Идеальное чапчхэ

      Четвёртое и последнее за сегодняшний день суфле, вынутое из печи, было похоже скорее на блин. Тяжело вздохнув, Джин отправил в мусорку и его. Юнги, всё время отпускающий красочные и остроумные комментарии, добил его драматичным, как звон фанфар в опере, «Та-дам, и вот очередной провал!».       — Назад, к разделочной доске, — сказал Джин, запуская пальцы в волосы, присыпанные мукой. Это выглядело красиво и маняще, главным образом потому, что абсолютно всё выглядело на Джине красиво и маняще. Юнги наоборот напоминал бледный пельмень, поссорившийся с ситом. Бог не создал людей одинаковыми, это точно.       — Ты настойчивый. Остынь. Никогда не знаешь, когда остановиться.       — Впечатлён, что тебе знакомо слово настойчивый, — ответил Джин с лёгкой ухмылкой. Прошли те времена, когда он кротко сносил обиды — теперь сосед с особой остротой давал отпор, и Юнги, честно говоря, он таким нравился больше.       — Ха-ха, — Мин скрестил руки на груди, — серьёзно, послушай. Почему бы не пропустить это блюдо в твоём жизненном списке желаний и не перейти к другому?       Джин скрестил руки в ответ, копируя позу парня.       — Совершенно не важно, сколько попыток мне потребуется. Я продолжу, пока не добьюсь успеха. Упрямый как мул и в два раза решительнее. Юнги скрыл ленивую улыбку, открыв холодильник — от жары мог спасти лишь стакан холодной воды.       Таким он был. Джин вкладывал все силы и душу в блюда, даже если их будет есть компания неблагодарных парней, неспособный отличить морского гребешка от горошка. Юнги считал это большими затратами ради маленького вознаграждения: Джин не получал платы, но дело было не в деньгах, высоких оценках или звёздах Мишлен. Никто не признавал его стараний, усилий, которые он вкладывал каждый раз заходя на свою небольшую кухню.       — Никто не узнает, что ты облажался, — он нарыл в холодильнике апельсиновый сок и сделал несколько глотков прямо из коробки — лицо Джина дёрнулось, но он промолчал, поскольку в упрёках смысла не было: Юнги продолжит так пить. Привилегия друзей. — Кроме меня.       — Никому не стоит знать, как усердно я тружусь. Кроме меня, — заявил Джин, акцентируя на последних словах. — Я делаю это для себя. И из любви.       Из-за любви. Это было таким клише. Но взгляд его совсем не был банальным, и Юнги знал, что ни одно слово из этого не является выдумкой. Джин имел в виду именно то, что он сказал. Он всегда был так болезненно, ошеломляюще, превосходно серьезен.       — Разве для тебя это не то же самое?       — Для меня?       — Никто не практикуется семь часов подряд, если не любит это дело.       Он полагал, что нет. Прокашлявшись, Юнги сказал:       — Ладно, Джимми Оливер, почему бы не сделать перерыв? Стоит подышать свежим воздухом, прежде чем ты потеряешь сознание.       Тот факт, что прекрасный Ким Сокджин был готов пить паршивое пиво на балконе свидетельствовал о том, насколько ему надоели все эти ложки-поварёшки. Хотя была вероятность, что он просто любит пиво. Юнги не смог определить, к какому типажу относится Джин, но после продолжительного общения наедине, многое из надуманного оказалось полной противоположностью его предположениям о соседе. За шесть месяцев он узнал и много другого. Он узнал, что Джин очень близок с семьёй, хотя они жили заграницей. Узнал, что Джин любит готовить с детства и уже в четыре года хотел стать шеф-поваром. Узнал, что он любит розовый, но воздерживается от излишней яркости, придерживаясь этикета и моды, что Джин абсолютно бесстыден в еде, а ещё оказался настоящим монстром и профи в Дженга.       — Слушай, ты никогда не рассказываешь, что играешь, — сказал Джин, вскрывая уже вторую банку.       — Что?       — Когда ты играешь, — уточнил Ким. — Продолжаю спрашивать, а ты всё никак не отвечаешь.       — Не думал, что тебе на самом деле это интересно.       — Тогда зачем я спрашиваю?       Он пожал плечами.       — Люди редко на самом деле интересуются, чаще просто поддерживают милую беседу.       — Я не те люди, — лукаво подмигнул друг.       Его интерес к музыке Юнги был странным. Не в плохом смысле. Просто… это было лестно. Он не думал, что Джин на самом деле сознательно увлекается классической музыкой хотя бы потому, что Ким был из тех, кто беззастенчиво голосит «My Heart Will Go On», стоит ей заиграть по радио, и сотни раз просит сыграть Уитни Хьюстон — нет, чёрт возьми, нет и ещё раз нет! Скорее всего, ему было невероятно любопытно. Точно так же, как Юнги не особо волновался о готовке и находил рассказы Джина о редких деликатесах, неизвестных обывателю, занимательными. Это же называется дружбой, верно? Интересоваться и симпатизировать дерьму, захватившему мозг друга. Наслаждать тем, чем наслаждается другой человек.       — Тебе плевать на многоязычный блог Намджуна, — напомнил тоненький голосок из глубин сознания. — Или идеи для косплея Тэхёна.       — Но я просто не умею читать по-русски, — жалобно ответил второй голосок. — А ещё носил костюм Наруто. Дружба дружбой, но всему есть предел. В любом случае Джин всё равно кормит меня.       — Что ты хотел узнать?       — Композиторы. Названия. Такого рода вещи.       — Какой-то определённый?       — Несколько. Хм, одного ты играл в четверг.       Юнги уставился непонимающе.       — Не помню, когда в четверг?       Джин вытащил из брюк телефон.       — Во второй половине дня… Без пятнадцати четыре, если быть точным.       — Хм, — задумался он, решив не заострять внимание на том, с какой лёгкостью Джин сумел вспомнить дату и точное время.       — Подожди, — Джин искал что-то в телефоне. — Вот, я записал.       — Чего?       — Слушай.       Плохая запись игры наполнила воздух. Плохая из-за приглушённости звука, а не уровня мастерства исполнителя. Тот был на высоте и просто великолепен. Даже одарён.        — Бах, симфония №5.       — О, это известная вещь. Много раз слышал.       — Угу.       — Как насчёт этого? Это было несколько недель назад.       — Рахманинов. Остров мёртвых. Ты ещё назвал это заупокойной мелодией.       — А эта?       — Бля, сколько у тебя записей?       — Несколько.       — Несколько это сколько?       — Немного.       — На вопрос ответь.       — Пять.       — Правда?       — Десять.       — Не ври мне.       — Я честен. Не больше двенадцати.       — Дай другие послушать, сталкер.       — Я не сталкер!       — Если ты записываешь, как я через стенку играю на пианино, значит ты сталкер. Или извращенец. И я не уверен, что из этого лучше.       — Я не извращенец!       — Угу, эта звучит неплохо даже через стенку.       Джин прокашлялся, смущённый. Его щёки порозовели, и у Юнги возникло подозрение, что это не связано с алкоголем.       — Что? — его пробрало на дикий хохот. — Только не говори, что стоял на стуле, прижав телефон к вентиляции.       Ещё один сдавленный хрип, и Джин стал ещё более смущённым и красным. Точно не алкоголь. О, это было просто восхитительно, охуенно, мать вашу. Теперь у Юнги имелись на руках неоспоримые доводы для давления на этого сталкера.       — Что? — Юнги довольно ухмыльнулся и приставил руку к уху. — Повтори, что ты там делал с изолентой?       — Заткнись, — ответил Джин, шлёпнув его по руке.       — Заставь.       Рука, которая всё ещё была на его ладони, бегло дёрнулась, и Юнги задумался: что заставило его сказать такую нелепость. Джин уставился на него с выражением, которого сам Юнги до этого не видел и понять не мог. Выражением, будто тот собирался бросить ему вызов. Что-то жаркое порхнуло в животе — Джин в тот же миг отпрянул — и Юнги решил, что он слишком много выпил.       ---       Юнги вернулся за ланчем две недели спустя.       И вот он стоял, прислонившись к кухонной стойке, и смотрел, как Джин нарезает фрукты для десерта. Сверкающая чистота кухни восхищала. Юнги даже не готовил на собственной кухне, но создавалось впечатление, будто минуту назад там прошёлся торнадо, а Джин постоянно работал у плиты, и всё же… она была безупречна. Без пятнышка. Наверняка он тайно занимался вуду или проводил какие-либо обряды очищения.       — Я буду занят несколько дней, — блуждая вокруг кусочка манго, объявил Юнги. Это было особым кодом «можешь приглядеть за детьми, пока я работаю и занят подготовкой к ежегодному отчётному сольному концерту».       Джин, кажется, прекрасно понял намёк (первую часть точно).       — Окей. А что случилось?       Юнги пожал плечами в ответ, не готовый пока что сказать всё. Не хотелось сглазить.       — Просто надо больше заниматься.       — Оу.       — Вот, — сказал он, протягивая Джину то, ради чего на самом деле пришёл сюда.       — Что это? — Джин взял тонкую коробку для диска и повертел в руках, озадаченный.       — Диск.       — Я знаю. Что на нём?       — Послушай и поймёшь.       — Ладно…       — Вот и всё, — сказал Юнги и ушёл.       Через час зазвонил телефон. Он поднял трубку после первого звонка, точно зная, кто это.       — Ну?       — Ты гений, — ответил голос из трубки.       Юнги улыбнулся, подняв голову к потолку, и прикрыл глаза. Заходящее солнце теплом коснулось лица.       — Не недооценивай меня.       — И не думал.       ---       Ты ещё жив?       Едва.       Открой дверь.       Неа, не могу. Не могу остановиться, я практикуюсь.       Ты остановился, чтоб напечатать.       Просто оставь еду и иди домой.       Ладно, ладно.       ---       Уже пять дней прошло. Ты действительно жив?       Не уверен. Думаю, пальцы сейчас отвалятся.       Держись.       Стараюсь.       Ты вчера играл просто отлично.       Спасибо.       Серьёзно, я чуть не плакал.       Ты плачешь при любом удобном случае.       Это вообще не правда.       ---       Великий день настал. Юнги встал на рассвете, глотнул ред булла и практиковался до самой последней минуты. Затем он принял душ, надел костюм и пошёл навстречу судьбе с нарастающей головной болью.       Он был так сосредоточен, пытаясь морально подготовиться к грядущему выступлению (он намеренно не проверял зал вне зависимости от того, что там творилось), что едва замечал странные взгляды учителей и сокурсников. Он списал это на нервы — люди были склонны к подобному странному поведению перед важными событиями, особенно два других сокурсника, которые должны были выступить с ним.       Юнги наконец понял почему, когда тяжёлые шторы были отдёрнуты к краям, чтобы показать зрителям его и фортепиано. Он пробежался взглядом по толпе, и почувствовал, как пульс ускорился в один короткий, прекрасный, блестящий момент. Тогда он послал всё к чёрту, поняв, что увидел в этой яркой гуще лиц.       Первое знакомое лицо появилось в темноте, потом другое, затем ещё, и сердце заныло в панике, когда он окончательно признал этих придурков. Весь ряд лучезарных улыбок был обращён к нему. Друзья шумели, один из них громко закричал, когда Юнги пересёк сцену, и поднял плакат, подобно которому никогда прежде не доставали в концертных залах. На нём было написано большими блестящими буквами «МЫ ЛЮБИМ ЮНГИ».       Он тяжело опустился на табурет, ошеломлённый, и почти споткнулся на первых тактах вступительной части.       — Сосредоточься, — мысленно приказал он. — Забудь, отгородись от внешнего. Можешь убить их после.       Мысль о расправе поддерживала его до финала выступления. Последняя нота застыла в воздухе ярким, как удар колокола, звоном. И в следующее мгновение оглушительные, дружные овации наполнили зал. Юнги встал и кое-как поклонился, дрожа всем телом, стараясь не обращать внимания на два ряда энергично аплодирующих стоя людей, а особенно на то, что чрезвычайно красивый молодой человек в чёрном костюме хлопал жарче всех.       ---       — Ой-ей, — насмешливо прошептал Намджун. — Он идёт сюда, и он чертовски зол. Прячься, Джин.       Джин проигнорировал предупреждение и обернулся, улыбаясь тепло и нежно, раскрыв объятья — будто Юнги должен был броситься к нему в руки или типа того. Пиздецки неправдоподобно.       — Я, блядь, зол как тысяча чертей. Не говори ничего. Даже не смотри на меня. Вы все сдохните. Особенно ты.       Джин опустил руки, забегал глазами, изображая саму невинность.       — Что я сделал?       — Вот! Их! — Юнги указал на «группу поддержки», а потом в самое обидное, мерзкое, отвратительного розового цвета. — Это!       — Он усердно работал над плакатом, — нежно сказал Джин. — Вчера весь день проторчал, старались только ради тебя.       Господи.       — Оглянись, идиот! Никто не притащил двадцать ебанных людей с собой на закрытое мероприятие!       — В чём дело? Я позвонил, спросил, и мне сказали, что всё в порядке. Здесь сотня мест.       Не в том суть. Сцепив зубы, Юнги процедил:       — Зачем ты их привёл?       Джин проследовал взглядом: Мин дрожащим пальцем обвёл толпу пожилых женщин, которые сидели позади ржащих однокурсников Юнги. Миссис Ким увидела его и помахала — Юнги махнул в ответ, выдавив страдальческую улыбку.       — Они хотели прийти, особенно миссис Ким. Они не знали, что ты пианист, пока я не сказал. Посмотри, как она счастлива. Она так гордится тобой.       Джин ткнул его в бок, пытаясь сохранить серьёзное выражение лица. Он знал, что лучше смеяться сразу, если он хочет сохранить этот идеально прямой нос нетронутым.       — Ты перестал дуться? Все отлично провели время. Ты был чудесен, просто на высоте.       Как будто это должно было успокоить его. Он обернулся, ища еще повод зацепиться.       — Я даже не знаю тебя, — презрительно фыркнул Юнги, ткнув в коротышку в бейсболке чёрном блейзере, который оживлённо болтал с Чонгуком.       — А?       Он был представлен как Пак Чимин, а его не менее весёлый друг — Чон Хосок. Они оказались друзьями Джина, приехавшими в город на выходные. Глядя на них, Юнги хотелось блевать радугой.       — Я не могу выйти и оставить своих гостей, — серьёзно заявил Джин, будто это было неоспоримым фактом. — Это было бы грубо.       Кипя, Юнги остановился на Чонгуке как последнем варианте доказать глупость затеи и вырвал из рук дурацкий знак. — Я конфискую это!       Вблизи он сумел разглядеть кропотливо нарисованный плакат. Отвратительное сердечко в блёстках, напоминавшее жопу, и его собственное имя, любовно окрашенное разными цветами и окружённое вязью дотошно прорисованных, несвязных с собой нот. Он нахмурился, до конца не уверенный: ненавидеть всеми фибрами души их или любить ссохшимся чёрным сердцем. Чонгук сиял. Без предупреждения он обхватил Юнги за плечи и сомкнул в круг, крепко сжав. Какая непростительная наглость, чёрт его подери. Только через пару мгновений он попытался отцепить наглеца, так как реакция самого Мина была медленной из-за шока и ирреальности происходящего.       — Ты вставишь его в рамку, да?       — Захлопни рот.       На самом деле, это неудавшееся творчество отправилось в заднюю часть шкафа, а когда его спросили позже, куда делся банер, он соврал, что выбросил эту хрень.       — Тогда давайте поедим! Я так голоден. Ты же угостишь нас ужином?       — Почему я? — он кричал, потеряв всякую веру в справедливость и возмущённый донельзя.       — Потому что все пришли поддержать тебя! Это меньшее, чем ты можешь отплатить нам.       — Я не могу накормить всю эту ораву! И я бумажник дома оставил.       Чонгук, Намджун и Тэхен хитро переглянулись.       — Тогда давайте пойдём домой и принесём его!       Тэхен и Намджун подхватили его под руки и пихнули в ожидающее у входа такси, зажав с обеих сторон.       Он не мог поверить в это.       — Я не буду платить за это сраное такси!       Тэхён поморщился и застонал:       — Перестань орать мне в ухо!       — Окей, успокоился, доволен?       Он был как в аду. Адреналин после выступления всё ещё бурлил в крови, делая его дерганным и раздражительным. Он был двойственным в своих чувствах, хотя знал, что должен быть, в первую очередь, счастлив. Его друзья заботились о нём, и он был чертовски благодарен за это, но старую собаку не обучить новым трюкам, так что Юнги не знал, как выразить признательность и любовь, вот и вёл себя по привычке: был громким, грубым и колючим. Так он проявлял свою благодарность и сейчас, бормоча проклятия и сварливо нашёптывая угрозы всю дорогу домой. Никто не ждал от него ничего иного. Когда они поднялись на этаж, его буквально выпихнули из лифта и вручную привели в движение, доведя до двери. Намджун выхватил ключи из его рук и бросил их Тэхёну, который взволнованно поймал связку и скользнул в дверь.       — Жди здесь!       — Хер вам! — прокряхтел Юнги, вырвался из захвата Намджуна и вошёл следом за Тэ. А в следующее мгновение застыл.       Квартира была идеально убрана.       На стенах висело какое-то дерьмо.       Яркий радужный плакат свисал с потолка, протянувшись через всю комнату. Тэхён встал под ним и расставил руки, будто говоря «та-даа! вот, вот, смотри, как я горд!»       «ПОЗДРАВЛЯЮ БРО»       — Идиот, — фыркнул Юнги, пряча лицо в ладони.       ---       Несколько часов спустя, Юнги вышел на балкон. Ночной воздух был прохладен и сладок, мягко щекоча кожу через воротник его белой рубашки. Пиджак и галстук были скинуты в комнате, а на брюках к этому моменту красовалось пятнышко. В то время как он боролся с пьяным, цепким Чонгуком, Джин помог Хосоку перенести поверженного и абсолютно разбитого алкоголем Чимина в свою квартиру. Намджун и Тэхён ковыляли домой, пьяно распевая фальцетом любимые хиты.       С соседнего балкона послышались шаги Джина. Он тоже где-то обронил свой пиджак, но в остальном выглядел так же безупречно.       — Вечеринка официально закончена, — лукаво улыбнулся Джин. — Все без сознания, кроме нас.       — Юху.       — Куки в порядке?       Юнги был слишком уставшим, чтобы обижаться на использование приторно-ласковых кличек, и просто кивнул.       — Да. Пускает слюни на мою подушку, пока мы тут болтаем. Скину его на пол, когда захочу спать.       — Только аккуратно.       — Ничего не обещаю.       Джин засмеялся и прислонился к перилам.       — Дети хотели устроить отличный праздник.       — Ну, конечно. Это была твоя идея.       — Нет, Джуна. Тэтэ сделал плакат.       — Окей, давай проясним. Я пустил его сейчас только потому, что Чонгук — твоя ответственность. Но я должен официально попросить тебя перестать давать стрёмные и мимишные прозвища моей компашке. Под смертельным приговором, ясно?       Джин потянулся. Он выглядел по-кошачьи грациозным, невероятно гибким и более изящным, чем обычно. Высокие люди, как Сокджин, обычно не имели подобного контроля над своим телом. Юнги был компактным, в то время как Джин был ещё и стройным. Различие их тел поражало и заставляло его задаваться вопросами о вещах, о которых он не хотел беспокоиться.       Джин уставился на Юнги, не заметив, как на него пялились.       — Тебе понравилась вечеринка?       Юнги поморщился.       — Тебе понравилось.       Он не собирался ни в чём сознаваться.       — Семьдесят пять процентов, что это вздох счастья, — с радостью сказал Джин, сверкая глазами. Он был чертовски доволен собой. — Теперь я могу с точностью говорить обо всех различиях. Это как изучение нового языка. Первые шаги ребёнка.       — А что остальные тридцать процентов, Эйнштейн?       — Благодарность.       — Восемьдесят пять процентов унижения, десять процентов отвращения и пять процентов тошноты.       Джин просто рассмеялся. Он провёл рукой по волосам, сбивая укладку, и улыбнулся, не сводя взгляда с темнеющего горизонта. Внезапно он вытащил из кармана диск — он всё время был с собой? — и спросил:       — Это Намджун сделал запись для тебя?       — Ага.       — Он весь вечер хвастался, какое у него первоклассное оборудование и дорогие приборы. Я думал, Чимина хватит удар в попытках спастись от грязных намёков.       Юнги слабо улыбнулся, вспоминая.       — У тебя странные друзья.       — У меня прекрасные друзья, — поправил Джин, тепло улыбаясь. — Подумать только, этой ночи могло и не быть. Я с трудом заметил бумажку, спрятанную в коробку диска. Если б не вчитался в трек-лист, так бы и не заметил.       Конечно же он видел. Это же Джин, так что он вчитался в записи и каждое имя, указанные в благодарственном разделе любого альбома.       Юнги не сомневался в нём ни секунды. И точно знал, что Джин появится в назначенное время и при параде, счастливый получить личное приглашение. Но вот группы сопровождения он не ожидал.       — Понадобилось много времени, чтобы узнать точный час и дату нашей встречи. Не мог сделать всё проще, а?       — Не в моём стиле, — признался Юнги и снова почувствовал, как внутри всё перевернулось: в последнее время подобное ощущение посещало его слишком часто. Может, стоило обратиться к врачу. Может, он слишком много ест хороших блюд? Выйдет забавно, если его организм, привыкший к быстрорастворимому рамёну и хлебу, не способен справиться с деликатесами Джина. Придётся вернуться к прежнему образу жизни. Мысль была ужасающей, поэтому он отогнал невесёлые перспективы и спросил:       — Когда ты стал планировать всё это?       — На прошлой неделе, — Джин усмехнулся. — Неплохо вышло, да?       Юнги потёр шею, желая, чтобы прохладный ночной бриз усилился. Он и так открыл все окна, чтобы избавиться от духоты прогретой за день комнаты, прежде чем спихнуть Чонгука с кровати. Он пристально всмотрелся в горизонт, составляющий главным образом темноту, мутное пятно зданий и всполохи огней — и почувствовал неясно беспокойство. Джин не говорил, но ждал.       В конце концов Юнги спросил.       — Как ты сумел держать это в секрете так долго?       Это не был вопрос, на который он хотел получить ответ, но достаточно близкий к нему.