Место под соснами

Не приеду отпеть. Тут озеро и трава, До машины идти сквозь заросли, через насыпь. Я не помню, как выживается в восемнадцать. Я не знаю, как умирается в двадцать два. До нескорого. За тобой уже не угнаться. Я гляжу тебе вслед, и кружится голова. Чонин останавливает машину, не доезжая нескольких метров до места, где асфальт переходит в утрамбованную землю. Дальше он идет пешком по растрескавшейся, заросшей высокой травой дороге до самого края леса. Дорога упирается в никуда: в длинные стволы с уродливой корой, в сухой ковер иголок и грязь под ним. Чонин не хочет знать, почему дальше дороги нет. Возможно, она была, но давно заросла соснами и мхом: в конце концов, какой сумасшедший проложит дорогу, которая приводит в тупик? Кёнсу ждет его, стоя между деревьев. На нем тот же свитер и узкие черные брюки, а еще – короткая объемная джинсовая куртка и высокие ботинки. Кёнсу кажется еще меньше, чем есть на самом деле: до ничтожного маленьким, потерянным среди сосен-великанов мальчиком. Чонин ненавидит таких мальчиков, потому что он сам - один из них. Кёнсу отказался, когда Чонин по телефону предложил заехать за ним. Как он добрался сюда? Шел два километра с другого конца города? Ким не спрашивает, потому что ему начинает казаться, что Кёнсу стоял здесь давно: не день и не два, а вечность. Проклятое место. Фиолетовый туман. Кёнсу скользит по Чонину взглядом, опускает глаза и едва заметно ведет плечом. Чонин смотрит на свои белые кроссовки и тихо ругается: с их белизной можно распрощаться. – Веди, – холодно бросает он. Кёнсу ничего не говорит, поворачивается и идет в лес. Чонин медлит перед тем, как шагнуть внутрь. Внутрь проклятого места, под сень высоких деревьев, сквозь темные ветви которых небо, затянутое плотными тучами, кажется тяжелым, готовым упасть. Он идет, осторожно ступая, пытаясь не потерять из виду спину Кёнсу и смотреть под ноги одновременно. Где-то земля подсохла, где-то приходится идти по толстому слою грязи: угадать, куда лучше наступить, невозможно, потому что земля покрыта мертвыми иголками и мхом. Чонин плюет на все и шагает, больше не глядя вниз. Он смотрит только вперед, на Кёнсу, который легко идет между деревьями, словно что-то внутри ведет его, подсказывая дорогу. Чонин думает, что Кёнсу ходил здесь десятки раз. Вдыхал прохладный воздух, скользил ладонями по стволам, собирал иголки на подошвы ботинок. Чем они здесь занимаются с придурком Чанёлем? Неужели они не боятся? Чонин хмыкает: его не должны трогать проблемы сумасшедших. Безумство – то же проклятье: копни чуть глубже, и заразишься. Кёнсу спотыкается, запнувшись о толстый корень, падает на колени, неловко выставляя вперед ладони. Чонин догоняет его и смотрит, как До поднимается, рассеянно разглядывая грязные колени и руки. Как жалко он выглядит, думает Чонин. Кёнсу наклоняется, вытирает ладони о мох и им же счищает грязь с брюк. Чонин смотрит, как задираются его куртка и свитер, обнажая спину на ширину ладони. Снова эта чертова спина, узкая талия, а там, впереди под свитером – живот с гладкой кожей. Чонин отворачивается и запрещает себе думать. Поднимает длинную сухую иголку и протыкает ею кожу на указательном пальце. Слизывает выступившую каплю крови, и ее железный привкус напоминает о смерти, гнили и сухих грибах. Он вспоминает, зачем он пришли сюда. – Далеко еще? – спрашивает Чонин. – Почти пришли, – тихо отзывается Кёнсу. Он смотрит на свои руки, но грязь невозможно оттереть мхом полностью. Она застывает сухими разводами между пальцами, в бороздках на ладонях, под ногтями. – Идем же, – говорит Чонин. Кёнсу смотрит ему в лицо. У него карие глаза, в которых застыла печаль, отражаясь десятками сосновых стволов. Обыкновенные карие глаза, думает Чонин, но внутри все скручивает, а к горлу подступает тошнота. Ему не стоило столько пить вчера. Ему не стоило приходить в лес. Ему не стоило рождаться на свет. Кёнсу выходит из оцепенения и снова ведет его. Чонин проклинает весь мир. – Ты сможешь найти место? – спрашивает Ким. – Зачем? – недоуменно оборачивается Кёнсу. – Чанёль нам покажет. – Какого… – начинает Чонин, но осекается. Кёнсу протягивает руку, Ким смотрит и видит непонятное нагромождение веток и досок, которое маячит между редкими стволами. Похоже на собачью конуру или пристанище сумасшедшего, думает Чонин, и, когда они приближаются к нагромождению вплотную, он понимает, что не ошибся: между досок просовывает голову Чанёль и радостно улыбается Кёнсу. Кёнсу присаживается на корточки и треплет его по голове. Боже мой, думает Чонин. Ему становится не по себе. Нагромождение едва достает ему до груди: гниющие по краям доски неровно сбиты, образуя стены и крышу. Сверху натянута пленка и набросаны сухие сосновые ветки. – Это его дом, – говорит Кёнсу, поворачиваясь к Киму и не убирая рук с головы Чанёля. - Он любит сюда приходить и подолгу сидеть. Любит лес. Уродливый и нелепый дом. Гнилой. Дышит проклятьем и сумасшествием. Чонин не может отрицать, что чертова куча досок отлично вписывается в общую атмосферу леса. Ему кажется, что вот-вот из-за ствола ближайшей сосны выползет фиолетовый туман, протянет руки и повалит его на землю, а потом, возможно, они трахнутся с Кёнсу прямо среди иголок под непонимающим взглядом Чанёля. – Пусть покажет, где нашел грибы, – хрипло говорит Чонин. Кёнсу кивает и залезает в дом, закрывая вход грязной тяжелой тканью, прибитой к крыше. Он что-то тихо говорит Чанёлю, и тот смеется. Чонин приваливается спиной к сосновому стволу и прикрывает глаза. Думает об отце, который оставил ключи от машины на тумбочке в прихожей, но даже не спросил его, куда он поедет. Не спросил, где и с кем будет. Однажды Чонин сядет в машину и уедет так далеко, как сумеет. Пусть отец попробует найти, пусть попробует вернуть. Ненависть ворочается в груди привычным клубком. Всё слова. Всё только слова. Кёнсу с Чанёлем выбираются из дома. Чанёль выпрямляется: высокий, нелепый, словно сбитый из таких же гниющих досок, как и его конура. Он берет Кёнсу за руку и тянет за собой. Чонин отталкивается от сосны и идет следом. Чанёль смеется, запрокидывая голову к небу. Кёнсу улыбается, глядя на него. Какая идиллия, думает Чонин. Внутри снова просыпается жалость. Груда досок, острые коленки, растянутый свитер – еще одна хреновая действительность. Почему, когда он смотрит на этих придурков, в горле першит, словно сухие иголки действительно забили ему рот? Чонина снова охватывает суеверный ужас, заглушая все остальные чувства, желания, мысли. – Тут, – говорит Чанёль. Они вышли на пустое место, точку отсчета, нулевой километр: сосновые стволы образуют неровный круг, в центре которого – распадающийся трухой огромный пень. Грибы густо растут на нем, и Чонин чувствует запах гнили и вкус земли во рту. Он наклоняется, и его рвет желчью. Когда Чонин, отдышавшись, утирает рот рукавом куртки, ему становится легче. – Что уставились? – грубо спрашивает он у Кёнсу и Чанёля, которые смотрят на него. Один – настороженно и испуганно, другой – удивленно и весело. Чонин хмыкает и достает из кармана пакет. Плотно набивает его грибами, стараясь не вдыхать их гнилостный запах. Тао будет доволен. И пусть он сдохнет, пожалуйста. Проклятые места. Фиолетовые туманы. Чонин чувствует, что каждый его день, каждый час – это бесконечное повторение. Он застрял в этом чертовом городе с его пугающим лесом, с его придурками и мальчиками-для-битья. И это отравляет хуже сушеных грибов: Чонин не может скрыться от самого себя. Он думает, что хуже уже не будет. Начинается дождь. Чанёль счастливо тянет руки к небу, высовывает язык и впервые выглядит абсолютно нормальным: просто большой ребенок. Кёнсу оставляет его стоять и подходит к Чонину, говорит ему, отводя глаза: – Идем, спрячемся в доме. – Ты хотел сказать – в конуре из гнилых досок? – спрашивает Чонин. Кёнсу ничего не отвечает, пожимает плечами, и Киму не остается ничего, кроме как последовать за ним, пока дождь не превратился в ливень. Они с трудом помещаются вдвоем в недоразумении, которое называется домом. Внутри сыро, но пол сухой, закидан старыми одеялами и какими-то тряпками. Стены темнеют, впитывая воду. Кёнсу подтягивает колени к подбородку и прижимается к боковой стене. Через большую щель в ней на его лицо падают брызги капель. Чонин с опаской опирается на доски спиной, уже не заботясь о чистоте и сухости куртки, и краем глаза следит за Кёнсу. – А этот… Чанёль? – спрашивает Ким. – Мы не поместимся втроем. – Он не придет, пока не кончится дождь, – отвечает Кёнсу, не поворачиваясь. Этого стоило ожидать. Чонин нащупывает пакет во внутреннем кармане куртки. Ему хочется попробовать и не хочется. Он боится леса, боится себя и Кёнсу. Поэтому Чонин разжимает руку и начинает задавать вопросы. – Почему ты согласился помочь? – спрашивает он. Кёнсу медлит, но отвечает: – Когда кто-то из вас чего-то хочет, он это получает. И лучше уж ты, чем… Он не договаривает, но Чонин заканчивает мысленно: Тао. Лучше он, чем Тао. Лучше позвонить Кёнсу и не трогать Чанёля – Чонин это понял сразу. Тао так не умеет: он идет самым коротким путем. Тао тянет слова и губы в холодной улыбке. Боже, пусть он действительно сдохнет. Кёнсу сильнее обнимает колени. – Зачем ты пришел на ту вечеринку? – Чонин задает вопрос прежде, чем успевает подумать. Кёнсу качает головой. – Зачем? – повторяет Чонин. Кёнсу молчит. Чонин ненавидит, когда его вопросы игнорируют. Молчаливое избегание – это фирменная черта его отца. Черта всех слабаков. Всех ничтожеств и проклятых мальчиков. Чонин хватает Кёнсу за плечо, тянет на себя, прижимая спиной к своей груди, и кладет руку поперек его шеи. Дует в ухо, а потом резко прикусывает мочку. Кёнсу испуганно вскрикивает и пытается вырваться, но Чонин сильнее: давит на шею, второй рукой обхватывает за талию, опуская ладонь на живот. Черт возьми, думает Чонин. Он сам себя загоняет в ловушку. – Зачем ты пришел на вечеринку? Кёнсу тяжело дышит, вцепляясь пальцами в руку Чонина, пытаясь оттянуть ее от шеи. Чонин давит еще сильнее, одновременно сминая свитер на животе, захватывая кожу. Кёнсу сдается. – Хотел… почувствовать себя нормальным, – хрипит он. – Таким, как все. Чонин прекращает сдавливать его шею и опускает руку на живот. Проникает обеими ладонями под свитер, гладит легкими круговыми движениями. Кёнсу не пытается вырваться, только испуганно дергается и замирает. – Говори, – приказывает Чонин. – Говори что-нибудь. Что угодно. Он будет слушать его голос и держать себя в руках, пока не закончится дождь. Чанёль придет, улыбаясь глупой улыбкой, и Ким сможет отпустить Кёнсу, выйти из проклятого леса и уехать. Он выдыхает пар изо рта. Ему кажется, что он растворяется в воздухе фиолетовым. – Я привык быть школьным изгоем. Я свыкся и научился с этим жить, – медленно рассказывает Кёнсу. Его живот подрагивает под ладонями Чонина. – У меня есть Чанёль, который любит меня просто так. Мне кажется, что его любовь перевешивает ненависть, которой меня отравляют. Он совсем не дурак. Он просто особенный, как этот лес. Особенных никогда не любят. Я тоже в каком-то смысле особенный: такой, каким меня сделали вы. И… Я обманщик. Чонин ласкает пупок Кёнсу указательным пальцем: обводит края ямки, резко скользит в нее и прокручивает, оттягивая стенки в разные стороны. От интимности жеста у него сносит крышу. В голове тяжелеет, и только голос Кёнсу еще способен рассеять свинцовый туман. – Я обманщик, - продолжает До. – Я постоянно говорю себе, что мне все равно. Но это – ложь. Даже Чанёль не может заполнить пустоту у меня внутри. Мне хотелось попробовать – каково это, когда ты часть целого. Один из многих. Когда тебя принимают и не выделяют, не выставляют на всеобщее обозрение, унижая и избивая. Я пришел на вечеринку спустя три часа после ее начала. Все были уже пьяны. Я танцевал в гуще толпы, я делал глотки из бумажных стаканчиков, из которых уже кто-то пил. Я впервые чувствовал себя свободным. А потом я решил отдохнуть и вышел в коридор. Появился ты и… – Молчи, – почти умоляет Чонин. Потому что воспоминания слишком яркие, потому что у него под ладонями впалый живот и гладкая кожа, а еще – восхитительная ямка пупка, в которую хочется скользнуть языком. Кёнсу закрывает глаза и расслабляется. Он наоборот пытается воскресить в памяти тот вечер, притвориться, что они все еще в маленькой ванной и свет не включен. Как далеко бы он позволил себе зайти? Чонин легко щипает кожу на его животе, сдавливает ладонями талию и тяжело дышит. Одной рукой он скользит выше, касается соска и легко поглаживает. Кёнсу открывает глаза и судорожно вдыхает. Возбуждение сворачивается тугим клубком в паху. – Дождь кончился, – счастливо и громко говорит Чанёль, барабаня палкой по крыше дома, выстукивая мелодию, понятную ему одному. Чонин отпускает Кёнсу сразу. Желание еще дурманит, но наваждение кончилось. Это все проклятое место, думает Чонин, я укололся иглой, которая была отравлена. Они выбираются наружу. В сырость, в грязь и шум ветвей. Дождь кончился, но капли все еще срываются вниз с деревьев. Чонин не смотрит на свои некогда белые кроссовки и на Кёнсу. Он разглядывает дом. Он не стал менее уродливее, но в Чонине снова шевельнулась глухая жалость. – Чанёль построил его сам? – спрашивает он. – Я помогал ему, – говорит Кёнсу. – Мы построили дом в середине лета. Доски я нашел у себя и принес, сколько смог. Больше я принести не смог, а машину мне не разрешают брать. Чанёль не хотел подождать, пока я схожу еще раз. Он очень не терпеливый, если сосредотачивается на чем-то. Чанёль нашел место и подавал гвозди. А еще – принес ветви с молодняка для крыши. Кёнсу тепло улыбается и проводит рукой по шершавой стене. – Ты принес доски? – переспрашивает Чонин. – Ты шел с ними пешком через весь город? Кёнсу кивает. – Они легкие. Я связал их и тянул, поэтому некоторые такие неровные. Чонин представляет, как До тянет за собой доски. По тротуарам, по дороге и до края леса, а дальше – по грязи и иголкам. Ради придурка Чанёля. Ради дурацкой конуры. – Выведи меня отсюда, – говорит Чонин. – Сейчас же. В голове стучит слово «бежать». Потому что на короткий миг в его голове мелькнула мысль, что это чертовски трогательно – строить для кого-то дом. Абсолютно нелепый, но дом. Четыре стены и крыша. И лес вне времени и пространства в придачу. Безумие заразительно. Чонин отчаянно боится заразиться, поэтому, только забравшись в машину, он позволяет себе оглянуться: сосны скребут верхушками небо, а где-то между их бесконечными стволами стоит До Кёнсу и смотрит карими глазами. Чонин почти чувствует его взгляд. Он вздрагивает и давит на газ.