Разряд!

2-е Урожая.

      Па всегда говорил, что мне обязательно нужно продолжать писать, раз у меня получается. Понятия не имею, почему я это вспомнил именно сегодня. Может, потому что планирую уйти.       Впервые мне не о чем сказать бумаге. Обычно я записывал сюда любую мелочь, а теперь я словно опустошён. Впрочем, почему "словно"? Мама с па… месть бессмысленна, продолжить жить здесь я не смогу. Пора уходить. (несколько страниц вырвано или залито чернилами)

17-е Урожая.

      Итак, день сегодня необъяснимо солнечный и тёплый. Если бы мне сказали, что тому виной вроде как царствующее сейчас в природе лето, я бы посмеялся тому глупцу в лицо! Лето в этих краях имеет привычку глядеть одним глазом из-за Высокого Хротгара на снежные пустыни Истмарка, после чего, беспечно махнув лучистой рукой, уходить на свои любимые Саммерсетские острова.       Да, день солнечный и тёплый, меня приняли в Винтерхолдской таверне, как давнего доброго гостя (и, судя по пыли на здешних столах и посетителях, единственного). Еда здесь, конечно, навевает воспоминания о подачках сердобольных секретарей, что сидели в конторах Имперской торговой компании в моих родных доках, но всё же лучше, чем ничего.       Одна добрая женщина в облезлом шерстяном плаще рассказала будто случайно, что пришлому путнику неплохо было бы зайти к торговцу мелочами, может, там найдётся что интересное. О, добрая душа, вы ещё не знаете, какие интересные мелочи найдутся у меня для торговца!       Словом, когда я выложил перед той престарелой торговкой всё то, что не продал в Виндхельме, нашёл по дороге, выудил из желудка сороки, содрал с волка и стащил из лагеря бандитов, она только раскрыла пару раз рот, как какая-то невообразимо симпатичная рыба-убийца, потом извлекла из него некие нечленораздельные звуки, да посмотрела на меня в таком отчаянии и ужасе, словно я ей на прилавок положил голову её собственного горячо любимого сыночка. Я сказал, что цену ей сбивать не обязательно, потому что я готов отдать всё это барахло задарма, лишь бы освободить дорожный мешок. Она вроде успокоилась, но пока не забрала все безделушки (среди которых весьма критично осмотрела беличью шкурку, чья почившая владелица, видно, болела лишаем, рахитом, а после смерти служила презабавной мишенью для слепого лучника), не переставала подозрительно на меня посматривать. В итоге я выручил даже больше монет, чем предполагал: чудесную сотню золотых. Мокрых, плесневелых и грязных. Видно было, что более чем двадцать монет она не давала ни одному своему посетителю (и то в качестве сдачи, уверен), а эти несчастные септимы вовсе откладывала на чёрный день.       Ну что за глушь... А раньше был город государственного значения...       Так. К вечеру собираюсь идти на мост Винтерхолдской Коллегии. Местные говорят, волшебники кого попало не пускают, испытывают прямо под входными воротами. Надеюсь, очень надеюсь, следующая запись будет пропитана запахом энергетических источников Коллегии, тайн и волшебства... (сюда были вложены эти небольшие листочки)       Хозяин таверны похож на старую, громадную корягу: сухой, покрывшийся сединой-мхом, с трескучим громким голосом и внушающим уважение возрастом. У него жёсткие, огрубевшие от труда руки, которые также напоминают два могучих корневища, крепких и древних.       Я с опаской взглянул ему в лицо, потому что боялся, что очередная сухая ветка выцарапает мне что-нибудь. Хозяин имел лик, всем своим существом стремящийся уползти вниз, захватив с собой нос, веки, уши, губы и все морщины, оставив только голый череп с глазами. Они у тавернщика были голубыми, до того жидкими, будто хотели затопить зрачок, уже итак подёрнувшийся плёнкой.       Удивительно, как его одеревеневший скальп сохранил на себе волосы, но они были, и были они длинными и белыми, как росчерк молнии, сухими, как солома, и редкими, как деревца в пустыне Алик'Ра.       Магазинчик отражал натуру торговки мелочами лучше любого описания, данного гениальнейшим художником всех времён.       В одном углу дымили пробирки алхимического стола, который, вопреки всем правилам безопасности, был завален огромным количеством ингредиентов и препаратов. Вокруг стола были подвешены вынутые из ножен, затупившиеся мечи, алебарды с обломанными ручками, вёдра с дырявыми днищами и пучки сушёных трав, названия которым даже если бы я знал, то не вспомнил – так облезли и поломались несчастные растения.       Под лестницей, на вид такой же надёжной, как многочисленные конторы ростовщиков в столичном порту, громоздились ящики и бочки, источавшие аромат погубленных надежд и фруктов.       Но более всего был обременён нелёгкой ношей камин, а точнее – каминная полка. Эта узкая полоска дерева, прибитая к закоптившимся камням кривыми гвоздями, стоически выдерживала натиск книг, промочившихся и обсохших до неприглядных волдырей на страницах и кожаной обложке, свечных канделябров, проржавевших до подставок, столовых приборов, вросших в те места, куда их положили многие годы назад, мелких безделушек и украшений, а также своеобразного чучела зайца, с которым впору было вести светские глубокомысленные беседы, ибо это было единственное здесь почтенное существо, которое молчало и выглядело умным. Впрочем, это не отнимало того, что сделал чучело явно сумасшедший таксидермист с полным набором заболеваний, поражающих моторику рук.       Огонь, мерцающий за щербатой каминной решёткой, как-то неуверенно оглядывал комнату. Его рыжий глаз смотрел на каминный коврик (я тешил себя надеждой, что эта тряпочка – именно он) и кусочек скрипучего дощатого пола с опаской, словно бы за неосторожный взгляд его могли потушить на веки.       Стойка скалилась выбоинами и недостающими досками, приветствовала бедными увядшими букетами горноцвета в не менее бедных и увядших вазах, предлагала посмотреть на израненные кинжальчики и ножи и, судя по всему, на гордость магазина: изящный золочёный лук, такой невинно новенький и блестящий среди своих закопанных в пыли соседей. Видимо, этого красавца тут оставил в залог очередной пилигрим, в сердце поражённый меланхолией городка и затосковавший за очередной кружкой мёда...

18-е.

      О Азура! Владычица, чем я прогневал тебя?!       Ну почему, почему эта женщина с приятным голосом и отвратительным, неотступным характером принялась просить меня наколдовать огненный плащ, когда я свечу зажечь не в состоянии?!       Сколько бы не уверял я её, что я силён в других школах, она просила меня о треклятом плаще и твердила, что это простейшее заклинание. Простейшее!       Пусть Боги будут благосклонны к этой девице, свою работу она исполняет прекрасно. Настолько прекрасно, что я сижу в той же самой таверне, за тем же самым столом, пропахшем тухлым мёдом и сырым хлебом, и слушаю уже трёхсотый раз за вечер треклятого "Рагнара Рыжего"!!       Ладно. Ладно.       Я выпутаюсь. Па говорил, я всегда из всего выпутывался, даже из безупречных бравильских рыболовных сетей.       Здесь, в комнате напротив, живёт маг, о котором мне говорила жрица Азуры... Числа десятого. Не помню... Да, и маг этот, по её мнению, должен что-то знать об уникальном артефакте нашей Принцессы. Я пытался заговорить с этим господином раньше, но он был занят какой-то весьма нервной работой, потому решительно не обращал на меня внимания. Хотя, смею предположить, он просто не заметил меня с высоты своего великаньего роста. Как меня не раз уже не замечали.       Подойду к нему завтра. (сюда были вложены эти небольшие листочки)       Самым замечательным в ней был голос: преисполненный власти, многовекового холода ледников, недостижимой грации грозных владык, он разил острозаточенным копьём в самые недра души. И какой бы её собеседник ни был зарвавшийся, прыткий, вёрткий и храбрый, это копьё никогда не промахивалось.       В своём длинном белоснежном плаще, отороченном песцовым мехом, она виделась мне вытесанной из мрамора, и казалось, порывы ветра, так яростно трепавшие мой плащ и срывавшие с меня капюшон, не решались даже всколыхнуть полы её одеяния.       У него была форменная мантия члена Коллегии и эта дурная привычка не снимать капюшона даже в помещении.       Сколько бы я ни старался разглядеть его, он неизменно прятал своё лицо в тени капюшона и бормотал под нос фразы с таким нагромождением речевых оборотов и конструкций, что мои записи показались бы ему сочинением малолетнего ребёнка, только научившегося разборчиво писать буквы.

19-е Урожая.

      Этого доброго господина зовут Неласар, и он раньше состоял в Винтерхолдской Коллегии. Но рок распорядился его жизнью совершенно несправедливо, потому теперь господин Неласар вынужден обитать вне стен Коллегии и охотиться на Звезду Азуры. Он объяснил, что как раз вчера "соединил последние нити многолетнего расследования", потому так неохотно говорил со мной.       Так вот, г-н Неласар оказался настолько рад моей готовности пойти хоть на край света за Звездой (хотя, конечно, не выказал этого никоим образом, такого существо его родичей), что без обиняков разъяснил мне, где, куда и как добраться до Глубин Илиналты. Там, по его уверениям, должна была быть Звезда или хотя бы следующая зацепка его расследования длинною в полжизни.       Надо ли говорить... писать, что я согласился на это дело. Решился выйти через пять-семь дней, а пока разузнать, что интересного могут мне предложить окрестности оказавшейся для меня непреступной Коллегии. В конце концов, я имел сомнительное счастье убедиться, что если сюда и доходят добродетельные путники или паладины, то в окончательно отмороженном состоянии, в коем могут только потреблять бочонки тёплого мёда, спиваться под гнётом меланхоличной атмосферы разрушенного Винтерхолда, да оставаться тут в качестве постоянных посетителей единственной на город таверны, чтобы обеспечивать её хозяев хлебом и исправно собирать пыль.       Один красно-синий, как кафтан богача, господин, увидев меня, видимо, вспомнил, что говорили об отношениях между моими родичами и лошадьми немногочисленные приезжие, и незамедлительно прилип ко мне с просьбой купить кобылку. Жилистую, сочную, молодую кобылу, которую он заколол бы сам, да ему жена не разрешает. Я посоветовал ему в таком случае заколоть жену, потому что кобыла с описанными характеристиками подошла бы доброму господину куда больше его нынешней пассии. Однако господин меня не понял и просто отошёл подальше с молитвами, обращёнными к своим Богам.       Подумав немного, я вернулся к нему и спросил о лошади. В конце концов, я давно хотел попробовать конины, а деньги у меня впервые за столько дней в карманах водились. Господин из красно-синего превратился в равномерно бордового, заговорщицки подмигнул мне и повёл прочь из таверны.       Только предки знают, какими неведомыми, холодными, жуткими и скользкими тропами мы шли к этому господину. Я бы сломал ноги во всех возможных и невозможных местах, если бы не мои призрачные питомцы, заботливо подставлявшие свои спины и лбы. Какой-то особенно невезучий из них даже свернул себе шею по дороге, и когда мой благоразумный господин проводник соизволил обернуться, услышав треск уходящего домой призванного помощника, он снова поменял цвет. На этот раз очень резко (я, право, испугался этому) стал белым, точно приевшиеся уже сугробы Истмарка.       Насилу я его убедил, что мои питомцы безопасны и подчиняются только моим корыстным желаньям, но поздно понял, что сболтнул лишнего. Да, мой пугливый проводник с величайшей осторожностью вёл меня остаток пути.       Его милая крепкая жена (клянусь, такая же крепкая, как их дом, единственный на крутом отшибе, чьи подступы лизало ледяное море) выскочила наружу, как только заметила нас. Весьма и весьма внимательно оглядела меня, особенно остановив свои блестящие рыбьи глазки на моих собственных глазах и, видимо, приметила мой цвет кожи. Жёнушка доброго господина наградила меня самым тёплым приветствием, на которое было способно её простое крестьянское сердце (что-то вроде "твою ж ..., тащить всякой сброд к дому... чо зенки вылупил, серожопый?", но всех тонкостей её оригинального высказывания уж не припомню), после чего вместе с мужем провела к лошади.       Быстро я понял, что представления здешних жителей о жилистых и сочных кобылах разительно отличались от моих собственных. Лошадь, которую они обменивали на неприлично большую сумму золота, стояла на изящных четырёх косточках-ножках, вздымала остренькие, что альтмерские скулы, бока, махала жиденьким чёрным хвостом, и смотрела на меня такими преданными мокрыми глазами, словно бы умоляла поскорее заколоть её и не мучать более ни мгновения.       Мама всегда говорила, что этот щенок – последний в нашем доме, и что терпеть она не может этих плешивых созданий. А потом возилась с ним, точно с младенцем. И с многими другими псами, которых я приносил подмышкой до этого щенка, и после. Не смогла во мне мама воспитать важного качества в этом суровом мире – пожалеть и забыть...       Ну да, ещё я не решился её сожрать. Хотя она так расставляла ноги-ветки на гололёде, будто сама спешила на растяжку кожевника. (сюда были вложены эти небольшие листочки)       Господин продавец в первую же минуту нашего знакомства напомнил мне творение невменяемого мастера чучел, которое я видел в магазинчике мелочей. Те же остекленевшие глаза, выпученные так, что начинаешь беспокоиться, что они как-нибудь выпадут; тот же скукоженный нос, в котором мать-природа будто булавкой проделала дырки, чтобы её не самое удачное создание хотя бы имело шансы выжить; та же плешивая голова с волосяным покровом неопределённого серо-коричневого цвета; те же конечности с вырванными коготками и худощавыми сухими пальцами…

20-е Урожая.

      Это копытное отродье ест, как не в себя. Скорее, как за целую Имперскую конницу и парочку пеших легионов. Разорюсь на ней, если не пойду южнее, к ведьме не ходи, разорюсь.       Разорюсь.       Потолковал сегодня с г-ном Неласаром, как говорят здешние бравые воины, заросшие бородой по самые брови, для закрепления дружбы. Оказался неплохим, в сущности, мером, я не нашёл в нём даже той доведённой до автоматизма привычки обращаться со всеми окружающими, как с деревянноголовыми извозчиками, которую, как считал ранее, впитывают маленькие высокие эльфы ещё с молоком матери.

21-е.

      Никогда.       Ни за какие коврижки.       Ни       За       Что.       Не пить больше алкоголя.       Сейчас девять часов вечера, и я только достаточно отогрел руки, чтобы ровно держать перо и мало-мальски следить за чистотой листа. И я не помню решительно ничего из того, что происходило весь остаток вчерашнего дня и сколько я пробыл в овощеподобном состоянии днём сегодняшним. Но, если судить, какой плотной ледяной коркой покрылась моя филейная часть, больше всего времени сегодня я провёл во сне в недрах восхитительно белого и глубокого сугроба неподалеку от городских ворот.       Помню только, что у меня в голове точно поселился рой диких пчёл... Или даже самых свирепых в мире диких дятлов. Как я полз до своей комнаты в таверне и как громогласно смеялся хозяин, когда я заходил внутрь. Мои мольбы смеяться потише его веселили ещё больше.       Мне дали широкую миску с водой, чтобы поглядеть на себя в отражении и пресечь последние мои порывы вывернуться наизнанку прямо на пороге.       Это был не я.       Или я.       Так до сих пор и не понял.       Но тот юноша был некоторыми чертами похож на меня. В остальном - нос, пересечённый широкой царапиной, навевающей мысли о встрече с горным саблезубом, опухшие глаза, большие, как два кулака среднестатистического норда, лоб и щёки, исчерченные вульгарными, забавными по мнению малолетних хулиганов, надписями и рисунками, забавные, стоит признаться, многочисленные миниатюрные хвостики на голове, любовно перевязанные каждый розовым бантиком, – всё это не могло принадлежать мне. Что ж, всем свойственно ошибаться.       Неласар нашёлся многим позже, правда, внешний вид его даже у меня, удручённого и разбитого, вызвал искренний смешок.       Он, как и я, не помнил решительно ничего, что могло бы бросить свет на вчерашнюю ситуацию, но, опять же, как и я, Неласар был уверен, что в таинственных деяниях замешаны мы оба.       Наши глубокомысленные, не лишённые философских бесед и ностальгических перерывов потуги всё вспомнить прервала любезная немолодая уборщица. Она, весьма энергично для своих почтенных лет размахивая мокрой тряпкой, сначала обложила нас отборнейшими, исконно нордскими выражениями, и только потом перешла на всеобщий язык. Иногда, от переизбытка чувств, конечно, в её рассказе проскальзывали преинтереснейшие выражения.       Да, она поведала нам поразительно фантастическую историю наших собственных приключений, которые, я сомневался, что могли уместиться в один вечер, и, в чём сомневался более всего, могли произойти на практике вообще. Но неопровержимые доказательства в виде разбитых бочонков эля, занимательных снеговиков, стоявших посреди дома несчастной торговки, воткнутых в крышу ярлова дома вилок, стражника, который только заметил нас с Неласаром на горизонте и зарылся в снег, кур в ожерельях из капустных листьев, чьих-то сапог, аккуратно прибитых к стене дома кузнеца, и многих других неординарных вещей... Они дали нам понять, что вечер прошёл настолько незабываемо, что наши сознания, дабы сохранить своим обладателям рассудок, предпочли их забыть.       Весь день мы разбирали нашу с Неласаром внеплановую выставку прогрессивного искусства, и в процессе так хорошо сработались и крепко сдружились, что решили провести вместе ещё один вечер, но теперь за чашечкой горячего чая.       Да. И вот, когда луны уже высоко взошли над нашими головами, мы закончили дела и наконец присели отдохнуть. Хозяин таверны сам принёс нам чаю, и сказал, что никогда в жизни не смеялся так громко и свободно, как от наших выходок. Я заметил, что здоровый смех продлевает жизнь, и хозяин ответствовал, что он, в таком случае, нахохотал себе ещё лет двести.       Позже подошла внучка хозяина, горячо поблагодарила меня за питомца и подарила крепчайшие для девочки её возраста объятья. На мой вопрос об имени для питомца, она, со всем присущим её возрасту простодушием, притащила к нам в комнату здоровенного полулысого злокрыса с амбре из перележавших на свежем воздухе овощей и овощей, уже явно кем-то переваренных, и объявила, что назвала его Милашка. Милашка дружелюбно осклабился нам своим единственным зелёным зубом в ответ на приветствие.       Когда Милашка и его владелица ушли, в комнату к нам решилась скользнуть торговка мелочами, посчитавшая своим долгом сказать спасибо за то, что её гвоздодёры и сборы успокаивающего чая наконец кому-то понадобились, и всё не без нашего вмешательства.       Во всяком случае, я нашёл хорошего друга.       И понял, что алкоголь расширяет мою способность творить необъяснимые чудеса без использования магии настолько, что одной этой способности становится достаточно для попадания в небезызвестный Блисс.

22-е Урожая.

      Боги, я же забыл про мою изящную лошадку! Право, вчера, под полночь, я только и вспомнил о её существовании, сорвался посмотреть, как там она, но очень скоро хозяин мне донёс, что трусливая моя кобыла сбежала ещё в начале наших с Неласаром похождений.       Однако мы слишком устали, чтобы пуститься на поиски сей же час, потому легли спать.       Мы искали её сегодня, и в скитаниях набрели на некую древнюю гробницу. Нас упрямо не хотели впускать внутрь, но, когда Неласар показал свою потёртую мантию члена Коллегии, и весьма тонко вступился за меня, как своего личного чернорабочего, нас, поколебавшись, впустили на раскопки.       Что ж, могу сказать, что мы остались довольны своей небольшой прогулкой среди копошащихся в многовековом снеге и льде трудяг-студентов. Неласар, правда, неохотно выказывал желание заговаривать хоть с кем-то, даже теоретически имеющим разум. Эти же индивидуумы, в свою очередь, были расположены к беседам и невероятно рады оторваться от, несомненно, общественно-полезной, но наскучившей им работы. Я поспрашивал у трудяг насчёт некоего скелета, обтянутого лошадиной соловой шкурой, который, возможно, пробегал где-то поблизости вчера или позавчера. На меня долго и пристально смотрели, прежде чем изрекли, моя ли это питомица. Как только я ответил утвердительно, на меня обрушился поток мне непонятных, но очень возмущённых фраз, трудяга схватил меня и поволок в самое сердце раскопок.       Там нас встретил престарелый господин, седой, как облако, и такой же тихий, потому что я не понимал решительно ничего из того, что он говорил. А он так много говорил, что я даже успел испугаться, не пересказывает ли он подробную историю всей моей жизни, прежде чем открыть врата в загробный мир.       Но старик замолчал и провёл нас с бессловесным Неласаром (он почему-то выглядел, словно немой фантом или призванная мною случайно сущность из другого мира, так безропотен и тих был мой долговязый товарищ) к тёмной щели, образованной двумя исполинскими глыбами льда, наскочившими друг на друга. Я свистнул в иссиня-чёрную пропасть ради веселья, и был поражён, услышав оттуда жалобное фырчание.       Почтенный господин поведал нам, что моё "сумасбродное животное" ворвалось на территорию, разнесло драгоценные старинные кувшины, погребальные урны, перевернуло один немаленький гроб и забилось в щель. Я, видно, должен был пообещать, что возмещу ущерб, ведь вроде как ответственен за мою тонконожку, но возразил, что кувшины и урны и так были поломаны беспощадным Временем, а один мертвец, удручённый разорением последнего земного пристанища его мёртвой оболочки, сам придал своему гробу вращательное движенье.       Я спросил у Неласара, может ли он вытащить лошадь с помощью каких-нибудь своих хитростей, но мой друг наотрез отказался колдовать в присутствии членов Коллегии. Он отчего-то опасался промёрзших до костей, укутанных в семь меховых плащей колдунов, но да я не стал его уговаривать.       Вначале я выманивал лошадь зимними цветами, обильно произраставшими в каждой миниатюрной клумбе Винтерхолда. Потом мешочком сахара, который оказался у Неласара. Когда все лакомства иссякли, я принялся уговаривать животину, точно она была моей старой подругой, которая, находясь в беспросветно бедственном финансовом положении, никак не хотела соглашаться брать у меня деньги в долг.       Не думаю, что я когда-либо называл и ещё назову кого-то из смертных такими ласковыми словами. Кобыла побывала принцессой, королевной, милой девочкой, доброй и нежной госпожой, храбрейшей и самой находчивой представительницей своего рода, она была уверена, что все её предки бесконечно горды такой преемницей, и что они, безмятежно пасясь в своих лошадиных послесмертных кущах, взирают на неё ласково, и покровительствуют ей, как достойному потомку.       Не знаю точно, какая часть моих увещеваний заставила кобылу поверить в мои благие намерения, но она вышла из щели, её голова высунулась, только чтобы схватить мой шарф зубами и решительно не отпускать до самой своей кончины. Конечно, за то, что она позарилась на фамильный шарф, я мог устроить ей кончину преждевременную и яростную, но быстро понял, что лошадь лишь боится и желает неотступно следовать за мной, как за единственным в округе источником тёплых слов, раздающихся в её адрес.       Мы привели кобылу домой, где она снова съела такую порцию сена, словно жила последний день.       Об этом я, к слову, теперь задумывался серьёзней и чаще. (сюда были вложены эти небольшие листочки)       Если бы я прямо перед ним достал журнал и стал бы туда записывать все свои мысли по поводу его внешности и повадок, он бы и ухом не повёл, пока не закончил бы свою тираду. Он не распинался, не махал в исступлении руками и не кричал на нас. Наоборот, говорил он тихо, поучительным и укоризненным тоном, так что будь я его учеником, непременно устыдился бы своими поступками.       Старик был облачён в меховой плащ, сверху до низу покрытый жёсткой ледяной коркой, потому возникало ощущение, что передо мной некий рыцарь королевской гвардии в отставке, который, чтобы потешить своё честолюбие, на каждый выход в люди одевается в свои парадные сталгримовые доспехи.       Трудно было определить, действительно ли его усы, борода, ресницы и брови были седыми, или таковыми их сделал иней, прочно укоренившийся на лицах всех здесь присутствующих... Но лицо у него было хоть и похоже на большой треснувший камень, почему-то не внушало ничего, кроме доверия и непонятного мне уважения. То есть, я понимал, что возраст следует уважать, но я не понимал, почему именно этого старика я искренне понимаю и без возражений принимаю его право судить о мире с высоты своего жизненного опыта. Может, это был отпечаток магии очарования, которую он часто использовал или преподавал вместе с другими чарами школы Иллюзии, может, это был природный шарм, а может, я сам настолько устал от собственного недоверия ко всем и каждому, что...       Словом, в старике что-то было. Если я ещё попаду в Коллегию, в первую очередь постараюсь узнать получше именно его.

23-е.

      Многие сегодня непомерно суетятся. Каждый, кому не лень, поспешил доложить мне, что скоро праздник, и повозка до столицы прибудет сюда со дня на день.       Впрочем, меня мало интересовали здешние традиции проведения увеселительных мероприятий, потому я решил сегодня отдохнуть и обойти город вдоль и поперёк.       Винтерхолд навевал странное ощущение безнадёги и отчаяния своими перекошенными, покинутыми домиками, чьи крыши и стены обрушились и были разобраны добросовестными гражданами, заботящимися о чистоте улиц, на собственные нужды.       Всё здесь носило отпечаток Обвала, ужасного явления, которое выкорчевало огромный город в одночасье, как молодое деревце, и которое, словно бы имея плохое чувство юмора, почти не тронуло Коллегию, стоявшую на хрупких, на первый взгляд, длинных каменных столбах, которые напомнили мне ножки моей лошади.       Даже необычайно солнечная погода не могла развеять беспросветный туман упадка и потерянных надежд, который плотно окутал Винтерхолд. Мне самому становилось тошно, так что хотелось лечь прямо тут, посреди обледенелой дорожки, и тихо умереть во сне.       Не представляю, как люди научились здесь жить после того, что перенесли.       Я дошёл до обрыва и решил побродить у него, пока не окажусь у дома моего старого знакомого – красно-синего господина.       Обрыв был до того крут, будто какое-то громадное чудовище из моих детских снов откусило часть материка и проглотило его, не жуя. Сильные морские волны набегали на скаты обрыва, обиженно шипели и отступали. Воздух стал невыносимо влажным и холодным, а редкие морозостойкие птахи, истошно орущие у меня над головой и над морем, стали ещё громче.       Тогда я размышлял, может ли этот городок надеяться на лучшее. Надеяться на беспощадные Время и Судьбу, на молодых, что горели бы желанием восстановить старую столицу своих предков, на старых, что помогли бы им по мере сил и возможностей, на хладнокровных, закрытых волшебников, чьё благотворное вмешательство не осталось бы без вознаграждения.       Успею ли я увидеть Винтерхолд таким, каковым он описывается в старых книгах и каким рисовался на хрупких теперь, пожелтевших картах, прилагавшихся к путеводителям по провинции?       Когда дом разноцветного господина подмигнул мне маленьким тёмным окошком из-за высоких сугробов, я свернул на другую тропинку и направился в город.

24-е Урожая.

      В полдень приехал извозчик из Солитьюда. Кое-кто из местных (а именно – дородная госпожа с лисьим меховым воротником, внучка хозяина таверны, ужасно расстроенная, видимо, оттого, что ей не разрешили взять с собой Милашку, большой и прямоугольный господин с лицом, похожим на каменную глыбу, и невероятно повеселевшая торговка мелочами) забрались в телегу и слёзно попрощались с родными.       Я решил проехаться до Столичного тракта, а там спрыгнуть с телеги, да пойти на поиски одного места, о котором мне все уши прожужжали постоянные посетители таверны, те самые, выполняющие функцию пылесборников.