Узы

Гретта Эванс знала наизусть все то, что произойдет в этот будничный день. Гретта Эванс помнила каждый пункт из расписания. Гретта Эванс не могла не помнить. Дождь практически окончил бить по хрупким стеклам дома, завершая свою вечернюю симфонию тоски. Вода медленно стекала по волосам американки, скатывалась с кончиков и разбивалась о напряженные плечи. Холод пробирал до костей, но она давно перестала ощущать дискомфорт. Все, что оставалось - изо дня в день смотреть вдаль, туда, где извилистая дорога уходит в чащу леса. Туда, где когда-то покоилась дряблая надежда на спокойную, ничем не обремененную жизнь. Разве что преследования ее бывшего дружка могли как-то нарушить ее обыденную жизнь. Но разве это можно было сравнить с тем, что она переживала сейчас? Рука ее машинально поглаживала волосы Брамса, который умиротворенно лежал на скамейке, уткнувшись головой в бедра Эванс. Он сладко дремал, сжимая в кулаке тонкую ткань девичьего платья, пока очередной раскат грома не вывел его из сна. Гретта не вздрогнула. Она уже успела привыкнуть к таким вечерам, когда Брамс тащил ее на улицу - по началу насильно - и заставлял сидеть с ним под открытым небом, наслаждаясь дождевой свежестью. Пыль плотно прибивало к земле, и воздух становился необычайно чистым. Тогда Эванс позволяла себе на какое-то время забыться, мысленно уносясь из этих краев далеко-далеко, туда, где даже не летают птицы. С момента той роковой ночи прошло несколько лет. Немыслимо трудных лет. Ужаснейших лет. Брамс больше не шнырял по потаенным местам дома, не скрывался за куклой. Брамс Хилшер предстал перед ней во всем своем величии, и Гретта поняла, как же далеко все это зашло. Она смогла привыкнуть и к его странному поведению. И это выражалось вовсе не в кровожадных и бесчеловечных намерениях. Брамс вел двойную жизнь. Ничто не мешало ему прыгать из образа ребенка во взрослого и зрелого мужчину и обратно. Но так было не всегда. Вечерами, ближе к ночи, в Хилшере просыпалось его мужское начало, и он беспрепятственно вламывался в комнату Гретты. По началу было больно и мерзко - Брамс не знал, как вести себя с женщинами - и движения его приводили к многочисленным синякам и гематомам на теле Гретты. Он врывался в ее лоно грубо, по животному, и все это походило на какое-то грязное совокупление двух зверей. Однако со временем он стал более человечен по отношению к своему предмету любви и обожания. Конечно это стоило Гретте многих бессонных и слезных ночей, приступов нестерпимой боли и криков отчаяния, но она все же смогла достучаться до этого полоумного мужчины. Так он навещал ее до тех пор, пока не добился своего - безропотного подчинения. Теперь он мог овладевать ею всегда, когда считал это нужным. На кухонном столе, в ванной и гостиной комнатах. Он трахал ее до тех пор, пока Эванс не начинала задыхаться от боли. Да, Брамс любил вгрызаться зубами в ее плечи до кровоподтеков, любил всячески сжимать ее тело с огромной силой. Ему нравилось абсолютное доминирование над американкой, нравилось ощущать себя Богом на ее фоне. А потом, после незащищенного соития, он любил ходить с Греттой в душ. И пока американка стояла перед ним абсолютно нагой, не в силах пошевелиться, он любил бережно обмывать ее тело, растирая мочалкой кожу до кровавых царапин. Он находил это очень привлекательным, даже возбуждающим, и нередко подобная процедура заканчивалась очередным актом насилия. Но Гретта привыкла. Смогла привыкнуть, ведь большего ей не оставалось. Со временем пытка превратилась в нечто обыденное, и порой Эванс начинала получать от этого удовольствие. Или же попросту пыталась себе внушить это? Как бы то ни было, через какое-то время она обнаружила, что цикл прервался. Еще через некоторое время ее начали мучить токсикозы. Но перед всеми этими событиями Брамс наказал ей оборвать все контакты с близкими. "Скажи, что уезжаешь заграницу и начинаешь новую жизнь". Пришлось лгать, дабы уберечь родных от возможной смерти, ведь ей нередко приходилось слушать рассказы о том, как именно маньяк расправится с ее семьей, если она хоть раз осечется. Так и продолжалось ее жалкое существование в золотой клетке. Шофер привозил продукты, когда запасы приближались к отметке "ноль", а большего им было и не нужно. До тех пор, пока не родилось нежеланное дитя. Брамс заставлял читать ее книги о домашних родах, при чем вслух, так, чтобы и самому быть осведомленным в этом процессе. И когда же у Эванс наконец отошли воды и начались схватки, Хилшер безо всякого отвращения помог принять роды. Родился сын, прекрасное и очаровательное дитя, не испорченное жизнью, с наичистейшей душой. Он-то и стал эпицентром всей жизни Гретты, лучиком света в этом царстве теней. В конце концов она смогла полюбить ребенка, даже несмотря на то, что ненавидела его отца. Лесли - так назвала его Гретта - стал ее маленькой отдушиной. Но совсем на короткий срок. Ребенок часто кричал по ночам, будил Брамса, и тот неоднократно вымещал свою злость на американке. "Заткни его наконец!". И бил, бил, бил без разбора. И когда Брамсу осточертело, что все внимание Эванс было сосредоточено на младенце, в нем не на шутку разыгралась ревность. Ночью, когда Гретта наконец уснула, он забрал ребенка. Отнес его на задний двор и закопал заживо. Это была первая ночь, проведенная в абсолютной тишине. И именно это послужило внезапным пробуждением Гретты. "Где мой ребенок? Где он?! Отвечай, ублюдок!". Она колотила его по груди, по лицу и рукам, но тотчас отлетала от сильных ударов. Она захлебывалась в собственных слезах, она задыхалась и билась в истерике, пока Брамс молча наблюдал за ее страданиями. Он забрал последнее, что у нее было. Он оторвал от нее кусок и попросту сожрал его. Он отнял у Гретты сердце, вырвал ее жизнь и растоптал. Брамс уничтожил ту, которую любил той самой животной любовью. В конце не осталось ничего, что хоть как-то могло вселить жизнь в Гретту. Был лишь Брамс, его насилие и настоящее отчаяние, проглотившее ее всю целиком. Она больше никогда не увидит свет за своим окном. Она больше никогда не ощутит тепло солнца. Она больше никогда не будет счастлива в этой жизни. Не будет любить, не будет любима. - Скоро ты снова родишь ребенка, - сонно протягивает Брамс, съеживаясь на скамье. - Но теперь все будет иначе. Уж ты мне поверь. Она бы заплакала, честно. Разрыдалась и молила Господа о том, чтобы он поскорее прекратил ее мучения. Но слезы давно высохли, а на их место пришло абсолютное равнодушие. Эванс закрывает глаза, прекращая гладить Хилшера по волосам. - Да, любовь моя. Как скажешь.