим взглядом, словно спрашивая всем видом: «Что я здесь делаю? Для чего это все?». Он был рад, очень рад, что эти вопросы мучили Миц все меньше, а ее взгляд все больше теплел. Но месяц назад ему было не… — Мне кажется, у тебя получится. Я ведь слышал, как ты поешь и играешь на гитаре. Щека и подбородок Миц заалели еще сильнее, и, смущенно усмехнувшись, девушка перевела взгляд на тряпку в руке. Провела по столу, смахивая несуществующую пылинку. — Да я не так уж и хорошо… Спасибо. И вообще… — она вдруг посмотрела ему в глаза, — возьму и сочиню музыку к твоим стихам, и у нас будет собственная песня. Холодный дождь полоснул его изнутри. «Пеля, я придумал историю к этому рисунку. Хочешь послушать?». Он усмехнулся в ответ, надеясь, что лицо не выдало его: — Это будет довольно депрессивная песня, не надо. Но спасибо. Тоже. Улыбка Миц потускнела, она с беспокойством смотрела на него. Заметила. — У тебя есть не грустные стихи, из этих негрустных были прям… лиричные… Все хорошо? — Да. — Точно? — Точно. Беспокойство из взгляда Миц не пропало, но настаивать она не стала. Можно ли это назвать взаимоуважением к чужим тайнам? Конечно, тайна Ринка не была Тайной с большой буквы, Тайной Из Другого Мира, которая до сих пор вызывала неоднозначные чувства… но ему не хотелось говорить ни про одну. Не хотелось еще больше чувствовать холодный дождь. — Блин, тряпка высохла, — поменяв тему, пробормотала Миц. — Я мочила тебя пять минут назад, эй… Стоять! Ринк невольно шагнул к ней, хотя уже увидел, в чем дело. Когда Миц наклонилась к ведру с водой, опуская тряпку, из ее кармана выскользнул черный прямоугольник. Телефон. Именно ему предназначался грозный окрик, когда Миц схватила его, не дав упасть. — Все нормально? — Ринк почему-то почувствовал, что должен задать этот вопрос. — Да. — Миц, не поднимаясь с корточек, разглядывала телефон. — Надо менять джинсы, из этих вечно все выскальзывает… Ринк, — вдруг сказала она, резким движением выпрямляясь. В ее глазах горел огонек. — А хочешь сфотографироваться? Предложение, мягко говоря, было неожиданным, но Ринк был не против отвлечься от уборки еще ненадолго. Особенно когда оказалось, что Миц хочет совместную фотографию… Миц вытащила из волос краб, расчесала их пальцами, рассыпав по плечам. Ринк чуть не сказал, что она и без этого… Поток света вместе с ветерком лился на них из окна, очерчивал руку Миц с вытянутым телефоном. С того бока, где она стояла, было теплее. Щелчок камеры застал их через секунду вечности. — Как тебе? — спросила Миц, протягивая телефон. — Мне кажется, нормально получилось. Хотя, если подумать, у меня выражение лица дурацкое, — со смешком добавила она. — По-моему, дурацкое выражение лица как раз у меня. — Хотя Ринк был больше впечатлен качеством фотографии — словно на широкий (очень широкий…) экран телефона положили вырезанный кусочек реальности. Но лицо действительно дурацкое. — Неправда, нормальное у тебя лицо. — Значит, и у тебя. — Сойдемся на этом, — весело фыркнула Миц. Она начала собирать волосы, закручивая их по спирали. Ринк смотрел на отточенные движения рук, наклон шеи и скольжение бликов, и безмятежность в нем боролась с горечью… Почти заколов волосы, Миц нащупала незахваченную прядь и досадливо поморщилась. Спираль начала раскручиваться обратно. — Помочь? — неожиданно для себя предложил Ринк. Миц вскинула на него удивленное лицо, и ее подбородок снова стал розовым. — М… можно. — Она нерешительно протянула ему заколку. — А ты умеешь? — Я Левку так закалывал, — честно сказал Ринк и под ехидной улыбкой Миц запоздало подумал, что, если она начнет подшучивать над Левком по этому поводу, тот его убьет. Попытается. Словом, будет громко возмущаться. — Это было давно и один раз. В общем, доверься профессионалу. Смеясь, Миц отдала ему заколку и повернулась спиной: — Ладно, профессионал, я верю в тебя. Янтарные блики бежали под его пальцами, собирались на боку спирали, когда он осторожно закручивал в нее волосы, теплые от солнца и его рук. Миц во многом не походила на людей из лагеря — отличалась одежда, манера держаться, а еще отличался аромат — свежий, легкий, едва цитрусовый. Мыло и шампунь в лагере пахли не так. В этот аромат примешивался едва заметный запах пота, и на секунду Ринк задумался, не пахнет ли потом от него. А потом — не слишком ли заметно, что он медлит… Он закрутил волосы на затылке Миц, укусил их крабом. Подняв руки, Миц ощупала пучок, провела пальцами по шее, проверяя, не осталось ли свободных прядей. — Спасибо. — Она обернулась, и ее улыбка вдруг оказалась такой близкой. — Пожалуйста. — Голос вдруг изменил ему, и шепот растаял среди света и бежево-деревянных стен. Где-то далеко болтало радио («…если бы Синь существовала? Я бы загадала мир во всем мире, такие вот скромные актуальные запросы. Если нас слушают те, кто собирается ее вызывать — можете передать ей мое желание?..»). Внимание сужалось, отрезая ненужное, оставляя только бескрайнее озеро и отражающееся в нем небо. Миц не отходила. Хотелось сказать ей о своих чувствах. Готовая фраза трепетала в горле. Хотелось шагнуть, и чтобы сверкающее озеро приняло их двоих. Только небо затягивали облака, и гладь воды колыхнули первые капли дождя. «Так будет лучше. Должно быть лучше». Ринк шагнул назад. Миц застыла. Растерянность, обида, злость, разочарование — эти чувства поочередно мелькнули на ее лице. — Я выйду ненадолго. Скоро вернусь и домою пол. — За Ринка словно говорил кто-то другой. Губы Миц превратились в тонкую линию, ее грудь приподнялась от набираемого воздуха. Ринк боялся и хотел, чтобы она на него накричала. Но Миц только едва заметно кивнула. Впрочем, ее взгляд говорил сам за себя. Он преследовал Ринка до самого выхода. Почему его не может преследовать только взгляд? Ринка окружала темнота закрытых глаз. Она успокаивала. Пальцами он перебирал травинки и старался сосредоточиться на ощущениях: жесткие, теплые, тонкие, покалывают кончиками кожу. На висок падают солнечные лучи, потому что виску тепло. Воздух немного жаркий, но ветерок охлаждает тело. Запахи нагретой смолы и горькой искаженной энергии. Спина опирается на стену столовой, стена твердая, была горячей, но постепенно ее температура сравнивается с температурой его тела. …среди темноты Пеля медленно оседала на пол. Блекло-коричневые краски мира резанули по распахнувшимся глазам. — Прекрати! Пожалуйста, прекрати. Проклятое сознание. Оно прекратило, но вместо этого послало картинку из недавнего сна. Ринк уставился вперед. Забор. Деревянный, сплошной. Над забором — шершавые стволы, пушащиеся иголками ветки. Несмотря на жару, Ринк обнял себя руками. Это тоже успокаивало. Глубокое дыхание тоже немного помогало. Он надеялся, что вторая годовщина смерти Пели пройдет легче, чем первая, но напали Защи, и, пока он и его друзья стояли, окруженные ими, Ринк изо всех сил боролся со вспышками прошлого. И со страхом, что все будет так же, как в прошлый раз. Особенно сильно он испытывал это, когда Миц стояла впереди. Эти чувства окончательно захлестнули, когда к ним на помощь пришел отряд из лагеря, и с тех пор он пытался отойти. Перед внутренним взором вновь мелькнула Пеля, и на Ринка вдруг накатила такая апатия, что он задумался, не бросить ли мытье полов и пойти куда-нибудь. На озеро. Лишь бы не к себе. Только то, что тогда бы полы пришлось домывать Миц, удержало его. Миц… все-таки это иронично. Когда месяц назад, на озере, она кричала, что жизнь бессмысленна, он искренне верил в свои слова возражения. Хотелось убедить ее, показать, что хоть близкие люди и умирают, остается то, ради чего стоит продолжать. Что наряду с ужасными вещами существует красота, с плохими чувствами — хорошие, а взамен потери друга ты можешь встретить нового, и он не заменит тебе умершего, но подарит новые хорошие воспоминания. Он перенял эти мысли от Пели, перенял ее роль лидера и поддержки в их дружеском кругу и хотел донести ее философию до Миц. И был рад, что хоть немного перелил в нее свою веру, только, похоже, остальное он расплескал по дороге. «Ринь, смотри! Это пока только набросок… но, мне кажется, эти монстры неплохо впишутся в книгу. То есть, я не говорю, что они обязательно должны быть, просто, если тебе вдруг они понравятся… Я придумала название, только ты не смейся. Обещай. Делай серьезное лицо. Нет, не такое серьезное, когда ты готовишься заржать, нормальное серьезное! Это фивки. Я же просила! Блин!..» Ринк усмехнулся воспоминаниям, и смешок перешел в новый тяжелый вздох. Глаза начало щипать. Да чтоб тебя… Он закрыл их ладонью. Насколько глубокими можно назвать отношения соавторов? Ринк не любил Пелю в романтическом смысле, сама Пеля кидала долгие взгляды на Левка и периодически роняла что-нибудь вроде «нет, какие же у него все-таки уши… мхм, я исключительно как художница говорю». Но у них было нечто большее, чего нет у простых друзей. Собственный выдуманный мир. Их детище, родившееся из рисунка Пели — плывущая в пространстве девушка, и по обеим сторонам от нее видны лица еще двух девушек, веселой и грустной, жизни и смерти. Ринк придумал рассказ, глядя на этот рисунок, и они оба не поняли, в какой момент задумка на рассказ переросла в планы на книгу с возможным продолжением. Пеля рисовала персонажей, и вместе они придумывали сюжет. И потом их задумка потеряла половину себя. Когда месяц назад Ринк, пытаясь отвлечь друзей от убитой Шерги, сказал, что хочет написать книгу, он не стал уточнять, что хочет этого уже два с лишним года. И за все это время продвинулся не дальше нескольких глав, причем только две из них были написаны после смерти Пели. Тонкая бумажная стопка валялась под кроватью, и он не доставал ее даже когда в нем зудило вдохновение. Вместо книги он скармливал ему стихи и маленькие рассказы, многие из которых были посвящены Пеле, в некоторых он даже извинялся перед ней за то, что не продолжает книгу. А когда он все же наклонялся, желая достать стопку, в его голове всплывала одна и та же мысль. «Зачем?» Она все равно будет вполовину хуже. Мир все равно погибает. И если раньше у него получалось держаться и находить в жизни что-то хорошее, в последнее время Ринк чувствовал, что все меньше верит собственным убеждениям. Два нападения Защей и гибель лагерных товарищей все усугубили. Происходило то, что произошло когда-то с Пелей. Она старалась не показывать этого Тлирине и Левку, но рассказала Ринку. «Я стала чаще думать об этом. Что мы не нужны миру. Что зря родились». За день до… Он тоже старался не допускать этих мыслей и тоже сдался им, когда мир стоял на пороге смерти. То есть накануне своей смерти. От окончательного падения в эту пучину его удерживала только Миц, но и тут проклятая надвигающаяся смерть отравила все, потому что из-за нее Ринк и не говорил Миц о своих чувствах. Какой смысл предлагать нечто большее, чем дружба, когда один из них скоро умрет, а другой из-за этого испытает боль? Если Миц так надломила смерть брата… может, ей будет легче, если всех их она до конца будет воспринимать как друзей? А если она не испытывает того же, что и Ринк — зачем отравлять дружбу? Левк, когда Ринк поделился с ним этими размышлениями, назвал его идиотом, но доверять Левку в вопросах отношений с людьми было… опасно. С Тлириной же Ринк не говорил, потому что она сблизилась с Миц. Не хотелось взваливать на Тлирину тайну, которая касается подруги и которую нельзя ей рассказать. Последний тяжелый вздох, словно попытка выдуть изнутри апатию и дождь, согнать в одну кучу остатки сил. Можно ли было сказать, что ему стало лучше? Скорее, чуть менее плохо. Скрепляя остатки сил вместе, Ринк потянулся, напряг и расслабил мышцы в теле. Недомытые полы. Он поднялся на вялые ноги. Угол дома ткнул его в плечо и уплыл назад. И Ринк едва не налетел на девушку. Саккара. Кажется, ее имя звучало так. Щурясь и прикрывая глаза ладонью, она смотрела на солнце Тирри, полыхающее под куполом деревьев. По ее одежде скользили пушистые хвойные тени. Ринку бросилась в глаза странная неподвижность ее тела. Обычно люди, даже когда стояли, переминались с ноги на ногу, или наклоняли голову в разные положения, или покачивались — они шевелились. Все, что выдавало в Саккаре живого человека — едва вздымающиеся от дыхания плечи. Саккара медленно опустила руку и так же медленно повернулась к Ринку. Она казалась очень расслабленной и оттого ленящейся двигаться быстрее. В Ринке плеснула зависть. — Откуда здесь это солнце? — спросила Саккара. Ее речь была такой же медленной, как и движения, почти сонной. Ей не говорили? Обычно новым Вбирающим устраивали экскурсию по лагерю и рассказывали в том числе про солнце. Забыли? Были слишком заняты пленными Защами? — Его создала Тирри, — ответил Ринк. — Ты уже знаешь Тирри? — Саккара наморщила лоб и качнула головой. — Огненная Вбирающая, девочка со светлыми пушистыми волосами… Губы Саккары слегка приоткрылись, ресницы дрогнули. — Так это была она, — едва слышно, будто самой себе, проговорила она. — Значит, ты уже видела ее? — Мы говорили с ней. Она меня успокоила. — Саккара качнула ладонью. Поэтому она такая расслабленная? Или ее движения медленные сами по себе? Почему-то Ринк отметил еще и то, что Саккара не знала имени Тирри, хоть и говорила с ней. — Где Тирри сейчас? — спросил Ринк. Опять на округлом, аккуратно-маленьком лбу Саккары появилась задумчивая складка. Лоб контрастировал с челюстью — массивной и угловатой, казавшейся шире, чем остальное лицо. — Мы были на кладбище, но она ушла раньше меня. Кладбище… снова внутри плеснула холодная вода. Тирри навещала погибших? Может, стоит поговорить с ней? Последние дни она ходила потерянная и грустная, но рассказывать о причинах отказывалась, и Ринк не стал настаивать, но, возможно, стоило? Ринк понял, что рассуждает так же, как Пеля. Он давно знал это, но осознание ударило его в очередной раз. Еще и тот странный вопрос Тирри про любовь… — Деревья, — вытянул его из потока мыслей голос Саккары. — Почему они так изогнуты? Это правда, что их такими сделал мальчик-Вбирающий… я не помню его имя. — Шерит. Да, это он. — Он мертв? — спросила Саккара тем же дежурным тоном. — Да. — Едва-едва обретенное хрупкое спокойствие затрепетало в нем. — И он сделал невидимый вертолет? — Да. Внезапно, закрыв глаза, Саккара опустила голову. Опустились и плечи, словно резкая грусть хозяйки легла на них камнем. Ринк хотел было спросить, что случилось, и тут он услышал ее шепот: — Столько усилий. Ради тех, кто убивает мир. Силы, с таким трудом собранные, рассыпались. Ринк едва заметил, как меняют положение ноги, не давая телу качнуться настолько, чтобы упасть. «Я устала бороться. Почему я не могу исчезнуть или стать обычной? Многих кошмаров бы не было, если бы… меня-Вбирающей не было. Если бы не было нас». Освещенная солнцем фигурка, поднятое к небу лицо. Крепко зажмуренные глаза, сжатые в кулаки руки, прорывающаяся боль из сухих отрывистых фраз. Раньше он бы возмутился. Завел бы спор, преодолевая тихое отчаяние Пели, будто пытаясь убедить ее, а не Тлирину в тот день, или Миц, или Саккару. Раньше… Саккара вновь, заслонившись ладонью, смотрела на солнце, словно недавнего диалога не было. За это и за встревоженный небрежными словами серый водоворот Ринку хотелось накричать на нее, встряхнуть и разрушить спокойное оцепенение ее тела. Вместо этого он ударил по стене. Недостаточно сильно, чтобы выплеснуть злость и отчаяние, потому что если бы он ударил достаточно сильно, ему же пришлось бы заделывать дыру. Даже ударить от души не может… Саккара вздрогнула, скосила на Ринка глаза и вернулась к созерцанию солнца. Хоть какая-то человеческая реакция. Ринк рванулся прочь, пытаясь хотя бы через быструю ходьбу получить спокойствие, сбежать от водоворота и прошлого. Дождь бил внутреннее озеро. Его капли вместе с Ринком опускались на дно. Саккара не обратила на него внимания. …она пряталась за деревом и все слышала. Очередная рана ее душе. И что-то набухало внутри, пыталось прорваться сквозь переплетения решетки, несмотря на боль и нечто большое. На священный ужас. Он вынудил ее застонать из-за себя, и стон почти перешел в крик. Смирись, сказала она себе. Смирись. Сми… Она рванула вперед, под клокотание чего-то, пытающегося сломать прутья клетки внутри нее. Но если она смогла это сделать… значит, она ничего не изменит.