Место под соснами

Слышишь все, как сквозь долгий обморок, кому, спячку; какая-то кривь и кось, дурнота и гнусь. Шепчешь: пара таких недель, и я точно спячу. Еще пара недель – и я наконец свихнусь. Кризис времени; кризис места; болезни роста. Сладко песенка пелась, пока за горлышко не взяла. Из двух зол мне всегда достается просто Абсолютная, окончательная зола. Дом наполнен ночью и потными телами, переплетающимися в фантастических танцах под ритмы электроники. Внутри у Чонина пульсирует музыка, и каждый новый стакан оседает в нем пьяной тяжестью и готовностью взять. Поэтому он цепляет парня, который стоит в темноте коридора, устало прикрыв глаза. Парень послушно хватается за влажную ладонь Чонина и позволяет затащить себя в маленькую ванную комнату и прижать к двери. Чонин не видит его лица, только слышит его тяжелое дыхание, и это заводит. У Чонина тесно в штанах. До мурашек, до звезд перед глазами. Он проводит руками по груди парня, чувствует мешковатый свитер крупной вязки. Проникает под него ладонями и задыхается от восхищенного возбуждения: у парня оказываются тонкая талия, впалый живот и гладкая кожа. К ним хочется прикасаться, поэтому Чонин опускается на колени и утыкается лицом в голый живот, прижимается к нему губами, проникает языком в ямку пупка. Парень дергается всем телом, сдавленно выдыхая, у него подгибаются колени, и он кладет руки Чонину на плечи. Чонин прикусывает кожу под пупком: сначала мягко, а потом сильнее. Парень пытается оттолкнуть его, но Чонин зализывает укусы и скользит языком к краю низко сидящих брюк, оставляя влажный след. Он на ощупь находит кнопку, дергает молнию вниз и… – Не надо, – сдавленно просит парень. Чонин останавливается. Не потому, что готов остановиться, а потому, что узнает этот голос. – Ты, – выдыхает он, поднимаясь с колен и щелкая выключателем. До Кёнсу поднимает к нему свое лицо, и Чонин видит, как его глаза наполняются ужасом и стыдом. Они смотрят друг на друга. У Кёнсу пот стекает по виску к подбородку и капает на шею. Тяжелые соленые капли исчезают за вырезом свитера, и Чонин сглатывает, проследив за ними. – Идем, – говорит он Кёнсу. – Только спрячь лицо. Они выходят в пульсацию музыки, в разгоряченную толпу и двигаются к выходу. Вокруг танцуют, целуются, переплетаются друг с другом и пьют. Кёнсу низко наклоняет голову, прикрывая лицо согнутой рукой. За локоть другой его ведет Чонин. Он смотрит вперед, отталкивает всех, кто пытается повиснуть на нем. Они переступают через кого-то, проходят мимо кухни, из которой доносятся хриплые стоны, и обходят потасовку в гостиной. Чонин сильнее сжимает руку Кёнсу чуть выше локтя и меняется с ним местами, неосознанно прикрывая собой: что-то на уровне инстинктов и рефлексов, которые алкоголь будит и обостряет. В глубине души Чонин все еще считает Кёнсу своей добычей. Всё рассеивается, когда они выходят на улицу. Чонин доводит Кёнсу до своей машины, щелкает кнопкой на брелоке и говорит: – Садись. Кёнсу робко садится на переднее сиденье, прижимаясь к двери, стараясь устроиться так, чтобы между ним и Чонином оставалось как можно больше свободного пространства. Чонин только хмыкает. Ему хочется поскорее попасть домой, смыть с себя вонь вечеринки и постараться забыть, что он чуть не отсосал До Кёнсу, стоя коленями на кафельной плитке. Кёнсу следит за тем, как Ким ведет машину. Алкогольный туман отступает, как и возбуждение. Кёнсу страшно. Страшно сидеть в чужой машине с водителем, который пил, который касался языком его живота, и которому он почти был готов отдаться. Кёнсу прикрывает глаза, заливаясь краской стыда, старается отогнать от себя дурные мысли и не смотреть на дорогу. Чонин уверено крутит руль, но машину все-таки заносит: они едва вписываются в очередной поворот. Кёнсу испуганно вздрагивает, распахивая глаза и вцепляясь руками в край своего свитера. Чонин только ухмыляется и увеличивает скорость. – Приехали, – говорит он, останавливая машину. Кёнсу выдыхает с облегчением, когда видит свой дом за окнами машины. Он кладет ручку на дверь, почти готовый выйти. Ему бы только добраться до ступенек, и тогда все дурное должно отступить. – Постой, – приказывает Чонин. – Этого вечера не было. Понятно? – Да, – говорит Кёнсу, не оборачиваясь. Когда он вылезает из машины, его свитер задирается, обнажая узкую полоску спины. Чонин смотрит на нее и на секунду задумывается о том, чтобы ухватить его за свитер, затащить обратно в машину и… Что "и", он и сам не знает: наверное, продолжить с того момента, на котором они остановились. И Чонин сделал бы так, но это уже был не абстрактный мальчик-с-вечерники, а чертов До Кёнсу. Поэтому он просто слушает мягкий хлопок, с которым закрывается дверь, и давит на газ. Лежа в постели с влажными после душа волосами и разгоряченным телом, Чонин яростно дрочит, представляя отвлеченные картинки, сосредотачиваясь на ощущении своей руки, отгоняя прочь мысли о впалых животах и узких бедрах. Чонин дрочит и аккумулирует ненависть: к городу, к людям в нем, к самому себе. Этот город он выбрал случайно: ткнул пальцем в школьную карту. Отец не сказал ни слова, собрал вещи и заказал машину. Они надеялись сбежать от воспоминаний и начать все заново. Но больше не было мамы, без которой, как оказалось, им было не о чем говорить и не о чем молчать. Отец решил работать круглыми сутками, Чонин решил ненавидеть. Маленький город. Сразу за его чертой – сосновый лес. Высокие голые стволы, тянущиеся к небу. Грязь и сухие иголки. Влажная прохлада, липнущая к тебе. Чонин не думал, что в Корее есть такие места, и иногда ему кажется, что этот лес существует сам по себе: вне времени и пространства. Чтобы молчаливо тянуться к небу сотнями сосен, чтобы осыпать мир иголками и чтобы он, Ким Чонин, его ненавидел. Чонину хватило пяти минут у самого края: он заглянул в этот лес и проникся к нему отвращением и липким, совершенно иррациональным страхом. Он не верил в проклятья и проклятые места, в болотных троллей и лесных духов, но молчаливые сосны вселили в него почти первобытный ужас. Чонин справился с ним, но острый привкус отвращения остался. Больше он не ходил к лесу. Позже от школьных приятелей Чонин узнал, что к лесу не ходит никто из городских. Кроме этого придурка, Чанёля, и До Кёнсу, который возится с ним, словно с маленьким ребенком. Пак Чанёль высокий и очень худой. Кажется, будто он состоит из сплошных углов, и только глаза у него по-детски распахнуты и в них плещется вечное удивление. Чанёля держат в школе из жалости: он почти не учится, ходит следом за Кёнсу и улыбается. Иногда он прячет чьи-то книги или другие вещи. Его наказывают, но это бесполезно. Чанёля никогда не трогают, в отличие от Кёнсу, потому что чувствуют к нему смесь брезгливости и затаенного страха: в глазах у Чанёля сосны тянутся к тяжелому небу. А Кёнсу… Есть такие люди, которых не любят просто так. Их изводят, избивают и унижают, чтобы не вгрызаться от тоски и бессилия друг в друга. Чонин сразу принял правила игры: ненавидеть До Кёнсу и смеяться над Чанёлем. Единственные развлечения в единственной школе самого забытого места на земле. Когда Кёнсу избивают (скорее, просто перебрасываются им, словно тряпичной куклой, иногда оставляя ссадины на лице или синяки на теле), Чанёль всегда пытается его защитить. Его отпихивают, смеясь, и не пускают, потешаясь над его бессилием. Чонин улыбается губами, повторяя за всеми, но внутри у него все кипит: он ненавидит своих одноклассников, не делая различий между тихим мальчиком для битья До Кёнсу и остальными. Только у Чонина нет выбора: До Кёнсу – это проклятье. Одно из тех, в которые он не верит, но которые существуют в этом чертовом городе. Нельзя трогать Кёнсу, иначе его проклятье перейдет на тебя, и вот уже ты не можешь вырваться из круга смеющихся одинаковых лиц, твои вещи валяются в пыли на школьном дворе и весь ты – ничтожен и мал. Чонин кончает, закусив губу. Он надеется, что сон придет к нему быстро. И сон приходит: лабиринты из сосен, свинцовое небо, сухие иголки, которые набиваются в нос, в рот и разрывают изнутри. Чонин просыпается в поту, садится в кровати, хватая воздух. Во рту сухо, словно в пустыне. Чонин накидывает халат и идет на кухню. Наливает дрожащими руками воду в стакан и делает глоток, повернувшись к окну. Мир за окном размыт дождем. Чонин не видит машины и понимает, что отец уже уехал. Иногда ему отчаянно хочется подойти к нему и кричать. Кричать в его лицо со всей накопившейся ненавистью, высказать ему все, что пожирает изнутри: почему отец позволил им застрять в этом проклятом городе? Почему он не ругает его за взятую без спроса машину? За ночные вечеринки? За запах алкоголя? Все ли отцы такие? Чонин хочет кричать эти «почему?», а потом лечь и умереть. И воскреснуть там, где не будет чертовых сосен, одинаковых одноклассников, неправильных отцов. Звонит телефон. – Да, – отвечает Чонин. – Приезжай к нам, – говорит Тао. – Мы сейчас у Сехуна дома. – Машина у отца. – Я заеду, – вкрадчиво тянет Тао. – Родители Сехуна уехали на выходные, и дом стоит пустой. Хотим кое-что попробовать. Ты с нами? Тао задает вопрос чуть громче, чем требуется. Чонин понимает, что это почти приказ. Новый человек в городе, он завис между «уже не чужой» и «еще не свой». Тао позволяет ему нащупать путь, влиться в компанию, получить одинаковую улыбку – одну на всех, в которой участвуют только губы, но не глаза. – Я буду готов через десять минут, – говорит Чонин. – Славно. Спустя полчаса они сидят в гостиной, отпивают из бумажных стаканов пиво и смотрят в потолок. Люди вокруг расположились как придётся. Чонин полулежит на маленьком диване между Тао и Сехуном. Сехун гладит его колено. За глаза Сехуна называют «порно-звездой». – Наша звездочка, – всегда тянет Тао, насмешливо и жестоко. – Маленькая сучка. Чонин не уверен, хочет ли он знать, за что Сехуна наградили таким прозвищем: просто так в их компании кличек не раздают. – Действует, – хрипло говорит Минсок, раскинув руки на полу. – С потолком творится что-то странное. Чонин смотрит и видит: над ним клубится фиолетовый туман. Из тумана тянутся руки. Они опускаются к нему на плечи. Руки и фиолетовый туман обволакивают его, и Чонин хихикает, а потом давится смехом, потому что Сехун расстегнул его брюки, спустил трусы и обхватил губами член. Голова Сехуна равномерно движется в тумане, то скрываясь в нем полностью, то вновь выныривая. Чонин больше не может смотреть, поэтому закрывает глаза и тихо стонет. Его член движется в горячем рту, а под веками распускаются цветы. Сехун не дает ему кончить. Встает, шатаясь, тянет куда-то. Тао затягивается сигаретой, смотрит сквозь них и говорит: – Иди. Чонин идет. Сехун приводит его в спальню, толкает на кровать и раздевается. Чонин пытается сфокусировать взгляд на нем, но туман клубится, забирается в ноздри и приоткрытый рот. Сехун опускается Чонину на бедра, направляя его член в себя. Сехун движется быстро и жестко. Он всхлипывает, закусывая губы, а потом стонет. Чонин тянет руки и пытается рассеять туман. Он видит чужой бледный живот и вспоминает другой – под растянутым свитером. Чонин рвано вдыхает и сталкивает Сехуна с себя, валит его на спину, нависая над ним. Грубо кусает щеку, раздвигает коленом ноги и входит резким толчком. Сехун с громких стонов переходит на громкие крики: он кричит, задыхаясь от возбуждения. Чонин трахает его, кусая за плечи, соски, ключицы. Алые следы от зубов расцветают на бледной коже. Чонин щипает Сехуна за живот, и Сехун выгибается под ним, захлебываясь криком, и кончает. Чонин еще несколько раз входит в него, и позволяет сперме излиться внутрь. Черт возьми, думает Ким, когда перекатывается на свободную половину кровати. Теперь он знает, почему Сехуна прозвали порно-звездой: от его стонов и криков закладывает уши, а от его готовности отдаться сносит крышу. Фиолетовый туман теперь кружится где-то за пределами видимости. Чонин может только почувствовать его краем сознания. Маленький сушеный гриб, которым угостил его Тао, оставил во рту привкус гнили. Чонин позволяет Сехуну засунуть язык себе в рот в надежде, что его слюна смоет этот привкус. – Ну как? – спрашивает Тао, улыбаясь одними губами, когда Чонин и Сехун возвращаются в гостиную. Ким не уверен, что скрывается за этим вопросом: как ему приход от грибов? Как ему задница Сехуна? – Отлично, – бросает Чонин, падая на диван и вытягивая ноги. Сехун переступает через них и садится к Тао на колени. Утыкается ему в шею и что-то нашептывает: то ли делится впечатлениями, то ли хочет получить новые. Тао поглаживает его бедра и кивает, трет пальцами след зубов под ключицей Сехуна. – Мы отойдем. Чонин прикрывает глаза, и Минсок вкладывает бумажный стакан ему в руку. – Наша звездочка, – ухмыляется он, наблюдая за Тао и Сехуном, скрывающимися в спальне. Они до вечера бродят по дому, лениво пьют, смотрят глупые шоу по телевизору и курят, стряхивая пепел прямо на ковер. Минсок кладет голову Сехуну на колени, позволяя длинным тонким пальцам перебирать волосы. Чонин смотрит на них, и внутри ворочается странная жалость. Она не позволяет говорить в нем ненависти, затыкая ее полный клыков рот. Чонин хватается за горло и трет его, пока не пропадает комок: впервые появилось что-то, пусть на короткий миг, что заглушило в нем глухую злость. И это пугает. – Где ты взял эти грибы? – спрашивает Тао у Минсока, выпустив из ноздрей дым. – Отобрал у придурка Чанёля, – отвечает Минсок. – Он играл ими на школьном дворе, пока его няньку-Кёнсу трепали по всему полю. – Где он их взял вообще? – Сехун задумчиво наклоняет голову. – Есть только одно место, – говорит Тао. – Сосновый лес. Конечно, думает Чонин. Проклятое место. Фиолетовый туман, сухие руки-стволы. – Хотелось бы попробовать еще, – Тао в упор смотрит на Чонина. И Ким понимает, что это – новое испытание. Очередная проверка на прочность, преданность или бог знает что еще. Или Тао не хочет идти сам. Ему лень, или он боится – уже не так важно. – Ты пойдешь в лес и заставишь Чанёля показать тебе, где он нашел эти грибы. – Хорошо, – говорит Чонин. Внутри у него все леденеет. Сехун подмигивает ему, облизывая губы. Минсок вздыхает. Вечером Чонин крутит в руках телефон, не решаясь позвонить. Никто не узнает, пытается успокоить себя он. Страх мешает лечь спать, навязчиво подкидывает жуткие картины: тяжелое небо, иголки во рту, хруст падающих деревьев. Все это не имеет ничего общего с действительностью, но сосновый лес – это не действительность. Чонин звонит До Кёнсу. Вот это – действительность. Просит провести в проклятый лес у проклятого мальчика, чтобы найти другого проклятого мальчика и грибы, за которыми приходит фиолетовый туман. Херовая действительность. Чонин закусывает губу и бьет кулаком в стену, когда Кёнсу соглашается. – Завтра воскресенье, – говорит Ким, заглядывая в гостиную. – Ты никуда не собирался. Я возьму машину? Отец сидит, уставившись стеклянным взглядом в телевизор, и кивает. Чонин ждет, что он добавит что-нибудь еще, или, может, повернется к нему, посмотрит на него, а не сквозь. Ничего этого не происходит. Чонин сжимает кулаки и уходит. Ему снова снятся длинные и мутные сны.