Место под соснами

Почему он не вызовет лифт к тебе на этаж, не взъерошит ладонью челку и не захочет остаться впредь? Почему не откупит тебя у страха, не внесет за тебя задаток? Почему не спросит: - Тебе всегда так сильно хочется умереть? Чонин щелкает выключателем в прихожей и скидывает кроссовки. – Разденемся тут, – говорит он. – Никого нет: отец уехал в командировку. Кёнсу кивает, и они стягивают грязную одежду, бросая ее на пол. Чонин стаскивает брюки и украдкой смотрит на До, на его голые ягодицы и выступающие позвонки. Он не чувствует возбуждения, только трепет в груди, словно стоит на пороге большого открытия и боится сделать последний шаг. Так себе открытие, – отмахивается Чонин от собственных мыслей, раздраженно хмыкая. – Голая задница Кёнсу. – Можешь позвонить матери с домашнего. Телефон там, – Ким кивает в сторону гостиной, сгребает грязные вещи и идет в ванную. Он включает горячую воду и позволяет густому пару наполнить комнату. Одежду он скидывает в угол, решая разобраться с ней позже. Кёнсу заходит в ванную, останавливаясь в дверном проеме. Он смотрят друг на друга, не чувствуя смущения. Только легкую абсурдность. Самое нелепое, что могло между ними случиться, уже произошло. – Иди сюда, – говорит Чонин. Кёнсу подходит, и Ким усаживает его на край ванны. – У тебя в волосах всякая дрянь, – объясняет он. Чонин вытаскивает обломки сосновых иголок и сухую траву. Лес приходил к нему во снах, а теперь пришел в дом: грязью на одежде и соснами в волосах Кёнсу. Чонин не верит в приметы и проклятья (верит в то, что не верит, если быть точным), но лес в твоем доме – это, определенно, паршиво. Если позволить ему разрастись, он заполнит все пространство, а потом – тебя. Мыслями изнутри, дурным предчувствием через неверие. Чонин вздрагивает, когда случайно касается членом голого бока Кёнсу. Он не позволяет себе об этом думать, сжимая в руке сухие иголки. Кёнсу сидит неестественно прямо, опираясь руками на край ванны, и молчит. Ким хочет потянуть его за темные пряди волос. До боли, до слез, которые выступят в уголках глаз, только пусть Кёнсу не молчит. – Скажи что-нибудь, – просит Чонин. – Что-нибудь, – отзывается Кёнсу. Ким все-таки тянет его за волосы, но легко: – Становись под душ. Кёнсу залезает в ванну лицом к стене, запрокидывает голову и позволяет горячим струям бежать по груди и плечам. Чонин встает за его спиной, и до него долетают только брызги. Он ждет своей очереди, наблюдая, как убегает в слив грязная мыльная пена. Кёнсу дотрагивается до своих ягодиц, осторожно разводя их в стороны. Чонин видит запекшуюся кровь. Он подходит вплотную к До и отводит его руки: – Я помогу. Кёнсу не сопротивляется. Чонин думает, что в этом весь Кёнсу – позволять и терпеть. Ким выдавливает в ладонь немного геля и оттягивает в сторону ягодицу До. Скользит пальцами вдоль отверстия, аккуратно намыливая, позволяя кровавой корке размякнуть и отвалиться. Потом он добавляет геля и промывает задний проход Кёнсу так глубоко, как может достать пальцами. Кёнсу стискивает зубы и опирается руками на стену. Снова выступает кровь, и Чонин смывает ее, пока алые капли не перестают появляться. В любом случае он знает, что любая рана не заживает сразу и будет кровить еще. Чонин рассеянно оглаживает бедра Кёнсу, перемещая на них намыленные ладони, а потом не выдерживает и приваливается к нему, трется грудью о спину, прикусывает выступающий позвонок у основания шеи, гладит живот. Его возбужденный член касается ягодиц Кёнсу, и До вздрагивает. – Я не войду в тебя, – обещает Чонин жарким шепотом. Он обещает, но едва сдерживается, чтобы не толкнуться в отверстие До, не заполнить его собой, чувствуя, как мышцы плотно смыкаются вокруг члена. Чонин делает напор слабее, так, чтобы вода лилась тонкой струйкой, и просит: – Сдвинь ноги и встань на цыпочки. Кёнсу переступает на месте, выполняя. Чонин перехватывает его одной рукой, помогая удерживать принятое положение, и проталкивает свой член между сомкнутых ног До. Двигается медленно, ласкает соски Кёнсу, проводит языком по плечу, слизывая влагу. Кёнсу расслабляет бедра, позволяя Чонину ускорить темп. Ким обхватывает свободной рукой его член и дрочит в едином с собственными толчками ритме. Кёнсу тихо стонет и кончает первым. Колени у него подгибаются, и член Чонина выскальзывает. Ким кусает плечо До и несколькими резкими движениями руки приводит себя к разрядке. Потом они моются по очереди. Кёнсу промывает волосы, а Чонин наконец смывает с себя лесную грязь. Он не чувствует облегчения. Они вытираются одним полотенцем, молча передавая его друг другу. Потом Чонин ведет Кёнсу в свою комнату, распахивает шкаф и роется на полках. Он кидает Кёнсу свой старый спортивный костюм, а себе достает футболку и пижамные штаны. До надевает костюм прямо на голое тело, и Чонин, помедлив, поступает так же. Это кажется глупым, не надеть белья просто потому, что не надевает кто-то другой. Но Ким думает, что Кёнсу должно быть неловко. – Возможно, мы должны сделать что-то для… Твоей задницы, – говорит Чонин. Кёнсу садится на кровать и откидывает мокрые волосы со лба. Его лицо становится непривычно беззащитным, а тонкие руки трогательно торчат из закатанных рукавов большой толстовки. Какое дерьмо, думает Чонин. Это неправильно. – Пока все нормально. Небольшой дискомфорт. Но на ночь, наверное, я не знаю… Может, какая-нибудь мазь… – Кёнсу говорит с паузами, но не мямлит и не краснеет. – И … Я могу испачкать твой костюм. – Он старый. – Хорошо. Чонин стоит и не знает, что еще сказать. Семь часов вечера, и за окном уже непроглядная тьма: на их улице снова не горят фонари, потому что администрация города экономит на всем. В первую очередь – на людях. Проклятое место. – Ты хочешь есть? – спрашивает Чонин. – Больше хочется пить. Я бы не отказался от кофе. – Растворимый пойдет? – Да. На кухне Чонин заваривает лапшу и готовит две чашки кофе. Терпкий аромат наполняет комнату. Иногда Киму кажется, что плохие мысли не могут существовать там, где пахнет кофе. Он любит этот напиток. Он напоминает ему о маме, которая каждое утро начинала с чашки кофе. Это единственно воспоминание, которое Чонин разрешил себе оставить. Кёнсу и Ким сидят друг напротив друга за кухонным столом и пьют. Горячее согревает. Пока пьешь, можно молчать и делать вид, что все идет по какому-то плану. Что все правильно, и все – нормально. Чонин отставляет чашку в сторону и принимается за лапшу. – Расскажи мне про того парня, – говорит он, глядя на Кёнсу. – Про Ифаня. Кёнсу накручивает лапшу на палочку, откусывает и методично пережевывает. Только потом он начинает говорить: – Его семья была из Китая. Они постоянно переезжали. Какое-то время жили в нашем городе. Около двух лет, а потом переехали снова. Ифань был обычным. Он дружил со всеми. И… С Тао. Тогда я еще был просто До Кёнсу. Один из многих. Тогда в моей жизни не было унижений и Чанёля. А потом Ифань уехал, и я прекратил общаться с большей частью нашей компании. Спустя какое-то время я превратился в такого Кёнсу, каким ты меня знаешь. Кёнсу замолкает и возвращается к лапше. – И все? – спрашивает Чонин. – Разве должно быть что-то еще? Чонин ждал драмы. Может, истории про первую любовь, первые поцелуи и первую ненависть. Про расставание и предательство. Про что-нибудь, что рассказало бы чуть больше о Кёнсу. Чонин получил ничего. Одно большое ничего, и это оказалось правдивее, чем все, что могло прозвучать. Кёнсу поднимает голову и смотрит ему в глаза. У него в глазах отражается лес, и Чонин списывает это на плохое освещение. Есть вещи, которые лучше игнорировать. Но это не относится к сыновьям-подросткам и впалым животам, мысленно добавляет Ким. – Ифань на самом деле был мудаком, – говорит Кёнсу. Чонин ждет, что сейчас До добавит что-нибудь из того, что он хотел услышать. – Он списал у меня семестровый тест, а потом заявил, что это я подсмотрел его ответы. И ему поверили, – добавляет Кёнсу. – Он был очень обаятельным, если хотел. – Ты серьезно? – спрашивает Чонин. – Да, – Кёнсу смотрит непонимающе, наклоняет голову, и его челка падает обратно на лоб. Это определенно не та драма, которую стоило ожидать. Чонин протягивает руку и убирает волосы с лица Кёнсу. Глаза у До удивленно расширяются. Чонин понимает, что улыбается. Впервые за долгое время улыбается неосознанно и широко. Люди, которые упражняются в ненависти по десять раз на дню, не должны так улыбаться. Но, черт возьми, улыбка трогает губы, глаза, нутро Чонина. Кёнсу улыбается в ответ. Они недолго смотрят телевизор: какое-то глупое шоу, где на звезд надевают дурацкие костюмы и заставляют прыгать через рвы с крокодилами. Чонину особенно противны такие шоу, и он от всего сердца надеется, что однажды кому-нибудь откусят голову прямо в прямом эфире. Вселенная никогда не прислушивается к его желаниям вне зависимости от того, что он просит: смерти певички из телевизора, своей смерти, смерти отца или смерти Тао. Смерти и воскрешения где-нибудь на другой планете. Кёнсу же смотрит шоу внимательно и не может сдержать смех, когда люди на экране падают и неловко пытаются встать на ноги. Кёнсу трет переносицу, широкий рукав толстовки сползает к сгибу локтя. – Знаешь, – говорит Чонин. – Тебе не нужно быть, как все, До Кёнсу. Потому что в этом городе как все – это Тао, это я, это Сехун. Тебе паршиво, но нам не легче. Мы лжем, чтобы выглядеть такими, какими нас хотят видеть. А потом так свыкаемся с этим, что вправду становимся ублюдками. Кёнсу смотрит удивленно. Протягивает руку, словно хочет положить ее Чонину на плечо, но опускает, не донеся. Отводит глаза. Не знает, что сказать. – Забудь, – бросает Ким, который уже жалеет, что позволил себе сказать. Это слабость. Всё слова. Всё только слова. Чонин идет в комнату отца и достает аптечку. Перебирает лекарства, пока не натыкается на тюбик мази от ссадин и неглубоких ран. Должно подойти. Он проходит мимо ванной и вспоминает о грязной одежде. Закидывает все, кроме курток, в стиральную машину. Слушает короткую мелодию включения и возвращается в гостиную. Кёнсу выключил телевизор и сидит на диване, подтянув колени к подбородку, смотрит в черный экран и думает о чем-то своем. Чонин думает, что До похож на воробья. Может, по ночам он обращается в птицу, долго летает по лесу, а потом опускается на ветки и сидит, а сосны отражаются в его темных глазах. – Пойдем, – зовет Чонин, помахивая тюбиком. Кёнсу отмирает и идет в спальню. Ким сначала собирается сказать, что если До хочет, то он ляжет в комнате отца, но понимает, что это глупо. Они делили место под соснами, место под душем, а значит, смогут разделить одну кровать. Кёнсу спускает штаны и ложится на живот, утыкаясь лицом в подушку. Чонин наносит мазь между его ягодиц и осторожно проталкивает небольшое количество в задний проход. Кёнсу дергается, но терпит, не издавая ни звука. Чонин прячет тюбик в тумбочку, а когда поворачивается, то видит, что До уже успел натянуть штаны и перевернуться на спину. Кёнсу смотрит в потолок и зевает, вытягивая руки над головой. Рукава толстовки снова съезжают вниз, обнажая острые локти. Чонин замечает, что с одной стороны брюки натянуты не до конца, и можно увидеть тазовую косточку. В горле скребут сухие иголки, мешая дышать. Чонин поддается порыву и залезает на кровать, нависая над Кёнсу, подминая его под себя. До смотрит пристально и серьезно. Он не боится и ничего не говорит: он ждет. Чонин наклоняет голову и целует его. В первый раз. Он трахнул До Кёнсу, он держал во рту его член, он вылизывал его пупок, а поцеловал только сейчас. И это – реальность. Чонин не считает поцелуи чем-то особенным, но особенным оказывается Кёнсу. Кёнсу, которого было нельзя целовать и трахать, потому что он – проклятый мальчик, призрак бесконечного леса. Но Чонин нарушает запреты. Засовывает язык в податливый рот, и его ведет от горячей влажности чужих десен. Чонин не умеет быть нежным, поэтому Кёнсу скоро начинает задыхаться, а на его губах выступает кровь. Ким слизывает капли с привкусом смерти. В воздухе то ли ощутимо пахнет соснами, то ли Чонин окончательно сошел с ума. Кёнсу тяжело дышит под ним, и Ким понимает, что лег на него, вдавливая в матрас. Прежде чем отстраниться Чонин успевает почувствовать, как в его груди будто бьются два сердца. И снова приходит страх. Чужое сердце – это ответственность. Чонин не умеет быть ответственным. – Что с моей одеждой? – вдруг спрашивает Кёнсу. И Киму на мгновение кажется, что До хочет уйти. – Всё, кроме курток, в машинке. Я думаю, их лучше попытаться почистить вручную: они долго сохнут. – Мама сказала, что я должен зайти утром за учебниками и переодеться в школьную форму, – говорит Кёнсу, и в его голосе звучит беспокойство. – Мы проспим и никуда не пойдём, – говорит Чонин, откидываясь на свободную половину кровати. – Завтра почистим твою куртку, и я отвезу тебя домой. Твоя мама будет сильно ругаться? – Нет. – Тогда не волнуйся. Кёнсу резко садится в кровати и поворачивается к Чонину. Он смотрит на него, словно хочет что-то спросить, но не решается. Мать, понимает Ким. Он подумал про мою мать. – Я живу с отцом, потому что моя мама умерла два года назад, – просто говорит Чонин. Кёнсу молчит. Слова сожаления или утешения не звучат в комнате. Кёнсу поднимается с кровати, выключает свет, а потом возвращается и прижимается к Чонину, опуская голову ему на грудь. До засыпает быстро, а Ким смотрит в темноту, и внутри у него все скручивается в тугой узел, который комком падает в желудок и вызывает тошноту. Чужая голова на груди кажется невероятно тяжелой. Чонин осторожно выпутывается из объятий Кёнсу и уходит спать на диван в гостиной. Чонин не умеет любить.