Место под соснами

Город стоит в метельном лихом дурмане - Заспанный, индевеющий и ничей, Изредка отдаваясь в моем кармане Звонкой связкой твоих ключей, К двери в сады Эдема. Или в Освенцим. Два поворота вправо, секунд за пять. Встреть меня чистым выцветшим полотенцем. И футболкой, в которой спать... Когда Чонин просыпается, за окном еще темно. Он идет в ванную, достает из машинки одежду и развешивает ее в гостиной у обогревателей. Затем он чистит куртки. Грязь за ночь высохла, и оттереть ее щеткой не составляет труда, но ткань все равно не выглядит чистой. Чонин думает, что сделал все, что мог, и идет принимать душ. Он долго стоит под горячими струями, трет мочалкой кожу, пока не начинает саднить. Чонин смотрит, как руки и живот покрываются красными пятнами. Ему хочется отвлечься от картинок, которые услужливо подкидывает память, распаляя тело: голый До Кёнсу, который позволяет трогать себя так, как Чонин еще ни разу не хотел никого касаться. Ким резко щипает себя на запястье и увеличивает напор холодной воды. Натянув только штаны, он возится на кухне, снова заваривает лапшу, потому что больше ничего нет, и готовит кофе. Чонин сосредотачивается и не идет посмотреть на Кёнсу. Почему-то ему кажется, что тот наверняка свернул себе из одеял гнездо и спит в нем с открытыми глазами. Хорошо ли ему леталось в сосновом лесу этой ночью?.. Чонин начинает привыкать к своему безумию. Чашка кофе, выпитая натощак, оказывает на него эффект, обратный предполагаемому: Ким включает телевизор, опуская уровень громкости до минимума, и сам не замечает, как проваливается в дрему. Просыпается он, только когда Кёнсу вынимает пульт из его руки. У Кёнсу влажные волосы. От него пахнет лапшой. – Который сейчас час? – спрашивает Чонин. – Почти десять утра. – Ты звонил маме? – Да. Она немного расстроена и хочет, чтобы я обязательно вернулся к обеду, – говорит Кёнсу, опускаясь на диван. – Ты рано встал. Спасибо за завтрак и… За остальное. Моя одежда, куртка… – Не за что. Чонин протягивает руку и трогает капли на кончиках волос Кёнсу. Они срываются вниз, катятся вдоль шеи и исчезают за воротником толстовки. – Где ты спал? – интересуется Кёнсу. Он поворачивает голову и смотрит на Кима серьезно и немного испуганно. Чонин понимает, что на самом деле Кёнсу хочет знать не «где», а «почему». Это отражается в его карих глазах, виднеется в том, как он сцепляет руки в замок и обхватывает свое колено. – Разве я что-нибудь тебе обещал? – спрашивает Чонин прежде, чем успевает подумать. – Ничего, – тихо отзывается Кёнсу и улыбается. И эта улыбка кажется Киму отвратительно неуместной, потому что это – улыбка одними губами. Такая, которую приклеивают на лицо, чтобы не дать прочитать по нему своих настоящих мыслей и чувств. Чонин эксперт в отношении этих улыбок-инвалидов. – А ты бы хотел проснуться со мной в одной кровати? – насмешливо тянет Чонин. Кёнсу качает головой. Ким обхватывает его лицо двумя руками и притягивает вплотную к своему. Шепчет жарко в приоткрытый рот: – Может, ты хотел проснуться от того, что я проталкиваю в тебя свой член? Растягиваю тебя, причиняя боль, а потом трахаю, заставляя захлебываться слезами? – Я хотел бы, – выдыхает Кёнсу, – чтобы ты перестал считать себя таким ублюдком. Чонин отпускает его, устало трет глаза и откидывается на спинку дивана. Они сидят молча. Кёнсу берет пульт и делает громче. На экране звезды убегают по картонным лабиринтам от быков. – Нам лучше держаться друг от друга подальше, – говорит Чонин спустя два часа, высаживая Кёнсу у его дома. Кёнсу кивает и негромко хлопает дверью. Ким смотрит, как он идет по дорожке к дому и скрывается внутри. Он не чувствует ни боли, ни разочарования, но отчетливо понимает, что облегчения не чувствует тоже. Этот тяжелый камень в его груди – это сердце? Чонин хотел бы вынуть его и утопить в самом глубоком озере на планете. Может, он сбросит в воду свой булыжник, а потом прыгнет следом. Или, когда он лишится сердца, станет охуительно все равно – жить или умереть. И он выберет жить. На самом деле Чонин даже сейчас всегда выбирает жить, но боится себе в этом признаться. Проще винить вселенную в том, что она неправильно его понимает. Проще думать, что смерть – это избавление, которого можно ждать. Всё слова. Всё только слова. Как же там дальше, – думает Чонин, - проклятые места? Фиолетовые туманы? Дни снова тянутся один за другим. Одинаковые. Отвратительно длинные и тягучие, словно жвачка, приставшая к ботинку. Чонин пытается отмыть салон машины, но пятна все равно остаются. Поможет только химчистка, на которую у него нет денег. На те купюры, что остались от покупки досок, он берет самую дешевую лапшу. Отец возвращается из командировки. Чонин выходит в прихожую и смотрит, как тот снимает ботинки, опираясь рукой на стену. Отец выглядит незнакомцем. Ни один из них уже не знает, чем живет другой: Чонин не понимает, как можно всего себя отдавать работе; его отец не может представить, как выедает изнутри ненависть. – Я испачкал твою машину, – говорит Чонин. Отец выпрямляется и смотрит на него. – Я вычту счет за химчистку из твоих карманных денег. Отец подхватывает сумку и пытается пройти мимо Чонина в комнату, но тот хватает его за плечо, заставляя остановиться. Ким замечает, что глаза отца находятся на одном уровне с его глазами. Как давно они одного роста? Как давно они не смотрели друг на друга? – Тебе всегда надо меня игнорировать? – спрашивает Чонин. – Я не понимаю, о чем ты, - отвечает отец. – Я очень устал. Он скидывает руку сына с плеча. – Ты все понимаешь, и ты снова делаешь это. Раз за разом, – говорит Чонин ровным голосом, сжимая кулаки до впившихся в ладони ногтей. – Посмотри, как мы живем. Мы же чужие друг другу. – Ты мой сын и всегда им останешься, – возражает отец, не повышая голоса. – Я не хочу быть твоим сыном, – произносит Чонин. Отец смотрит ему в глаза и отступает, прижимая руку ко рту. – Ты так меня ненавидишь? – спрашивает он охрипшим голосом. – Я ведь не хотел… У нас ведь… Твоя мать… Он бессвязно лепечет, отступая и отступая назад. Чонин прикрывает глаза. – Я не хочу тебя ненавидеть, – говорит он отцу. – Но у меня не получается по-другому. Они долго смотрят друг на друга. Они весь вечер пытаются говорить. Они хотят вспомнить, над чем они раньше вместе смеялись и о чем мечтали. Чонин знает, что ничего не получится сразу. Он не обманывает себя, воображая, что они с отцом смогут вернуть то общее, что потеряно навсегда. Он только надеется, что они смогут стать более внимательными друг к другу, не как отец и сын, а как два мужчины, один из которых только начинает не бояться жить, а другой – уже разучился. Чонин начинает чаще ходить в школу, реже – пропадать у Тао или Сехуна, чьи родители, кажется, никогда не возвращаются из командировок. Может, они плюнули на своих детей и сбежали. В чем-то Чонин мог бы их понять. Он по-прежнему задирает Кёнсу, когда это делают все, и смеется ненастоящим смехом над Чанёлем, который пытается защитить друга. Все обыкновенно до тошноты. Чонин толкает Кёнсу в живот, и его ладони горят огнем. Он старается не смотреть на него, не думать, не вспоминать. У него почти получается. А потом он дает слабину, поджидает До в мужском туалете и затаскивает в кабинку. Чонин прижимает его к двери и целует, засовывая руки под чертов растянутый свитер. Трется пахом о бедро Кёнсу. Ведет языком по шее. Сбрасывает свитер с одного плеча, прикусывает кожу, и шепчет, обдавая ключицы жаром своего дыхания: – Ты до сих пор не считаешь меня ублюдком, До Кёнсу? – Ты не ублюдок, – говорит До, тяжело дыша. Чонин теснее вжимается в него и с силой проводит ногтями по животу. – Ты не ублюдок, – повторяет Кёнсу. Чонин отстраняется, дергает щеколду и выталкивает его из кабинки. Расстегивает свои брюки, утыкается лбом в исписанную маркером дверь и дрочит, закусывая губу. Он кончает и чувствует, как по щекам бегут слезы. Булыжник в груди Чонина трескается, и внутри него оказывается что-то живое, бьющееся и жаждущее стать настоящим. Каменные осколки застревают где-то внутри, и Чонин чувствует такую сильную боль, какой не чувствовал со дня смерти матери. И это оказывается неожиданно восхитительно. И с этим тоже придется учиться жить. Чонин выходит из кабинки. Он хочет найти Кёнсу, но того нет в классе. Пропадает и Чанёль. Чонин знает, куда он могли пойти, и едва дожидается конца занятий. – Сегодня собираемся у Сехуна, – тянет Тао, хлопая Кима по плечу, когда они выходят на улицу. – Я подумаю, – бросает Чонин, и спускается со школьного крыльца. Тао хмыкает ему в спину. Ким почти бежит домой. – Пожалуйста, – просит он и с облегчением выдыхает, когда видит, что отец не взял машину. Он едет быстро. Он подъезжает к лесу, едва не трогая бампером дерево. Выскакивает из машины и идет, пытаясь вспомнить дорогу. Сосны шумят, свинцовое небо давит, но Чонину впервые не страшно. Он идет долго. Дольше, чем запомнил. Понимает, что заблудился, но и тогда страх не приходит. Чонин утыкается лбом во влажную кору сосны и снова просит: – Пожалуйста. – Пожалуйста. – Я больше тебя не боюсь. Он обращается к лесу. Он хочет ему поверить, отталкивается от сосны и идет. Сквозь деревья просматривается дом. Чонин не удивляется тому, что лес, вселенная или бог прислушиваются к его просьбам второй раз за день и впервые за всю его жизнь: ведь он попросил то, чего действительно хотел. Но в доме нет ни Чанёля, ни Кёнсу. Они были здесь совсем недавно, потому что утром был дождь, а сейчас на одной стене мелом по провощенной стене неровно, словно детской рукой, написано «Чанёль», а на другой, так же неровно, - «Кёнсу». Ким обходит домик, и ком встает в горле: на третьей стене другим, уверенным почерком выведено «Чонин». Чонин проводит рукой по буквам, и мел пачкает ладонь. Он отдергивает пальцы, боясь стереть свое имя. Он хочет купить краску и заставить Кёнсу написать его еще раз. Ким легко находит выход из леса и едет к Тао. Он хочет попытаться покончить сразу со всем. Он хочет сделать что-то, что поможет ему почувствовать себя не тем, кем он себя считает. Чонин готов говорить начистоту. Тао сидит на диване, курит и выдыхает дым в лицо Сехуну, пристроившемуся у него на коленях. Сехун только жмурится. Минсок сидит в кресле, не поднимая голову. – Ты пришел, – говорит Тао. – Чтобы сказать, что больше – не приду, – говорит Чонин. – Я не хочу иметь с тобой ничего общего. Тао улыбается губами: – Жаль, потому что ты мне нравишься. И… Не в До Кёнсу ли дело? – И в нем тоже, – соглашается Чонин. – Но в первую очередь – во мне. – Жаль, – снова тянет Тао, а в голосе и глазах у него лед. – Жаль, но ты мне чертовски нравишься, Ким Чонин. Поэтому я позволю тебе уйти. Позволю тебе и твоим придуркам выпуститься без шума, без пыли, без драк. Мы ведь взрослые люди? Чонин не верит, что Тао отступится просто так. Он любит мучить людей, любит подчинять их себе, любит казаться богом. Вся его взрослость, понимает Ким, – это самообман. Он не выживет в настоящем мире, потому что его реальность – хреновая подделка, в которой, пожалуй, единственное настоящее – Минсок. – Минсок тоже мой придурок, – говорит Чонин. – Ты не тронешь его. Минсок вскидывает голову: его глаза расширяются, а рот приоткрывается. Чонин думает, что нельзя позволить кому-то растоптать тревожную красоту Минсока. Особенно вот таким козлам: дым через ноздри и шлюха на коленях. Чонин вовсе не хочет быть героем, но Кёнсу сказал ему, что он – не ублюдок. Может, До Кёнсу виднее. – Хорошо, – говорит Тао. – Только одна просьба. Сехун любит рассказывать про то, как ты отъебал его. Трахни его еще раз. Я хочу посмотреть. Чонин сжимает кулаки. Чонин чувствует, как внутри поднимается ненависть. Его тошнит, потому что все чувства обострены: живое сердце – это не шутки. – Хорошо, - говорит Чонин. Он хватает Сехуна за плечо и ведет его в спальню, но перед этим кидает ключи Минсоку и просит ждать в машине. Минсок кивает и встает из кресла. Чонин толкает Сехуна на кровать. Тао останавливается в дверном проеме и прислоняется к косяку, закуривая очередную сигарету. Сехун раздевается и поднимается выше на подушках. Чонин криво улыбается и вынимает из брюк ремень, стягивает запястья Сехуна, привязывая их к спинке кровати. Сехун облизывает губы и расставляет ноги. Чонин вынимает свой член и дрочит, наблюдая, как поднимается возбуждение Сехуна. Сехун начинает постанывать и призывно выгибается. Чонин залезает на кровать, перехватывает его бедра и входит резким толчком. Он трахает Сехуна, не утруждая себя надеванием резинки и смазкой. Сехун сразу переходит на крик. Он кричит, а Чонин ускоряет темп, вколачивает его в матрас, полностью вынимая член и загоняя его на всю длину. Сехун дергается под ним, пытается вырвать из захвата ноги, освободить запястья и кричит, кричит, кричит, пока не срывает голос. Чонин трахает его, слушая тяжелый хрип, вырывающийся из груди, и кусает острое колено, когда кончает. Он слезает с кровати и натягивает брюки. Сехун лежит, пытаясь отдышаться, и сперма вытекает из его зада вперемешку с кровью. Тао ухмыляется и поглаживает свой член. – Это было очень горячо, – говорит он. – Ты не разочарован, Сехун? Сехун хрипит что-то неразборчивое и снова раздвигает ноги. – Моя звездочка, - бормочет Тао, подходит к кровати, а потом кивает Чонину. – До встречи. Чонин ничего не отвечает и выходит из комнаты. Минсок робко улыбается ему, когда Ким опускается на сиденье. Чонин смотрит сквозь Минсока. Крики Сехуна эхом отзываются в голове. И даже то, что эта чертова шлюха получила ровно то, что хотела, не дают Чонину почувствовать себя лучше, чем он есть. Он все равно остается ублюдком. До Кёнсу ошибается в нем. Минсок опускает свою ладонь поверх его руки, лежащей на руле. – Что мы теперь будем делать? – спрашивает он. Чонин смотрит на него и говорит: – Там нет четвёртой стены, но мы напишем твое имя на крыше. – На какой крыше? – испуганно спрашивает Минсок и глядит тревожно. – Хочешь стать бойскаутом? – Чонин нервно смеется. Минсок сильнее сжимает его руку. Чонин давит смех и включает зажигание. Он отвозит Минсока домой. Минсок говорит тихое «спасибо» на прощание. Начинается дождь. Чонин ездит по городу кругами, пока не кончается бензин. Он выходит из машины в сумерки, блокирует двери и идет. Через сотню метров он промокает насквозь, но ему плевать. Он идет, часто моргая, когда вода заливает глаза, пока не приходит к дому Кёнсу. Чонин стучит и улыбается его матери. – Моя машина заглохла в трех кварталах отсюда, а телефон сел. Могу я позвонить от вас, госпожа До? – говорит он. – Конечно, – оживлённо начинает женщина, – проходи. Ты весь мокрый, а на улице холодно! Быстро поднимайся наверх в комнату Кёнсу, пусть он даст тебе во что-нибудь переодеться, а я принесу чай. Никуда тебя не отпущу, пока не согреешься и не высохнет одежда. Она говорит что-то еще, а у Чонина внутри одновременно больно и тепло от ее суетливой заботы. Он поднимается по лестнице и толкает первую попавшуюся дверь. Ему везет. За ней комната, в которой сидит Кёнсу, склонившись над тетрадью. Он поворачивает голову на звук и вскакивает, роняя на пол ручку. – Что ты тут делаешь? – удивленно спрашивает он. – И почему ты мокрый? – На улице дождь. У меня кончился бензин. Я скучал по тебе. Кёнсу отворачивается, пряча улыбку. – Раздевайся. Всё повторяется наоборот. Теперь До ищет в своем шкафу одежду, которая могла бы подойти Чонину. Он достает спортивные штаны и футболку. – Футболка будет как раз, потому что я люблю большие вещи, – говорит Кёнсу. – А штаны, наверное, коротковаты… Штаны действительно оказываются коротки Чонину. Его щиколотки нелепо торчат. Кёнсу тихо смеется. Потом они сидят на кровати, пьют обжигающе горячий чай, который приносит госпожа До, и Чонин получает разрешение остаться на ночь. – Иди сюда, – говорит он, отставляет пустую чашку и опирается на стену, раздвигая ноги. Кёнсу садится между ними, приваливаясь спиной к его груди. Чонин обнимает его за талию и утыкается носом в макушку. Потом задирает футболку До и смотрит на красные вспухшие полосы на его животе. Легко касается их кончиками пальцев и шепчет: – Прости. Кёнсу берет его руку и целует в ладонь. Чонин скользит другой рукой под резинку его спортивных штанов и удивленно замирает. – Ты не носишь белья? – Только дома, – говорит Кёнсу. Чонин прижимается губами к его шее и обхватывает ладонью член До, проводит большим пальцем по головке. Кёнсу тихо выдыхает, расслабляясь. – А теперь слушай, – просит Чонин, начиная двигать рукой. – Я ублюдок, До Кёнсу, что бы ты мне ни говорил. Я не люблю ответственность и не умею быть нежным. Я все еще ненавижу слишком многое на этом свете, но… Я больше не хочу ничего бояться. Не хочу бояться самого себя. Я хочу научиться жить по-другому. Помоги мне, Кёнсу. Пожалуйста. Кёнсу поворачивается и прижимается губами к его губам. Тихо стонет ему в рот, накрывает ладонью его ладонь и легко сжимает, когда наступает оргазм. – Я помогу, – шепчет он. Кёнсу готов дать Чонину главное: Кёнсу готов в него поверить. Они медленно целуются. Чонин кладет руку на живот До, чтобы чувствовать его царапины, чтобы сдерживаться и не кусать его губы. Чтобы не причинять боль. Потом он разрывает поцелуй и долго сидит, уткнувшись лбом в плечо Кёнсу. Шумит дождь, но кажется, будто это лес пришел к дому и стучит в окна своими ветвями. Кёнсу смотрит на их с Чонином отражение в оконном стекле и улыбается.