Идеальное чапчхэ

      Рёв второго будильника вырвал Юнги из глубокого, но беспокойного сна. Он попытался нащупать телефон на тумбочке, но не нашёл. С тяжёлым стоном постарался спихнуть с ног тело, мёртвым грузом лежащее на коленях, — благодаря Чонгуку он ничего не чувствовал, — и наконец же нашёл жужжащее устройство погребённым под слоем смятых листов.       — У тебя дома нет? — спросил он, ткнув наглеца в плечо.       Ответа не последовало.       Он должен был знать, что так всё и кончится. Ты позволяешь чему-то случиться единожды — и вот уже все думают, будто это навсегда. Юнги выключил звонок, злобно зыркнул на лохматую макушку храпящего Чонгука и настрочил Джину несколько гневных сообщений. Джин ответил почти сразу.       Он снова там?       Вопрос в том, когда он свалит отсюда?       Он привязался к тебе.       Преуменьшение года. Юнги потёр усталые, заспанные глаза и предпринял вторую попытку скинуть Чонгука. Наконец ему удалось избавиться от ноши, с тяжёлым вздохом оттолкнув парня к стене.       Встретимся на балконе. Срочно.       Джин был полностью одет и, очевидно, давно начал продуктивный день в идеально отутюженных брюках-чинос и элегантном полосатом свитере. Юнги даже зубы не почистил. Он широко зевнул, прежде чем задать тот же вопрос:       — У него дома нет?       — Есть, — признался Джин. — Только ему там не нравится. Сложно объяснить.       «Как всегда», — горько подумал Юнги.       — Я не искал сожителя.       — Думаю, опять что-то с отцом случилось, — вздохнул Джин. Он задумчиво посмотрел на Юнги, прикусив нижнюю губу. — Я немного удивлён, обычно он приходил ко мне, если возникали проблемы с роднёй.       — Так какого хера он тогда занял половину моей кровати, а?       Джин резко вскинул брови.       — Он спал в твоей кровати?       «Значит, это не в первый раз», — ворчливо отметил Юнги.       — Он должен был спать на полу, но, когда я проснулся, лежал у меня в кровати, придавив своей башкой. Я едва жив.       — Ты разрешишь ему задержаться?       — Что?       — Оставишь его, — ответил Джин.       — У меня есть выбор? Если дома такие сложности, может, ему лучше остаться?       Ему тоже когда-то было восемнадцать, так что не понаслышке знал, каково быть на ножах с собственной семьёй. Не то что бы Юнги был экспертом, но иногда определённая дистанция делает жизнь для всех проще. Джин смотрел на него исподлобья внимательно, как и обычно: казалось, будто он собирается сказать что-то слишком личное. Юнги не был уверен, как сменить тему, не солгав.       Вместо этого Джин начал медленно:       — Он очень молод. И может не понять некоторые вещи.       Юнги открыл рот, чтобы возразить, мол, всё Чонгук понимает, а ещё ему, Юнги, надоело смотреть на его личико, стоит обернуться, и вообще ему плевать. Но Джин не дал высказать волнения.       — Я не знаю, почему он не приходит ко мне.       Юнги посмотрел недоверчиво.       — А ты что, ревнуешь?       — Конечно нет, — Джин уставился вниз, на улицу, но что-то странное, обеспокоенное появилось во взгляде. Наконец он сказал:       — Думаю, ты прав. У тебя нет выбора.       ---       Что-то осталось в воздухе после того разговора на балконе, волнующее, раздирающее, как зуд на шее, который уходить не собирался. Он не мог понять, что именно его волнует, кроме постоянного присутствия Чонгука в тесной квартире, но это уже стало данностью. Беспокойство переросло в отвратительное настроение, которое сохранялось в течение нескольких дней, как худшая в мире мигрень, делающая из тебя замкнутого и озлобленного матерщинника, что даже Намджун не мог этого больше терпеть.       Джин вёл себя странно. Если бы Юнги мог назвать это одним словом… это было бы сдержанность. Отвлечение. Может, он чувствовал себя нехорошо или у него опять возникли проблемы с готовкой. Последнее было маловероятно: застрянь он с каким-то одним блюдом, Юнги первым бы узнал о его неудаче. Подопытный кролик и всё такое. Он пытался нечаянно выяснить, что происходит, отправляя сообщения — поймать Джина было сложно. Ответы были уклончивы, и настроение Юнги стало ещё хуже, когда и они свелись к нехарактерным однострочным отмазкам. Какого хрена происходит?       В конце концов, он поймал Джина, возвращающегося домой днём. Узнаваемый звук шагов вытащил Юнги из собственной квартиры медленно, непринуждённо, будто он не караулил Кима в засаде несколько дней. Увидев Джина — редкое явление в эти дни, — он почувствовал себя непривычно нетерпеливым и недовольным. Два чувства боролись в груди, пока он пытался придумать, что сказать.       — Ты вернулся, — наконец озвучил он.       — А ты уходишь.       Это не было вопросом. Скорее, заявление. Как будто Джин хотел, чтобы Юнги на самом деле ушёл.       Он проигнорировал, как в животе всё перевернулось, и сказал небрежно, словно это на самом деле не имело значения:       — Давно не видел тебя.       — Нашёл много новых рецептов, — ответил Джин, рассеяно скользнув в карман за ключами.       — Я тоже был занят, — поспешно добавил Юнги, только чтоб Джин знал, что он не ждал, когда у того появится свободное время, позвать его, Юнги, для дегустации кулинарных опытов Джина или другое подобное дерьмо. — Нет покоя нечестивым.       Возникла пауза, и Джин вставил ключ в замок.       — Видел Чонгука внизу в вестибюле. Он получает твою почту.       Видя, как у малыша не получается быть независимым, хотя он постоянно кричал об обратном, Юнги посчитал нужным пристроить блуждающего котёнка к делу. Потому он отправил Чонгука за почтой, ведь выполнять подобные поручения для него было слишком хлопотно. Обожание парнишки было подобно живительному бальзаму для его изголодавшегося эго, хотя под дулом пистолета он бы не признался в подобной «низости».       — Не могу брать с него аренду.       «Ты убьёшь меня, если я попытаюсь».       — Кое-что получше.       Юнги промолчал, пытаясь придумать, как ещё продлить разговор. Он поселил Чонгука только из-за жалоб на трудную ситуацию с родственниками…       — Что у него с семьёй? Он ни черта не говорит мне.       Джин принялся дёргать брелок — пара серебряных кубиков на цепочке.       — Я не имею права рассказывать о нём.       — Хорошо. Я сам узнаю рано или поздно. Если б мне не было его жаль, я б его выгнал.       — Тебе его жаль?       — Вопреки распространённому мнению, у меня, блядь, есть совесть, — Юнги был раздражён. Если он закончит на улице, это будет на моей совести.       — Он не дойдёт до такого, — благосклонно заявил Джин. — Он знает, что делать и пойдёт ко мне.       Что-то в тоне Джина — тонкий, едва уловимый подтекст, словно всё в этом мире очевидно и его дом укроет беглеца лучше любой гавани — бессмысленно раздражало Юнги. Он чувствовал себя оскорблённым, будто и не было прежней дружбы. Он сделал достаточно, чтоб ему уделяли внимание и не оскорбляли честь. Более того, теперь отношение Джина словно говорило, что… Юнги заколебал его.       «Спокойно», — мысленно бормотал он.       — Ну, к тебе он не идёт, значит, получает от меня что-то, чего у тебя нет.       — Как это понимать? — Джин убрал руку с двери и повернулся к Юнги должным образом впервые с начала разговора. Он выглядел раздражённым, и это, твою мать, не имело смысла. Если кто и имел право злиться, то это Юнги. — Что происходит?       — Это ты мне скажи, — ответил он. — На что ты так злишься? Я был мил и добр — ты должен быть счастлив!       Он помалкивал, старался держаться подальше, и всё это ради него! Если бы не очевидные братские (отцовские? материнские? да хер знает какие) отношения с Чонгуком, Юнги сказал бы давным-давно, как его это заебало. Единичная ночь на диване — одно дело, незаконное заселение на долгий срок — другое. Черта с два!       — Неужели это всё?       — Что?       — Это всё было по доброте душевной? — Джину хватило мужества посмотреть скептически. — Позволю ему остаться с тобой. Позволю ему быть прилипчивым. Ты никогда не терпел такие вещи, ни от кого б не стал терпеть. А когда дело доходит до Чонгука, ты делаешь поблажки.       — Извини?       — Он особенный.       Какого хера?       — Он… блядь, он не особенный. Я не делал ему ничего особенного!       — Он видит всё иначе, — натянуто ответил Джин.       — Как?       — Он неравнодушен к тебе, — медленно произнёс Джин. — Ты знаешь, что он делает. И если ты продолжишь так себя вести, он подумает, что тебе не всё равно. Точно так же, как и ему.       Юнги не мог поверить ушам.       — Ты шутишь, правда?       На недоверчивый взгляд Джин ответил каменной непроницаемостью.       — Это кажется смешным?       — Ни хера не смешно.       — Тогда что? — резко спросил Джин. — Если ты его не водишь за нос, то отвечаешь взаимностью…       «Какого хера?»       — Блядь, не будь идиотом, — Юнги не верил. — Меня это не волнует, ему восемнадцать, просто ребёнок. Он ни хера не понимает…       — Верно, — жёстко прервал Джин. — Раз он ребёнок, то его чувства ничего не значат.       — Я не это имел в виду…       — Именно это.       — Не перевирай.       — Тогда хоть раз не веди себя как мудак!       Порыв чистого, горячего гнева захлестнул Юнги. Он пришёл в ярость. Да, он был мудаком, он знал это, и в девяти случаев из десяти не отрицал. Но слышать такое от человека, который был чертовски правильным и знал его — это полнейшая херня.       — Ты ебучий лицемер, — начал он, взбешённый.       — Это ты лицемер, — перебил Джин, заливаясь краской. Редко его можно было увидеть расстроенным, ещё реже — сердитым. Юнги на мгновение застыл. — Знаешь, в чём твоя проблема?       — Что?       — Ты никогда не даёшь никому и шанса, не так ли? Ты всегда так занят, будто тебя ничего не волнует, но на самом деле тебе мешает этот жалкий комплекс неполноценности.       — Ты, блядь, не имеешь и малейшего понятия, о чём говоришь…       — О, я знаю, о чём говорю! — его голос повысился и задрожал. — Ты не замечаешь самой сути многих вещей. Ты постоянно полагаешь, будто люди ничего не ожидают от тебя, а когда они…       Лифт звякнул, словно это была чёртова сцена в драме. Двери открылись, и блядский, чёрт бы его побрал, Чонгук выскочил в коридор.       — Привет, ребята!       При виде друзей он оживился, находясь в блаженном неведении, что именно он является предметом спора. Он, казалось, не замечал ни агрессивного напряжения между старшими, ни того, что Джин и Юнги не поздоровались в ответ.       — Поговорим об этом позже, — быстро сник Джин.       — Нет, блядь, мы поговорим об этом сейчас, — Юнги схватил его за руку, Джин дёрнулся, но Мин не спешил отпускать. Джин потянул сильнее, вырываясь из захвата, но с силой ударился в собственную дверь локтем с громким, болезненным стуком.       Чонгук, кажется, только сейчас заметил проблему.       — Ты в порядке?       — В полном порядке, — Джин потёр локоть, отмахиваясь от беспокойного Чонгука.       Тот нервно дёрнул лямки рюкзака, загнанно оглянулся на Джина и Юнги — счастливая улыбка исчезла.       — Всё… в порядке?       — Всё прекрасно. Не задерживайся допоздна, — без лишних слов закончил Джин, открывая дверь домой.       Юнги сделал то же самое.       ---       На следующий день Намджун потребовал объяснений.       — Что, чёрт возьми, происходит?       — Ничего, — его голос был скрипучим от жажды и долгого молчания. — Двинься.       Он обогнул друга и вошёл в ванну — Намджун последовал за ним.       — Выйди. Тут ебучий потоп.       — Что с тобой? Выглядишь злым.       — Я в порядке.       — Что случилось? Вы, парни, подрались, верно? Должно быть, плохо дело. У Джина тоже весь день настроение поганое.       Блядская лужа, чтоб тебя.       — Пошли, — сказал Намджун, опуская руку другу на плечо. — Давай. Что бы ты ни сделал, просто извинись. Он простит тебя.       Юнги взорвался.       — Да какого хера я должен извиняться?       Джун убрал руку, опешив.       — Я просто…       — Ты просто предположил, — сказал Юнги, свирепея.       Чувство несправедливости мучило его, как беспощадный паразит. Он сделал доброе дело ребёнку, которого едва знал, и внезапно оказался мудаком? Он не пользовался Чонгуком, дело было вовсе в другом, но Джин оказался самой большой задницей во всём мире и не верил истине.       — Конечно, блядь, это моя вина! Конечно. Я всегда лажаю, я во всём виноват, а Джин никогда, нихуяшеньки неправильного в жизни не сделал.       — Эй, чувак, я просто…       — Бля, да просто оставь меня в покое, хорошо? Это не твоя забота, так что просто оставь меня, чёрт возьми!       — Ладно, ладно. Прекрасно, — Намджун поднял руки, капитулируя. — Это твоё дело. Я просто хотел помочь, потому что вы оба выглядите очень несчастными, но, если ты действительного того хочешь, я лезть не буду.       Он развернулся на пятках и вышел, подняв средний палец на прощание.       Юнги выругался и грохнул кулаком раковину достаточно сильно, чтобы причинить боль.       ---       Юнги не покидал квартиру два дня.       Его не оставляли в покое всё это время. Чонгук неоднократно стучался в дверь, но ему сказали отъебаться. В итоге до него дошёл смысл сказанного, и парень больше не приходил. С Намджуном было труднее, а Тэ продолжал слать грустные смайлики, но Юнги сумел игнорировать их обоих.       Наконец он покинул свою берлогу, чтобы пойти на работу и отгородиться ото всех, кто его окружал. Казалось, даже миссис Ким не решалась поговорить с ним. Нездоровая радость охватывала его при виде напуганных людей. Хотелось, чтоб его боялись, хотелось, чтоб его не трогали. Краем глаза он заметил Чонгука, притаившегося у входа в магазин. Но ребёнок не вошёл. Что-то похожее на ненависть клокотало внутри, и в этот раз он не пытался подавить чувств.       В конце концов, всё это дерьмо началось из-за Чонгука.       Нет. Это не так. Во всём виноват Джин.       Джин, который должен всё понимать лучше. Джин, который должен быть спокойным и по-глупому серьёзным, а не изображать из себя своевольную суку, смотрящую на мир свысока и говорящую всякую херь, как последний мудак, про комплекс неполноценности. Это был не тот Джин, которого он считал другом, Джин, который ему нравился даже при том, что, ну…       Намджун оставил ёмкое, полное мата, сообщение на голосовой почте — Юнги удалил его, не дослушав.       Прошла ещё неделя. Кажется, у него не осталось ни одного друга, но подобное упущение не волновало. Он получил ещё одно голосовое сообщение, пока размышлял на балконе о жизни, на этот раз длиннее, злее и требовательнее.       — Когда всё это закончится, ты встанешь на колени и извинишься перед Чонгуком за то, что ты самый херовый человек во всём мире, — раздался голос. — Я ожидаю, как ты будешь пресмыкаться, заискивать и унижаться. Как ты попросишь прощения у меня, Тэ и Джина, и у всех в пределах десяти километров, всех, кому приходилось мириться с твоим дерьмовым поведением за последний месяц…       Он собирался выключить и удалить сообщение, но слова Намджуна заставили остановиться.       — Серьёзно. Понятия не имею, что произошло, но это должно прекратиться. Джин сломлен, он потерял уверенность, запал, вдохновение, а ты знаешь, как это опасно для повара. Он действительно поранился на прошлой неделе, мы возили его в больницу, чтобы наложить швы…       Юнги не слышал продолжения сквозь глухой рёв в ушах.       ---       Юнги сделал кое-что действительно очень, очень, очень глупое.       Он перелез через этот ебучий барьер, спрыгнул на балкон Джина и постучал кулаком в стеклянную дверь, вглядываясь в отвратительно чистую квартиру соседа. Он не остановился, пока не прибежал шокированный Джин.       — Ты ума лишился?       — Впусти меня.       — Да что с тобой? Ты мог упасть…       Юнги ударил ладонью по стеклу так сильно, что оно боязливо задребезжало.       — Впусти меня!       Джин открыл дверь.       Задыхаясь, Юнги обыскал его сверху донизу на предмет ран и других повреждений, и не обнаружил ничего смертельного, за исключением повязки на большом пальце левой руки. Он не выглядел израненным ни физически, ни психологически, ни как-либо ещё. Его обманули. Когда он достанет Намджуна, даже родная мать не опознает труп этого придурка.       Джин уставился на него, ошибочно приняв панику за что-то другое. Низким голосом он спросил:       — Что ты хочешь, Юнги?       Он был похож на лесное существо мира Дисней, стоя так близко; летний вечерний свет озарял его прекрасный профиль, освещал это идеальное лицо, которое Юнги и ненавидел, и любил, и просто… блядь.       Блядь, блядь, блядь.       — Ты рисковал жизнью, чтобы прийти сюда, — сказал Джин, снова нарушая тишину. Юнги не знал точно, был он саркастичен или серьёзен — спокойный тон не выдавал эмоций. — Так говори. Что это, Юнги?       Он, блядь, ни черта не знал.       — Я просто устал от этого дерьма. Я даже не знаю, почему мы поссорились, и меня достало, что все лезут в мои дела, просят прийти сюда и разобраться с тобой, — он поднял руки, сдаваясь, живот жалобно скрутило. — Так вот, я готов встать на колени, как перед ебучим алтарём, и вымаливать прощение. Я не пытался трахнуть Чонгука. Он полностью твой. Я прощён, Ваше Высочество?       Это были самые неправильные слова. Более ужасающего выражение лица Юнги никогда не видел у Джина.       — Просто иди, Юнги.       Он хотел, но ноги будто приросли к полу.       — Я должен спрыгнуть с балкона?       — Ты такой мудак, не знаю, почему я беспокоюсь…       — Это чёртова загадка и для меня, — перебил Юнги. На этот раз он мог двигать ногами и удостоверился, что по пути опрокинул сушку для полотенец, потому что именно так поступают придурки. — Я заебался. Мы заебались. Иди на хуй. Пока.       Он захлопнул дверь с такой силой, что та подскочила на петлях. Нахуй Джина. И нахуй всех.       Раздался звонок в дверь. Он звонил, звонил и звонил, затем трезвон сменился стуком. Юнги игнорировал, пока весь шум резко не оборвался. Он поджал верхнюю губу. Конечно, Джин, этот сраный мудак, сдался. Как типично…       Звук открываемой двери заставил его сесть на постели.       — Какого хера, — сказал парень, вскакивая на ноги. Прежде чем сделать два шага, Джин перегородил дверной проём.       — Какого хера! — повторил Юнги, — Как ты, блядь, дверь открыл?       — Я взломал замок.       — Ты взломал…       — Мы не закончили, — перебил Джин, нависая над Мином.       — Да, блядь, мы… — он попытался оттолкнуть его, но Джин стоял крепко. — Съебись из моего дома!       — Нет.       — Свали!       — А ты заставь.       На долю секунды Юнги действительно хотел хорошенько вдарить ему, до ярких искр из глаз. Но он бы никогда так не поступил, как бы зол он ни был, как бы ни был убит горем. Так или иначе, это не имело никакого смысла. Они были полными противоположностями. Джин — мальчик с плакатов о благовоспитанности, хороших манерах и благих намерениях. Юнги — олицетворение беспорядка во всех смыслах этого слова: изменчивый, эмоциональный, непримеримый. Его слабая сущность скрывалась за маской буйного, вспыльчивого задиры.       Насколько я глуп?       — Мы не закончили, пока не поговорим.       — Теперь ты хочешь говорить, — сплюнул Юнги. Он чувствовал мерзкий холод, пробирающий до костей.       — Зря я тебя прогнал, — сказал Джин. Голос его был жёстким, будто он пытался контролировать его, боясь раскрыть чувства, хранимые глубоко в душе. Юнги не мог прочитать его мысли — совсем не так, как Джин с лёгкостью понимал его настроение в мимолётных жестах, скрытые желания в малейших изменениях. — Это была моя вина. Я хочу во всём разобраться и вернуть прежние нормальные отношения между нами.       «Вернуться к нормальной жизни», — с горечью повторил про себя Юнги. Вернуться к тому, чтобы быть неприглядным, грубым соседом, который желал того, чего иметь не мог. Возможно, стоило покончить со всем и сжечь мосты. Он не сможет вернуться к нормальной жизни и знал об этом лучше всех, знал, что ожидает в конце чертовски болезненного пути.       — Хорошо, — глухо отозвался он. Что угодно, лишь бы выставить Джина за дверь. — Говори.       Повисла тишина, Джин уставился на него, открывая и закрывая рот несколько раз.       — Что происходит между тобой и Чонгуком? — Щёки Джина покрылись румянцем, он не сводил с Юнги взгляда потемневших глаз. — Скажи мне правду.       Юнги даже не пытался скрыть усталую насмешку, скользнувшую по лицу. Он не знал, чего хотел Джин. Что это было? Они опять будут ходить кругами, перефразируя один и тот же разговор снова и снова. Устало, он спросил:       — Что ты хочешь мне сказать?       — Это не то, что я просил.       — Ты всё равно не поверишь, — ответил Юнги, желая, чтобы всё скорее закончилось. — Вне зависимости от того, что я скажу.       — Почему я должен? — Джин отвёл взгляд, сжимая кулаки. — Скажи, почему я не должен верить тому, что вижу собственными глазами?       — Ты знаешь, почему! — Юнги почти кричал. Прорвалась плотина, и он позволил себе быть предельно честным. Надоело притворяться, надоело сдерживаться. — Почему ты записываешь мои занятия на фортепиано? Почему ты делаешь по десять блюд и оставляешь их у меня под дверью? Почему ты разрешаешь моим тупым друзьям заваливаться на диван, когда они приходят? Почему вообще беспокоишься, если я не сплю из-за боли в пальцах, потому что их уже сводит от бесконечной игры? Почему ты не пришёл один на мой концерт?       Джин выглядел поражённым. Точно не такой реакции он добивался.       — Я пригласил тебя, — продолжил он, понизив голос. — И только тебя. Ты знал это. Так что ты наделал? Ты привёл всю эту долбанную деревенщину с собой.       Они смотрели друг другу в глаза. Ужас и облегчение наполнили тело, разливаясь по венам.       Джин говорил медленно.       — Я думал, это сделает тебя счастливее, если бы все пришли и посмотрели, как ты выступаешь. Ты заслуживаешь этого.       Сердце Юнги всё сжималось до точки и покалывало.       — Но, может, ты прав… Может, я просто трус. Я не знаю, как…       Ах.       «Я не знаю, как отказать тебе».       Он, конечно, понимал, что шансы отказа были велики. Просто вручить Джину личное приглашение на концерт — даже окольными путями, — было равноценно восхождению по отвесным скалам. Зная истинные намерения, он бы вежливо отказался, и тогда бы случилась… катастрофа. Джин был добр, а ещё он был его другом. И ничего более. Даже если б он знал… блядь, если б он знал… это причиняло боль. Это было чертовски больно.       Хотелось провалиться сквозь землю. Он чувствовал себя униженным и глупым из-за пустых надежд, и ярость к поведению Кима заставляла чувствовать себя таким образом. Если он не хотел Юнги, хотя Юнги хотел его, то какого чёрта он волновался о том, что произошло между Юнги и Чонгуком? Это было чертовски глупо.       Ужасная мысль выползла из глубин той трусливой, жалкой части его душонки, которую он ненавидел всем телом, той части, которая заставляла его говорить вещи, которые он не хотел, и заставляла отталкивать людей, если они становились слишком близки… Он пожелал никогда бы не встречать Джина и не сближаться с ним.       — Я не уверен.       Слова были медленными, тягучими, как патока. Он поднял взгляд — Джин опустил голову, скрывая глаза за мягкой чёлкой.       — Я боялся. Я никогда на самом деле не знал, что с тобой. Даже не знал точно, что ты имел в виду.       Понимание поразило Юнги, разом выбив последний воздух из лёгких. Он нарочно притворялся глупым и бестолковым, так долго принимая нелёгкое решение, боясь, что может или не может случиться, если он признает свои чувства. Но он был такой не один. Сейчас он видел своё отражение там, где не мог заметить прежде — в сгорбленной осанке Джина, в его сжатых кулаках и тоске, такой же непреодолимой и губительной, как и у него.       — Я имел в виду именно это, — выпалил Юнги со всей смелостью, на какую был способен, прежде, чем Джин преодолел расстояние между ними.       ---       Юнги лежал в кровати, с закрытыми глазами слушая, как Джин спокойно двигался по комнате. Он слышал шорох одежды, как Джин оделся, а затем поднял что-то с пола, сложил в стопку и аккуратно убрал в шкаф. Он не пытался остановить Джина. Не хотелось нарушать покой, пузырём обволакивающий тело, образовавшийся в великолепном и пугающем состоянии после бурного оргазма. Хотя то, что Джин прибирается за ним, заставляло чувствовать себя странно. Это было слишком по-семейному? Слишком уютно? Слишком рано?       Джин поплёлся назад к кровати. Матрас прогнулся, когда он сел рядом с Юнги и коснулся ладони.       — Вставай.       — Не хочу.       — Давай. Я убрал вещи с пола. Ты знал, что у тебя есть ковёр?       — Заткнись.       — Кажется, у тебя плесень в шкафу.       — Ммм.       — Взгляни.       — Не надо. Наверно, так и есть.       — Юнги. Открой глаза. Посмотри на меня.       Что-то в его тоне заставило подчиниться. Самое красивое лицо в мире смотрело на него с выражением задумчивой нежности.       — Иногда я ненавижу смотреть на тебя, — ворчливо признался Юнги, моргая. — Ты слишком красивый.       Джин улыбнулся.       — Буду считать это комплиментом.       Он склонился над Юнги, уперев руки с обеих сторон от головы. Ворот свитера оттянулся, демонстрируя несколько красных отметин на ключицах — прекрасное напоминание, что именно Юнги сделал это, он касался его. Блядь. Это было нереально. Похоже на сон. Он неуклюже обдумывал, как сказать что-то крутое, что-то нежное, чтобы поразить Джина и заставить остаться с ним, Юнги, в кровати навсегда. Но рот Юнги имел скверную привычку произносить прямо противоположное тому, чего хотел мозг.       — Ты уверен?       — В чём?       Он нахмурился.       — Я грубый. Я уродливый. И бедный.       — Юнги, — Джин вздохнул, кажется, едва раздражённый. — Давай проясним несколько вещей. Во-первых, ты не уродливый. — Джин смотрел язвительно, будто раззадоривая, чтобы тот спросил что-нибудь ещё. — Красота в глазах смотрящего.       — Да, точно.       — Думаешь, я не считаю тебя красивым и привлекательным? — он не сдавался.       Это смутило Юнги. Очевидно, учитывая, что произошло в спальне несколько минут назад, Джин, скорее всего, был в него… да хер знает. Стоило отметить, что его сосед добился огромного успеха.       — В любом случае, симпатичная внешность не особо помогла. Ты бы не обратил на меня внимание в самом начале. Не отрицай. Сколько прошло времени, прежде чем ты перестал судить по внешности и действительно узнал меня?       Слишком долго.       — Можешь обвинить меня в том, что я запутался? Понятия не имел, о чём ты думал, а потом ты стал вести себя необычно, потом позволил Чонгуку остаться… он спал в твоей кровати несколько дней. А я никогда даже не был у тебя в спальне, только…       «Час назад», — мысленно закончил Юнги, когда Джин затих, покрываясь смущённым румянцем. Так вот в чём дело. Невозмутимый Ким Сокджин был действительно ревнивым. Это открытие поражало.       — Джин…       Короткий поцелуй прервал его.       — Не имеет значения. Всё же я заполучил твоё внимание в конце.       «В самом начале», — хотел сказать Юнги, но он до сих пор не был готов к исповеди. Не сразу после их первого раза и не когда он чувствует себя и расслабленным, и воодушевлённым, и напуганным одновременно.       Джин ткнулся носом ему в щёку, и его голос, весёлый и дразнящий, заставили облегчённо выдохнуть.       — На это целая вечность ушла. Я в жизни ни для кого так не старался. Пока я был там, за стеной, страдал по вздорному соседу-матерщиннику, который первые полгода нашего знакомства сверлил недобрым взглядом.       — Это был восхищённый недобрый взгляд, — поправил Юнги. Пульс участился, стоило Джину скользнуть пальцем по виску, запустить руку в волосы. Он вспомнил фразу «томиться от наслаждения» и спрятал её где-то в глубине сознания, чтобы насладиться этим ощущением позже.       — Я думал, ты горячий.       — Серьёзно? Даже когда осудил в растлении несовершеннолетних?       — Я уже извинился за это, — ворчливо заметил Юнги. — В любом случае, ты провёл несколько недель в хуевом настроении, думая то же самое о Чонгуке и мне.       — Ты был слишком мил.       Джин надул пухлые губы, так что у Юнги вскружило голову. Ревность — паршивое чувство. Сам он не был знаком с подобным чувством, но было что-то странное в осознании, что ты сводишь кого-то с ума. Нельзя было отрицать: это заставляло чувствовать себя самодовольным.       — Угу, в этом был смысл. Ты, полагаю, заметил. Я испытывал жалость к ребёнку, но я не сожалею об этом. Иначе как бы я вынес это дерьмо?       Обиженное надутое лицо сменилось ехидной ухмылкой.       — Прости, если я сразу не заметил твой тщательно законспирированный и сложный брачный ритуал.       — Это не так сложно. Я записал микстейп.       Каждый знает, что значит это дерьмо. Как в фильме «Сто первое свидание».       Джин приподнял бровь.       — Ты дал мне ключ к разгадке, ожидая, будто я пойму, что ты пригласил меня на свидание. И теперь я узнаю, что всё это время ты был расстроен, хотя я думал, что делаю что-то по-настоящему крутое и приятное для тебя, устроив вечеринку с друзьями. Знаешь, я не умею читать мысли. Иногда твои сообщения очень смешанные.       Юнги отвёл взгляд, смущённый, и пробормотал:       — Прости.       Он почувствовал лёгкое прикосновение к щеке, более нежное, нежели он заслужил.       — Всё хорошо, — шептал Джин, в миллиметре от него, едва не касаясь его губ своими. — Теперь я знаю.       Горячее дыхание опалило губы. Джин прижался к Юнги, оставляя сладость на языке и непривычное покалывающее чувство радости.       — Практика доводит до совершенства, а ещё говорят, я невероятно стойкий.       ---       Дверь спальни с шумом распахнулась — Джин вскинул голову. Из-за широких плеч не было видно, но Юнги прекрасно услышал приглушённые вскрики и шарканье нескольких людей. Кто-то громко ойкнул от неожиданности.       — Я говорил тебе, Чонгук, — послышался голос Намджуна, самодовольный и весёлый, — Всё нормально. Вот как взрослые решают проблемы. Я тебе всё объясню, когда подрастёшь.       — О боже, — вздохнул Юнги, закрывая лицо рукой.