Узы

Это было куда труднее, чем Гретта могла себе представить. Тело Малкольма было достаточно тяжелой ношей, которую ей следовало перетащить в подвал этого дома. Единственное, что ей облегчало работу - Брамс подготовил все необходимое для подобного ритуала. Освещение было скудным, более того, его и вовсе практически не было. Тусклая лампа, время от времени мерцающая в мраке помещения, была единственным источником света. Но и ее было достаточно для того, чтобы без особых усилий можно было разглядеть человеческое тело. Стаскивая Олсона по лестнице, Гретта несколько раз соскальзывала со ступенек, падая на колени и раздирая их до крови. Царапины неприятно щипали от постоянного натягивания кожи во время ходьбы, но внутренняя паника попросту заглушала любой приступ боли. Все это походило на дешевый фильм ужасов, глупый сон или галлюцинации, но никак не состыковывалось с реальностью происходящего. Все это было слишком...слишком неправдоподобно. И все же спустя некоторое время неудачных попыток спустить Малкольма, американка добилась желаемого. Пахло прогнившими досками и сыростью. По стенам расползался плесневый грибок, а с потолка в некоторых местах сочилась вода, падая и разбиваясь о каменный пол, тем самым нарушая мертвую тишину этого места. Здесь все пропахло смертью. - Так, дружок, потерпи еще немного, - запыханная, с дрожащими от напряжения руками, Гретта приволочила тело Олсона к подобию операционного стола. - Давай, еще совсем чуть-чуть... Она подхватила юношу за подмышки, поднимая верхнюю часть тела над землей, до тех пор, пока не смогла затащить его на стол. Закинув свисающие ноги на холодное железо, Эванс закатала рукава и нижние части джинс таким образом, чтобы можно было без проблем зафиксировать кожаные ремни на кистях и щиколотках Малкольма. Когда же кожа неприятно заскрипела, а давление было достаточным, чтобы материал намертво спился в кожу, Гретта облегченно выдохнула и отошла от рокового места на шаг назад. Рядом со столом, на подобие какой-то тумбочки, лежали некоторые инструменты. Скальпель, ножи, отвертки. Инструменты, предназначенные для колки льда или камня - молоточек и прилагающаяся к нему стамеска. Пилы, бритвы, даже баночка с кислотой - все это также прилагалось к комплекту. И сейчас, глядя на развернувшуюся картину, американка замешкалась. Что она должна делать? С чего она должна начать? И почему, черт возьми, она вообще должна такое сотворить? Это предназначение? Или долг? Или может такова ее судьба, ее ноша - забраться в кровавую, выпотрошенную шкуру зверя и засесть в ней, чувствуя, как теплая влага окутывает ее тело, согревая и расслабляя, а запах внутренностей заставляет желудок свернуться от непривычки в тугой узел? Все это коробило ее еще больше. - Не останавливайся. Голос раздался где-то сбоку, в самом темном углу помещения. Гретта обернулась на звук, но во мраке подвала смогла разглядеть лишь плохо очерченный мужской силуэт - высокий, плотно сложенный. Он стоял, видимо, оперевшись о стену, и внимательно наблюдал за ее действиями. В руках его отблесками виднелось лезвие, которое Брамс держал на готове. Грудная клетка его тяжело вздымалась и это было видно по тому, как его плечи то приподнимаются, то опускаются обратно. Его дыхание слегка сбилось и было тяжелым, словно он сдерживал себя. - Начинай. От детского голоса ничего не осталось. Это был грубый, властный, с долей хрипотцы мужской голос, который пробирал американку до костей. Она знала, что он смотрел на нее, выжидающе и покорно, и под натиском такого тяжелого взгляда ее конечности начинали неметь. Страх, засевший в глубине подсознания, где-то там, в черноте пустоты, начинал постепенно воспламеняться. И что-то на уровне инстинктов било тревогу. Оно проносилось в самый центр мозга, посылая панические импульсы и словно крича "Убегай! Беги отсюда так далеко, как это только возможно!". Но бежать было некуда. Единственный выход отсюда - лестницу - перекрывал Брамс, стоявший неподалеку от нее. У Гретты пересохло во рту. Складной нож, который она все еще держала при себе, спрятав тот в бюстгалтер, плавно вынырнул из ее декольте. Ей хватило одного резкого взмаха, чтобы оголить острие, и одного робкого шага, чтобы встать рядом с Малкольмом. - Режь одежду. - снова этот приказной ступорящий тон. - Прости, Малкольм, - Гретта шептала слова извинения, медленно разрезая ткань кофты, начиная от горла и заканчивая в районе таза. - Прости меня, прости за все...но так нужно, так нужно... Когда же материал перестал трещать под лезвием, девушка откинула в стороны части кофты, оголив тело юноши, и непонимающе уставилась на него. - Я...я не могу... Она обращалась не столько к Брамсу, сколько к самой себе. Ее руки дрожали настолько сильно, что было удивительно, как это нож еще не выпал меж пальцев. Ее всю сотрясало от помутненного осознания происходящего. В глазах расплывалось, голова начинала кружиться. Она теряла осознание действительности и плохо понимала, что ее окружало и что она должна сделать. Пока вдруг мужчина не прижался своим телом к ее спине. В легкие ударил запах пота и что-то хвойное, лесное. Его рука с необъяснимой нежностью обхватила руку Гретты, закрепляясь на тыльной стороне ладони таким образом, чтобы можно было усмирить дрожь, охватившую Эванс. Второй рукой он приобнял ту за талию, вплотную прижимая к себе так сильно, что девушке стало тяжело дышать. Но нож он выпускать не спешил, лишь отвел лезвие в сторону. - Смотри и запоминай. - он шептал ей на ухо, а фарфоровая маска неприятным холодком задевала кожу шеи. Ее покрыло мурашками. Взяв власть над телом Эванс, Брамс, едва надавливая на острие, провел ножом по телу Малкольма, начиная от солнечного сплетения и заканчивая низом живота. Затем проделал то же самое, но уже под ребрами и в горизонтальном направлении, визуально разделяя его тело на четыре части. Гретта видела, как за холодным оружием следовали белые полосы, которые тут же исчезали с тела. А потом, вернувшись лезвием к точке, где пересекались линии, он внезапно надавил на руку Гретты так, что под напором кончик ножа плавно вошел в кожу, исчезая в теле и выпуская наружу багровую жижу. Эванс стало плохо. Тело Малкольма содрогнулось, и он очнулся, скованный от болевого ощущения. Юноша не сразу понял, что произошло, но режущая боль в области груди быстро привела его в сознание. А потом было лицо Гретты, растерянное, с долей сочувствия, и рука, вонзившая нож в его тело. Ее губы дрожали, как и пальцы, а сама девушка не могла проронить ни слова под натиском ошеломленных глаз Малкольма. - Гретта? - он сощурился, поскольку от внезапного вопроса ее рука дрогнула, делая небольшой надрез чуть глубже. - Блять! Что ты делаешь?! Олсон попытался вскочить, но его тут же потерпел фиаско - кожаный материал на запястьях и щиколотках отвратительно заскрипел, лишая всякой возможности совершить побег, а острие в ране лишь крутанулось, обжигая все нервные окончания. Он взвыл. Все еще недоумевая, пытаясь не обращать внимания на боль, он посмотрел на свои руки, а затем вновь перевел взгляд на девушку. В этом мрачном подвале они находились вдвоем. И Гретта не сразу поняла, что Брамс решил покинуть ее в этот момент. - Что ты делаешь? Гретта? Убери этот чертов нож! - Малкольм скорее молил, чем просил ее. - Гретта! Не слушай этого больного ублюдка! Развяжи меня скорее! Гретта?!... Но она молчала, все еще не решаясь что-либо сказать. В голове была сплошная каша, которую было невозможно расхлебать. Гретта смотрела на мученическое лицо Малкольма, на то, как он кривится от боли, и ее собственные ноги начинало подкашивать. - Я... - она выдернула нож, продолжая смотреть на юношу. - Я...прости...я... Раздался звонкий грохот. Это упал окровавленный нож, отскочив от каменного пола. - Прости... - она уже шептала, прижимая руки ко рту и едва сдерживая истерику. Эванс просто развернулась, она пыталась бежать отсюда, не обращая внимания на крики Малкольма, который дергался на столе, пытаясь высвободиться. - Даже не вздумай. Грубый голос раздался прямо перед ней, у самой лестницы, и в ту же секунду тяжелая ладонь с сильным размахом ударилась о ее лицо так, что американку сбило с ног. Обжигающая пощечина отозвалась приливом крови к лицу, и Гретту затрясло. Брамс же не стал любезничать. Подойдя к девушке, он резким движением поднял ту на ноги, ухватив за плечо такой мертвой хваткой, что у Эванс непременно останется гематома, и подтянул ее к своему лицу. Даже в этом полумраке Гретта видела, как начинали звереть его глаза, как блики от света лампы меркли в зеркале его души. Или хотя бы там, что от нее могло оставаться. Его рука плавно переползла на ее горло, медленно смыкая пальцы на тонкой шее, и Гретта начала чувствовать, как ее собственное тело задыхалось. Мускулы охватила невероятная тяжесть, сковывающая и давящая. Эванс не могла дышать, и от страха ее руки сами собой легки на пальцы мужчины, так тщетно пытаясь разомкнуть путы. - Мне больно смотреть, как ты умираешь в моих руках, - процедил он сквозь зубы, сдавливая шею еще сильнее, но не переходя ту самую тонкую грань. - Но еще одна подобная выходка, и ты окажешься на этом блядском столе вместе с ним! Мужчина небрежно оттолкнул Гретту от себя, без всякого сожаления глядя на то, как она кашляла и жадно хватала воздух ртом. И пока американка приходила в себя, Брамс развернулся и направился к притихшему Малкольму. Молча, не выказав ни единой эмоции, он поднял со стола стамеску и молоток, которые тут же поднес ко рту мужчины. - Пошел к черту, ебаный ублюдок! - Малкольм кричал, переполняемый ненавистью и животной паникой. - Чтоб ты сдох! Сдох! Сгорел к хуям! Сгнил в собственных отбросах! Ненавижу! Он дергался, постоянно брыкался и вертел головой, поэтому Брамсу было проблематично зафиксировать стамеску у зуб Олсона. В конечном итоге мужчина не выдержал, и ему пришлось так же закрепить голову Малкольма ремнями, как это делала Гретта некоторое время назад с его конечностями. - Иди сюда. Быстро. Брамсу не пришлось повторяться дважды - Гретта повиновалась бесприкословно. Она встала напротив Брамса, с другой стороны стола, и сердце ее вот-вот норовило вырваться из-за ребер. Она уже давно не понимала, что делала. И если какое-то время назад она была переполнена решимости, то сейчас в ее душе что-то переклинило, высвобождая жалость. Жалость и гнетущее чувство собственной беспомощности. Тем временем мужчина внимательно оглядел свою пассию, после чего вернулся к исходному делу. - Гретта, черт возьми, очнись! Что он сделал с тобой?! Что ты, мать твою, делаешь?! Очнись блять! Очнись! - Олсон уже начинал задыхаться, ему было страшно. Он боялся умереть. - От тебя слишком много шума, - спокойно произнес мужчина, фиксируя стамеску у губ Малкольма. - Пора немного помолчать... Стук. Гретта взрогнула, и по подвалу пронесся нечеловеческий крик. Брамс пробил верхнюю губу Малкольма насквозь, выбив три зуба - два верхних и один нижний. Кровь хлынула из его рта ручьем. Он кричал, кричал настолько невыносимо, что у Эванс сработал рвотный рефлекс - ее вывернуло наизнанку от увиденного. Малкольм захлебывался собственной кровью, и кричать становилось трудно. Болевой шок пронесся до самого мозга, посылая обратно поток немыслимой боли, неописуемого страдания. Челюсть свело, и все, что мог делать Олсон - стонать из последних сил, выплевывая наружу зубы и кровавую жижу. Десны разорвало. - Ты, - он отбросил инструменты на столик, а затем посмотрел на девушку. - Больше я показывать не стану. Продолжай. Гретта плакала, вытирая губы, старалась не проститься с сознанием изо всех последних сил. Глухой булькающий звук лишь в очередной раз подзывал тошноту к горлу. Она видела, как струи крови лились изо рта юноши, стекая по горлу к ключицам, затем на стол. Глаза Малкольма стали мутными от ужаса и страданий, он уже не видел, что происходило, не слышал абсолютно ничего. Дрожащими руками Гретта дотянулась до ножа, и попросту не знала, что делать. Более того, ее охватил страх. Тело отказывалось слушаться. - Можешь начать с головы. - дал ей наводку Брамс, чуть ли не рыча. Гретта повиновалась ему. Приставив острие ножа к нижней части подбородка, к мягким тканям, она замерла. - Давай... - американка шептала самой себе под нос указания, стараясь совладать с телом. - Давай, давай, давай... - Сейчас! - мужчина взвыл. И от испуга рука сама дернулась, вонзая лезвие и пробивая нижнюю часть челюсти насквозь, так, что кончик ножа вышел уже во рту Олсона, насквозь прорезая язык. Пронеслось глухое мычание - рот Малкольма был полностью залит кровью, и он начал попросту захлебываться. Брамс среагировал моментально - быстро расстегнув замки и высвободив голову Олсона, он повернул ее на бок, и жижа начала стекать из него на стол, омывая собственное лицо алым. К этому моменту Эванс уже успела вытащить нож. Кровь шла отовсюду - изо рта, из пробитой раны. Олсон начинал терять сознание, но и к этому Брамс был готов - он время от времени подносил к его носу нашатырь, и Олсон продолжал мучиться от нечеловеческих пыток. - Уже лучше. Теперь можешь переходить к самому интересному. Тело. Вновь и вновь утирая лицо от слез, пачкая его кровью, Гретта опустилась чуть ниже. Она больше не могла этого терпеть, но и деваться было уже некуда. По указкам мужчины, она аккуратно вошла в кожу Малкольма лезвием, вздрагивая от его резких телодвижений и стонов, и начала очерчивать те самые пересекающиеся линии. Но поскольку первый ее раз был не совсем удачным - нож так и не достиг той глубины, чтобы можно было свободно отодвинуть кожу, высвобождая органы, ей пришлось повторять процессию, лишь усугубляя состояние Малкольма, разрезая по новой все те же кровоточащие раны. В конце концов в Малкольме не осталось ничего. Ни страха, ни ужаса. Лишь боль. Тонкая спираль боли, которая все раскручивалась и раскручивалась, пока уж совсем не превратилась в тонкую нить. Запредельная боль. Познать эту боль - значит самому сделаться болью, быть унесенным этой болью, пока ее тонкая мелодия звучит у тебя в ушах. Малкольм скончался до того, как Гретта закончила дело. Еще какое-то время она в немом ужасе смотрела на развернувшуюся картину, на собственные окровавленные руки. Но ее отвлек шум, раздавшийся напротив - Брамс смотрел на нее в упор. На нем уже не было маски, и Эванс отчетливо запомнила обезображенное лицо, в ожогах и рубцах. Она не выдержала и беспамятно упала на пол. Было холодно. И мерзко. Она уповала на то, чтобы ее сердце не выдержало и остановило свой ход. Навсегда.