Узы

Она бежала быстро, без оглядки, переполняемая немым ужасом, который действовал подобно допингу. Все тело сотрясалось от приступов паники, сочащихся из самых потаенных уголков рассудка, а дыхание стало настолько сбивчивым и рваным, что, казалось, Гретта сейчас задохнется, окончательно теряя контроль над собой. Камни под подошвой обуви зло впивались в материал, отчего девушка чуть ли не падала, порой подворачивая ноги в зоне щиколоток. Хотелось кричать и плакать навзрыд. Даже не столько, сколько от истиной сущности Брамса, а скорее от пережитого. Сколько же там было смертей? Десятки? Может сотни? Этот дом был настоящей скотобойней, скрывающей за миловидными Хилшерами тонны затхлой крови, неописуемого безумства и полного отчаяния. Гиблое место. Мертвое. Гретта до сих пор слышала огрубевший голос Брамса, бьющийся о её затылок. Он убьет его. Убьет Малкольма, как делал это раньше. С той девочкой, с её бывшим бойфрендом. Или с множеством других невинных людей, которые имели неосторожность просто войти в этот проклятый особняк. Гретта остановилась, понимая, что попросту загоняет себя в тупик, делает огромную ошибку. Поступает опрометчиво. Глупо. Нужно было вернуться. Нужно было закончить то, что она начала несколько недель назад. И сглатывая твёрдый ком, застрявший в горле, девушка тыльной стороной ладони смахивает оставшиеся слёзы, пачкая нежную кожу в бурой грязи. Кажется, что время давно остановилось и эта ночь продолжается безумно долго, чуть ли не бесконечно. Сколько уже прошло часов с тех пор, как она позволила себе лечь спать рядом с куклой? Не меньше семи, как ей казалось. - Брамс! - громкий, но явно нервный крик разнесся по пустым комнатам дома, пропадая в темноте коридора, из которого виднелась приближающаяся мужская фигура. - Я вернулась, Брамс. Я пообещала, что буду заботиться о тебе, и я сделаю это. Он медленно подходит к своей, как ему было сказано родителями, женщине, и хищно нависает над ней, стесняя во всех планах. Он высокий, выше её на голову, и довольно плотно сложенный. За выцветшей и грязной кофтой, изрядно поеденной временем, выглядывают оголенные участки тела, а где-то хорошо виднеются мускулы. Живые, настоящие глаза с какой-то холодной нежностью смотрят на Гретту, и она чувствует, как сердце пропускает удар. Эванс ощущает вновь подкатившую панику, которая действовала на неё как парализующий яд, и пытается всеми силами выйти из оцепенения. Страшно. Но не так, как несколько минут назад. Брамс не шевелится, но и не говорит. Он все так же изучающе рассматривает Гретту, но не смеет до нее дотронуться. Пока что. И Эванс окончательно теряется в этой головоломке, не понимая, что она делает и что собирается сделать Брамс. Она не видит его лица, не знает, какие эмоции его переполняют, чтобы можно было действовать по ситуации, осторожно, не зля его. Лишь эта запачканная кровью фарфоровая маска с детскими чертами. Как у той самой куклы. - Брамс. - сквозь горловой спазм подает голос Гретта, скрывая волнение за строгостью тона. - Пора спать, Брамс. Идём. Пошли скорее. И мужчина слушается, идёт следом за объектом своего обожания прямиком до самой комнаты. Он внимательно наблюдает за тем, как трясущимися руками Гретта стягивает одеяло и призывает его лечь. Но ему не хочется ложиться без неё. Ведь он так долго ждал этого момента, когда сможет видеть ее рядом, так отчётливо и хорошо, а не из щели меж досок, которые он проделал со временем, чтобы следить за жизнью дома. Ждал, когда почувствует запах её мягкой кожи и шелковистых прядей, так отдающих свежестью травы. Ждал, когда сможет наконец трогать её, прикасаться и сходить с ума от этой долгожданной тактильности, которую он представлял себе раз за разом, глядя, как она нежно берет куклу, поправляя выбившиеся волосы. Но Гретта настойчива. И под строгостью карих глаз он позволяет себе прогнуться, но в последний раз. Эванс любяще накрывает его одеялом, но не целует. Почему? Ведь таков уговор. И такова его прихоть. - Поцелуй. - он говорит тем самым детстким голосом, от которого девушке становилось не по себе. - Нет, Брамс, сегодня без поцелуев, в наказание тебе за поведение. Она пытается выпрямиться, но Брамс хватается за хрупкое тело, вновь повторяя просьбу. Он не собирается нарушать правила, которыми Эванс и без того любила пренебрегать. Ещё с самого первого дня, пока мужчине не пришлось принять соответствующие меры. - Поцелуй. И Гретте приходится подчиниться. Она вновь склоняется над Брамсом, с осторожностью касаясь дрожащими губами холодного фарфора, но её по-хозяйски охватывают за лопатки руки мужчины и прижимают к твердому и влажному телу с такой силой, что Гретта теряет равновесие, упираясь коленями в край постели. Брамс тянет девушку к себе, пытаясь почувствовать вкус её губ, но маска, такая родная и ненавистная одновременно, предательски рушит все его планы. Он может лишь ощущать её тепло на своей грудной клетке и горячее учащенной дыхание, обжигающее его шею. Теперь она лежит на нем, испуганная и не в силах шевельнуться в крепких тисках, но он не обидит её. Он пообещал ей, что никогда не причинит зла. Никогда. И не сделает этого по одной простой причине - она его. Навсегда. И он будет оберегать её так, как родители оберегали его куклу. - Брамс... - Гретта говорит тихо, с опаской, и Брамс понимает её тревожность. - Давай не сейчас? Мне хорошо с тобой, но я очень устала и мне нужно...нужно в дамскую комнату. Гретта ищет предлоги, чтобы поскорее убраться из этого места и найти Малкольма, но мужчина не спешит размыкать руки. Какое-то время он молча вглядывался в глаза Эванс, словно обдумывая что-то и сводя, но в конечном итоге расслабил мышцы. - Гретта. - он тянет буквы своим истинным, грубым голосом, и резко хватает приподнявшуюся девушку за запястье. - Ты ведь всегда будешь со мной, Гретта? - Обещаю. Я всегда буду с тобой. Удовлетворённый ответом, Брамс окончательно успокаивается и поворачивается на бок, чувствуя, как по телу тёплым потоком разливается нечто светлое, приятное, доселе не проникающее в его сгнивную душу. Неужели так выглядело его счастье - запуганным, находящемся на грани сумасшествия и безумия? Эванс старалась не думать об этом, выбрасывая все мысли из головы. Сейчас ей было нужно найти Малкольма в этих чертовых коридорах. Она уже мало разбирала, куда бежит, стараясь не сшибать мебель, углами торчащую со всех сторон, и окончательно не упасть на множество осколков, разбросанных на полу. - Малкольм! - голос срывается на хрип и Гретта судорожно сжимает ткань одежды, слыша собственное сердце в давящей на уши тишине. Но никто не откликается. И никого нет на том самом месте, где лежало тело приятеля. Эванс падает на земь, непонимающе глядя в холодный пол. Пахнет трухлявым деревом и плесенью. Что же произошло за те жалкие минуты, пока она бежала? Неужели Брамс избавился от тела, испотрошив его на части? В голове Гретты вспыхнула неприятная картина расчлененного Малкольма. Горло было перерезано, оголяя багровые хрящи, а грудная клетка вспорота. Ребра были переломаны и острыми костяшками торчали из кровоточащей плоти, высвобождая лёгкие и остальные органы. Сердце ещё билось, едва ли, но глаза уже становились стеклянными. Он смотрел так же, как смотрит человек перед смертью; в тот самый миг, когда душа болезненно отрывается от измученного тела. Неописуемая боль. Запредельная боль. Познать эту боль, значит потерять себя, самому сделаться болью, пока её высокая песня звучит в ушах за пределами всяких звуков. Гретта почувствовала приток горячей влаги и не смогла больше сдерживать себя. Она плакала так горько, как и раньше, когда врач с опущенной головой сказал три роковых слова, сломавших Эванс, на куски изрезавших её изнутри. Она плакала точно так же, когда потеряла ребёнка. А потом был удар, резкий и болезненный, отключивший сознание Гретты. Все поплыло перед глазами и убаюкивающая тьма ласково окутала сознание Эванс. Сейчас ей было хорошо.