камни и море.

почему-то так выходит, что выпивают они вместе с хосоком и происходит это на вполне себе регулярной основе. просто на этот раз хосок внезапно – слишком внезапно – говорит – – ты красивый. без всяких ‘ты мне нравишься’ или на худой конец ‘я тебя хочу’ – юнги смотрит на него мутными глазами и отвечает что-то, но хосок не слышит. слишком громкая музыка, а они пьют всю ночь. хосок улыбается все добрее и повторяет – как заведенный – свое ‘ты красивый’, а юнги банально замечает между – друзьями – нагловатый оскал намджуна – и как он вообще попал в эту тусовку – он пробирается сквозь толпу и улыбка у него становится мягкая и – слишком – счастливая – пялится в свой телефон и строчит что-то на ходу. сокджин, которого юнги авансом ненавидит. у юнги стискивает что-то в груди – он не пытается – как хосок – смехом вытолкать камни – просто что-то щелк! и выключается. хосок следит за его взглядом и тоже усмехается – дыры в груди есть не только у юнги. хосок на полу – юнги на диване. юнги уже достаточно набрался, чтобы не выискивать намджуна голодной собакой, а пялиться на профиль хосока, который в ярком свете лампы какой-то – ну, очень красивый. и эта довольно странная мысль мягко перекатывается в голове – сосредоточенный хосок, хосок, который хреново спит по ночам и постоянно пашет, хосок который слишком неуверен в себе и, кажется, окончательно потерялся. они с хосоком – опять-таки очень внезапно – целуются – до боли и сталкиваются зубами. ему нечего сказать. хосок тоже не слышит. музыка громкая не только здесь. наутро хосок перецепляется через чье-то тело на пороге кухни – тело оказывается чжонкуком, которого по-хорошему вообще здесь быть не должно, потому что мелкий – и на автопилоте рулит к кофеварке. за столом обнаруживается очень опухший мин юнги – глаз совсем не видно и темные тени в уголках губ. он взглядом гипнотизирует стену, вцепившись рукой в черную кружку. его пальцы – очень тонкие и – слишком – бледные на этом черном фоне. хосок медитирует на пальцы юнги, а юнги втыкает в разрисованные кем-то обои. в какой-то момент тишины становится – слишком – до боли много. хосок не может долго находиться в помещениях, где слишком много тишины. он тянет тихое – – эй. юнги поворачивает голову. сидит на шатающемся стуле в дурацком вылинявшем свитере, который когда-то был скорее всего голубым или синим – сонный и смешной. он тонет в этом вылинявшем светлом и зевает. – почему ты тут сидишь? и вопрос в общем-то так себе – на троечку в лучшем случае – юнги кривится, прихлебывает холодный кофе и хмурится. ему не улыбается отвечать на дурацкие вопросы хосока, который все еще немного мудак. – чего ты ждешь? вновь спрашивает хосок, не надеясь, впрочем, на ответ. юнги вздыхает – – просто хочется, чтобы эта долбанная тоска свалила в отпуск. и улыбается. не скалится – нет. простая – очень человеческая, мягкая улыбка на лице такого чернушника, как мин юнги смотрится несколько дико. хосок некоторое время смотрит, а затем подходит и обнимает со спины – и руки у него худосочные и холодные. юнги смотрит в окно – холодное, промозглое утро и сам он – влага и холод. вот только там – за стеклом – есть хотя бы немного людей, у которых еще жизнь по венам. юнги туда не хочется. для юнги это все – теперь уже – лишнее. а хосок опять греется об это – вылинявшее, об это – светлое. его тоска – кажется – тоже спит сегодня.